Всем пока

— Жить я научилась к двадцати двум, — рассказывала Кира Сергеевна. Ого, рано. — Какие-нибудь секретики? — спросил я, поднимая глаза от айпада, в который писал заметки. — И что в целом подразумевается? Полюбили есть устриц? Это была наша вторая или третья сессия, я уже чувствовал себя как дома. — Неа, — просто, как соседский школенок, ответила Кира Сергеевна. — Ну это, понимаете, такое, когда открываешь окно, чтобы вдохнуть апрель. Открываешь, и, ну, чувствуешь его. Апрель. Он заползает в тебя всем: пружинистым тёплым воздухом, пылью с улицы, цветами, влажностью. Я тогда в Англии жила, здесь, может, такое попозже наступает. Но суть вы уловили, я надеюсь. В голове звенит от радости «я есть, я есть, я есть». Было у вас такое? Последнее она спросила строго, мол, лучше бы мой ответ оказался утвердительным. Я молча посмотрел на нее. Наверное, было. Когда Олюшка сказала «Да». И когда с ребятами в лагере ночью сбежали из спальной палаты и прыгали с тарзанки в речку. Я тогда не умел объяснить этот восторг, но, кажется, эта простенькая мантра «я есть, я есть, я есть» как нельзя лучше подходит. Теперь я это понимаю. Я ей все это поведал. — Во-о-от, — назидательно произнесла Кира Сергеевна, подняв указательный палец и поудобнее усаживаясь на стуле. — Так я за что себе в жизни благодарна, это за то, что сумела отчетливо уловить это состояние, облечь его в слова — дала имя, чтобы приручить — и пообещала себе никогда из него не выходить. Мне было двадцать два года, когда я научилась проживать каждую отмеренную мне минуту. По ощущениям, Евгений Кириллович, я живу уже лет двести, не меньше. И не всегда было хорошо, но я понимала, что всё пройдет. Транзиентность — мощь. Я ни с кем не ругалась больше пятидесяти лет… Я перестал печатать. — Вам кажется незрелой такая философия? — усмехнулась она, заметив это. — Евгений Кириллович, в моём возрасте каждое высказанное мной слово проверено и даже уже перезрело. И вы не думайте, я и не собиралась вас ничему учить. Я рассказываю, кто я есть, а вы собираете материал. Если что-то приглянется, то и себе возьмёте на вооружение. Всё. Я был благодарен ей за это и мягко улыбнулся, отпил этого восхитительного чаю, который везде старался найти в соревновательной уже манере, и не мог. — КирСергеевна. А как это не ругались? В конфликте же всегда участвуют две стороны. За себя вы можете хоть сто раз определить линию поведения, но ведь нельзя предвидеть как поведет себя вторая сторона. Я хвалю рациональный, взвешенный подход, но смею заметить, что в жизни все так работает далеко не всегда. Она помолчала, затем сказала: — Слова. Помните, что я говорила про ядерную физику? Все непонятное всегда было можно разобрать на составные части. Предложения, словосочетания, термины. Понять все по-отдельности и затем и вместе. Это работает и в обратную сторону. Любого рода бушующие, болящие, горючие, испепеляющие эмоции всегда можно облечь в слова, которые затем можно поставить в предложения. Это звучит очень противно и назидательно, но на самом деле сложных истин почти и нет. Читали ли вы мотивационные посты в Инстаграме? — Их хочешь-не хочешь не избежать. — Тупо, да? Такое гиперупрощение реальности каждого, кто сталкивался в жизни со сложностями поболе, чем выбор фрапучино в Старбаксе, очень прямо-таки вызывает на заносчивость. Мелкомасштабные Дао дэ дзины и Конфуции, скомпрессованные в квадратную картиночку. И все-таки, в чем они неправы? — Как вы и сказали, своим гиперупрощением… — Это дело вкуса, — возразила она. — Я тоже не люблю полуфабрикатную философию, но если подавить первичное раздражение, возникающее при виде заголовка «10 СЕКРЕТОВ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ» и беспристрастно окинуть взглядом все имеющиеся потенциальные советы, как правило, оказывается, что всё так оно и есть. Просто мало кто по-настоящему им следует, Евгений Кириллович, понимаете? По-настоящему. Пьёшь воду, не чувствуя вкуса воды. Понимаете? Я скоро умру, так что лучше бы вы поняли. Гидратация, кстати, тоже важный пункт. Она явно была чертовски довольна собой. Невозможная. — Допустим. А как тогда следовать всем этим советам по-настоящему? Вы говорите, даже те люди, которые обеспокоены качеством своей жизни и стремятся поправить уровень довольства, часто все равно не могут ничего поделать со своим мироощущением. Механически выполняют советы для счастливой жизни, ничего при этом не чувствуя. И что тогда? Я так, для друга спрашивал. — И вы сказали сложных истин почти нет. Что такое почти? Есть что-либо сложнее поста в Инстаграме в таком случае? Она оправила скатерть. — Году в 2018 — точно не помню — отравили Дмитрия Быкова. Я тогда все его эфиры слушала-заслушивалась. Тогда ещё «Эхо Москвы» работало. — Я делал вид, что понимаю её терминологию. Эхо, Быков. Ага. — Его отравили, но он впал в кому, а когда очнулся, вышел ещё и в эфир. Он сказал тогда, что лёжа в коме, видел бога. Бог стоял на стремянке и украшал цветами и конфетами стены его реанимационной палаты. Понимаете вы, Евгений Кириллович? Нет. Нету. Это ответ на второй вопрос. На первый — нужно хорошо знать себя. Очень хорошо. Нужно честно отвечать себе на вопросы, самый главный из которых — это «чего я хочу». Я, например, всегда была плоха в науках. — Но вы же… — Да-да. — Прервала она меня. — Я всегда была плоха в науках. Я уже говорила. Все, что я когда-либо делала, давалось мне через напряжение и скрип. Но я, блин, хотела строить ракеты. — Она засмеялась и задорно на меня посмотрела. — Я хотела строить ракеты. И когда я нашла в себе силы в этом признаться, проигнорировав страх перед физикой элементарных частиц, когда я честно ответила себе на вопрос — чего я хочу — я попала на свое место. Ну, на мое, понимаете? По форме моего тела. А когда оказываешься на своем месте, слышно апрель. Вкус воды чувствуется. Потому что больше не отвлекаешья на мысли, чего тебе недостаёт; чувствуется каждый божий день нашей восхитительной, ужасной жизни, невообразимо огромной жизни, полной цветов и гноя, хосписов и ярмарок. Реанимации, которую мы должны украсить огромными конфетами и сливами. Она немножко заболталась, но не соврала: жить она точно умела.

***

Что-то в этом всём не давало мне покоя. Она словно бы оплела вокруг меня паутину своим этим чаем, стихами, гостеприимством. Здравомыслием. Мужчина, мужчина, где был её мужчина. Попрощавшись и спустясь в машину, я снова открыл ее инсту. Ну или женщина. Хоть кто-то. Лента запечатлела её с самыми разными людьми в разных местах: прогулки по Кавказским заповедникам, сёрф на Австралийском побережье, daydrinking в маленьких французских городках. Везде-то она улыбалась самою полною улыбкой, и, не знай я её лично, я бы решил, что было в этом что-то наносное, по типу дружелюбия телевизионных дипломатов, когда они вместе с макияжем и микрофонами навешивают на себя еще и притягательные гримасы. Но я знал, каждая такая фотография лучилась простым «я есть». Вопрос с партнёром все так же оставался открытым. — То есть вы совсем счастливый человек? — спросил как-то раз я, когда мы прошаркивались по парку. В этот раз я предложил выйти. С тех пор как я познакомился Кирой Сергеевной и ее причудливым мировоззрением, мне было стыдно пропускать осень. — Евгений Кириллович, вы же видите, что я на все смотрю под слишком философским углом. Я утвердительно кивнул. Было такое. — Я не знаю как и зачем меня такой сделали, но это словно бы как вознестись над чем-либо целиком, увидеть полную картину, и никогда уже не развидеть. Когда понимаешь что-то большое, становится очень сложно уделять внимание деталям. Это делает тебя немного странным, необычным человеком, но одновременно очень помогает пережить почти любого рода неурядицы. — И что, и совсем грустно не бывает? — Как же, бывает. Но и это можно правильно использовать, — она упёрла руки в боки. — За искусством надо ходить в ад, Евгений Кириллович. Фу, простите меня за эти пошлые и простые мысли. Жизнь во многом ужасна и уродлива, я не могу этого отрицать, но концентрироваться нужно на конфетах, а не на том, что развешиваешь их по реанимации. Вот и весь сказ. — Ну и как же вы это используете, пишете что-то? — Я пишу как говно, — просто ответила она. Мне стало смешно и неловко одновременно. — Ну, нет, просто, чувствую. Тебе слегка за двадцать, ты выходишь из отношений, которые длились у тебя со школы. Влюбляешься в другого, невзаимно; лежишь, ржавеешь, сердце стукает мимо ритма: боль-но, бол-ьно, бо-льно. Ну и хорошо же. Живешь! Мне семьдесят шесть, Евгений Кириллович, вы думаете, мне до сих пор боль-но от того, что Флориан меня тогда не поцеловал? Я промычал, что, наверное, нет. — Так вот я же и тогда понимала, что мне будет семьдесят шесть, и эта боль потеряет значение. Поэтому я просто брала от ситуации лучшее, рисуя его портреты и перекатывая в пустой своей голове звенящие шарики дофамина, которые его образ во мне выклёпывал, это — было упоительно, хоть ничего у нас не сложилось. Я ела конфеты в своей реанимации. Она впервые заговорила о мужчинах, я не хотел этого спугнуть. Любопытная, любопытная тётка. Флориан? — Вы одна, Кира Сергеевна? — спросил я и тут же смутился. Этот прямой вопрос прозвучал гулко, как выстрел. Она холодно на меня посмотрела. — У меня огромная фан-база. Я нервно улыбнулся: — Вы просто сказали, с… Флорианом не сложилось. А после него кто-то был? И все равно ни о чем не жалеете? — Были, были. И есть. Я же сказала, у меня огромная фан-база. Охохонюшки. — У моей причудливой философии есть обратная сторона, я не знаю, как заземляться. Когда мне кто-либо нравился по жизни — в любой из ролей — я всегда старалась разобраться, что именно мне нравилось в этом самом человеке. Как правило привлекало то, чего во мне самой не было. То есть этого самого человека словно бы не хватало для ощущения гармонии. Тогда я думала, а как эту гармонию можно было бы развить в себе. Не прицепить со стороны — ненадёжно — а сделать неотъемлемой своей частью, прорастить в себе как зернышко. Условно говоря, если тебя привлекают начитанность и мягкие манеры — идёшь сам читать и учишься быть вежливым. Привлекают сила и смелость — идешь заниматься спортом и анализировать свои страхи. Я — мой лучший друг, Евгений Кириллович. А затем, — она перешла на заговорщицкий шёпот, — когда ты прост, спокоен и по-настоящему собой доволен, не требуешь ничего от окружающего мира и твёрдо стоишь на своих двоих, люди сами к тебе липнут. Потому что им, как раз, недостаёт такого мироощущения для достижения внутренней гармонии. И они думают, что страшно влюблены в тебя, когда на деле им бы просто заняться собой и своей самооценкой. Брр… Так вот о какой фан-базе она говорила. Полчища стариков с разбитыми сердцами, которые всю жизнь ждали, чтобы она спустилась с вершин самоанализа, чтобы просто завести с ней семью. Много их таких, интересно? Я посмотрел, как она поднимает оставленные кем-то пивные банки и относит их в мусорку. Думаю, много.