Спящая красавица

      Давно прокричали: «Гасить огни!», и жирная смоляная ночь наползла брюхом на древний город. Париж помнил многое - и кельтов, и римлян, и ужасы междоусобицы, и отголоски недавней войны. Жителей до известной степени уже нельзя было ничем удивить. Но обитателям домов, окружавших собор Нотр-Дам, было что рассказать. О всполохах алого огня на вершине Северной башни или о чудовищном звонаре Квазимодо, который любил с невероятной ловкостью передвигаться по крыше Нотр-Дама. Честные горожане шептались, что чернокнижник, обитавший в соборе, плохо кончит, а были и те, кто прямо желал архидьякону познакомиться с вязанкой сухого хвороста и милостью толпы. Но с некоторых пор огонь перестал появляться в маленьком окошке, а чудовищный Квазимодо уже не грел в лунном свете свои горбы, пугая беременных женщин и маленьких детей. Оба куда-то на время исчезли, и тут впору было бы вступить в разговор другим горожанам, населившим таинственный Двор чудес, ибо им тоже было что рассказать. Но на счастье архидьякона и его воспитанника арготяне умели хранить молчание.       Начнем с того, что честные воры, проститутки, бродяжки, профессиональные нищие и мошенники всех сортов, после тяжелого трудового дня желавшие вкусить мирного сна, были лишены этой возможности. Потому что стоило начаться часу быка и по окрестностям Двора чудес разливалось дивной красоты пение. Звучный баритон с легкой волнующей хрипотцой наполнял затихшее пространство новым смыслом. Человек пел о своей любви на разных языках, выбирая для этого самые чувствительные баллады. Не раз и не два рассерженные мужчины подумывали разобраться с полночным исполнителем, но их женщины дикими кошками вцеплялись в одежду своих спутников и с шипением обещали отрезать тем все выпирающие части тела, если они тронут певца. Ибо женские сердца полностью были на его стороне, да и нам ли их винить, когда нежная мелодия в соединении с чарующим голосом творили волшебство. Старухи утирали слезы, молодые женщины вздыхали, томимые сожалениями о первой любви. Мужчины ворчали, затыкали уши и пытались уснуть, кое-кто для ума поколачивал свою вторую половину, но делал это без всякого энтузиазма, словно испытывая неловкость осуществлять свое право сильного под звуки очередной серенады. Женщины продолжали вздыхать, не понимая, какого дьявола нужно этой цыганке? Дети улыбались во сне.       А мужчина подобно соловью изливал в песне накопившуюся нежность, ему вторила неумелая лютня. Всё, о чём он просил свою жестокую возлюбленную — это немного сострадания к своим мучениям. Звонарь Квазимодо влюбленными глазами смотрел на поющего, не забывая, однако делать устрашающие гримасы лютнисту. Тот старался как мог, признаться честно, сделка, которую он заключил с этими двумя, уже не казалась ему такой выгодной. Голосовые связки и легкие исполнителя были такой силы, что их хватало почти на час непрерывного пения, за это время пальцы бедного Реми начинали спотыкаться о струны и неметь, он был не самым искусным лютнистом. Но архидьякона это мало заботило, он продолжал исполняться серенады у окна любимой женщины, которая в это время крепко спала. Когда он заканчивал петь, отворялась дверь хижины и показывалась взлохмаченная физиономия Гренгуара. Клод отпускал лютниста и Квазимодо, а сам принимал предложение поэта пропустить стаканчик вина. Позже они сидели в тесной кухне и говорили о поэзии, всякий раз архидьякон надеялся, что она проснется, но этого не происходило. Сны Эсмеральды оберегали грозные силы с которыми не так-то просто было совладать. Вскоре раздавался стук в дверь это был Квазимодо, который проводил лютниста и возвращался за воспитателем. Клод прощался с бывшим учеником:       — Может быть в следующий раз, мессир Фролло, — пытался обнадежить его Гренгуар.       — На все воля Божья, — смиренно отвечал священник.       Утром девушка просыпалась прелестная и свежая как майская роза. Она прерывала Пьера как только тот пытался рассказать о ночной серенаде.       — Хватит, мне мозги пудрить! Вы что сговорились все? — красавица хмурила брови на тонком лице. — У меня всегда был чуткий сон и если бы он и правда приходил петь для меня, я бы услышала.       — Тебе все об этом говорят, почему ты такая упрямая? — не понимал поэт.       — Потому, что они хотят, чтобы я приняла предложение этого вредного старика, тогда бы Двор чудес приобрел покровительство архидьякона. Ну уж нет, если кто-то желает, может сам лечь в его монашескую постель.       — Думаю, после этих серенад желающих обоего пола будет в изобилии, — задумчиво произнес Гренгуар. — И, все же странно, что ты ничего не слышишь.       — Вот, именно, а значит, ничего не было! — отрезала девушка, тряхнув гривой волос.       — Как скажешь, — кротко соглашался поэт.       После скромного завтрака они шли на Соборную площадь работать, хмурый и заспанный лютнист Реми на вопросы девушки отвечал односложно. Они с Гренгуаром обменивались за её спиной недоуменными взглядами и ничего не могли поделать. Странная избирательная сонливость девушки лишала покоя не только поэта, но и несчастного лютниста. Цыганка между тем расстелив под ноги потрепанный ковер, скидывала с изящных ступней старые башмачки и принималась танцевать. Горожане завороженно следили за грацией плясуньи, за взмахом точенных рук, за движением округлых бедер и гибкостью тонкой талии. Её карие глаза призывали парижан поскорее расстаться с лишними грошами, они обещали счастье и удачный день для каждого щедрого зрителя. Гренгуар с поклоном собирал плату. Пока девушка танцевала архидьякон отсыпался после ночных подвигов, проснувшись занимался делами приходов, затем служил в излюбленном «приделе лентяев». Он выстроил свой день так, чтобы как можно реже иметь несчастье столкнуться с ней посреди дня. Ибо в таком случае Клод не ручался за свои действия. Девушка была слишком хороша, прошлой зимой он чуть не организовал её похищение, но вовремя себя остановил. А когда душевные терзания переполнили чашу терпения, то архидьякон повел себя необычно, он вознамерился покорить девушку пением. Но, увы, пока из этой затеи ничего путного не выходило. Может быть, стоит вернуться к плану с похищением?