Всем пока

Олюшка уткнулась мне в плечо, мы накрылись легким одеялом, открыли телефон и принялись лайкать баб. Простите, простите, простите. На самом деле Инстаграм у Киры Сергеевной был премилый. Немножко грустный, потому что по публикациям было легко проследить её старение, но это же и представляло собой грандиозный антропологический интерес. А вообще так мы теперь и живём — уникально, на самом деле. Общественная транспарентность зашкаливает уже давно, а крионика и другие способы законсервироваться и отсрочить старение пока ещё не зашкаливают. Ни спорт, ни зелёный чай не спасли Киру Сергеевну от семидесяти шести лет. Инсту она вела давно и добротно, и по моим подсчетам ещё в сорок шесть лет у неё на животе красовался зрелый, завидный сикспэк. Она явно была молода духом, хотя это было понятно еще по письму. — Что думаешь? — спросила Оля, щекоча меня кончиком своей прически по носу. — Ну ты же читала письмо, солнце, — сказал я, мягко отводя её руку. — Разве ты бы не захотела встретиться? — Захотела бы, — призналась Оля. — Но вряд ли пошла бы. Привязалась бы ещё. Об этом я как-то не подумал. Ладно уж, не такая жизнь и фильмография. Судьбу человека и в самом деле можно разобрать на составные сюжеты, кочующие из пьесы в пьесу, из песни в песню, из фильма в фильм и из книги в книгу; эти сюжеты ротируются и воспроизводятся с незначительными изменениями в сути своей, разнясь разве что в прочтении. Я это знаю, потому что моей работой и является считывание этих сюжетов да подача их под разными соусами, в основном, перчёными. В целом, искусство завязано на, тьфу, биомолекулярном, то есть тех действиях и ошибках, которые люди повторяли, повторяют, и будут повторять. Но я не хотел наносить налёт романтического флёра на эту историю с Кирой Сергеевной. Вот этот вот, знаете, classics, когда подружаются два человека совершенно разных эпох и сути, трогательно находят общий язык и потом друг без друга не могут. Да, такое бывает, но скармливать свою жизнь Господину Клише я был не намерен. Принимая заказ, я шёл на работу. *** Я без труда узнал Киру Сергеевну, во-первых, потому что насмотрелся её Инстаграма. Во-вторых, потому что она была единственной дамой за семьдесят, которую я встретил по выданному мне адресу. Всё просто, она открыла мне дверь. Я чувствовал себя как-то необычно по-проказнически, переписываясь с ней в директе. Это были всего пара сообщений, но, согласитесь, не так часто общаешься со старушками в месте, где принято палить «огоньками», рекламными предложениями и лёгким флиртом. Кира Сергеевна со мной, по счастью, не флиртовала. Её сообщения носили молодой, но уважительный тон.  — Добрый день, — ох и голос это был. Что за голос?.. Глубокий, с продуманными интонациями. От него захотелось выпрямить спину. — Добрый день. — Проходите, проходите, — она посторонилась, впуская меня в идеально чистую квартиру. — Простите если где беспорядок. Какая прелесть. Этой ремаркой она сразу же навесила себе возраста. Моя бабушка тоже всегда кокетничала чистотой. — Да о чём вы, Кира Сергеевна. Я, конечно, ещё не провел пальцем по тумбочкам и не проверил вытяжку, но я уже вижу, что после смерти праведники попадают в вашу квартиру. Она захихикала. — Хорошее начало, Евгений. Так, а теперь позвольте мне угостить вас чаем, которого вы нигде больше не попробуете, влюбитесь в него, а после моей смерти нигде найти такой не сможете и всю жизнь после этого будете пить «не тот». О смерти она говорила так, будто это её не касается. Перспектива с чаем меня и заинтриговала и ужаснула, я в предвкушении пошёл за ней на кухню. Интересно, то были плоды ее трудов или это ей дети так отвесили? Жить она явно умела. Некоторые штрихи я даже взял себе на заметку. Стены, например, были белые, а дверные проемы обшиты плотными деревянными вставками насыщенного травяного цвета. Яркие дверные проёмы, почему я до этого не додумался? На стены вместо картин были навешаны стихи. «Мне ничего не дорого ибо что мне принадлежало?» Я приостановился у этой фразы. Кира Сергеевна, уже ускрёбшаяся было на кухню, выглянула и сразу всё поняла. — Хорошо, да? Я много лет ловлю столбняк от этой мысли. Все никак не могу привыкнуть, что восемь слов могут настолько точно закодировать происходящее. — Но это же очень грустные слова, — ответил я, добравшись, наконец, до кухни. — Зато они очень легко помогают пережить любые потери. Это чуть расширенная и более поэтичная версия надписи с Соломонова кольца. Очень транзиентный посыл, не находите? С библейских времен и по сей день утешение нам приносит одно и то же, а значит, есть в этом высший смысл. «Гармония мира не знает границ, сейчас мы будем пить чай!» — было написано на коробке с, предположительно, чаем. Квартира походила на квест, тут и там я находил строчки. Кира Сергеевна выстелила поэзией пол, заткнула углы и утеплила стены. Я бы так побродил, даже без разговоров. Она поставила передо мной чашку и я, почувствовав запах напитка, тоже — сразу всё понял. — Кира Сергеевна, откуда этот чай? — Я и не надеялся, что она ответит. Да, это было действительно что-то непередавамое. — Я бы пошёл девушке своей купил, она чайный гурман. Я больше по кофе. — А, хотите кофе? Есть и кофе, вон машинка стоит, сейчас я… — Она подскочила, спохватившись. Я убедил её, что не стоило беспокоиться. — Я завещаю вам весь свой чай, — пообещала она. — А по поводу девушки, приводите, я ей тоже заварю. Я себе так друзей завожу, это мой старушечий метод. Если все будут знать, где покупать эти чайные листья, я лишусь свой фишечки, понимате? Как зовут вашу девочку? — Оля. — Оля. Передайте ей, что я Кира. Я хохотнул: — Передам. Я постучал кончиками пальцев по очаровательной алой чашке, покрутил в уме диаграмму, посчитал баллы, и решил, что уже можно: — Кира Сергеевна, а куда вы, простите, собрались? Она внимательно на меня посмотрела. — У меня есть много стихов вам ответить, но боюсь, что начну вас раздражать раньше времени. — Ничего, это тоже материал. — Вы и правда профессионал, — она удовлетворённо улыбнулась. — Я знала, кого выбрать. Евгений… Хочу предупредить. — Ответить на мой вопрос она, конечно, не ответила. — За гонорар не беспокойтесь, какую бы цену вы не назначили, всё будет. Единственное, о чём я прошу вас подумать, так это о том, что задача всё-таки не из простых. Хорошенько подумайте о десятке бледных, каменных лиц, которые вы будете видеть перед собой во время выступления. Почти наверняка сейчас это кажется незаурядным вызовом, который интересно преодолеть, может быть даже чёрной жемчужиной портфолио. Но будьте реалистичны, отдавайте себе отчет в том, что вам предстоить расшевелить нечто совершенно неживое и не способное смеяться. Ну, не меня, — она расхохоталась. — Я предупрежу гостей, что это были моя последняя просьба и моё желание, дабы предупредить возможную агрессию с их стороны. Ой, они замечательные люди! Да вы увидите. Ей-богу, она болтала ножками говоря всё это. Ну куда она собралась?! — Кира Сергеевна, вы не ответили на мой вопрос, — мягко напомнил я. Кира Сергеевна посмотрела на меня серьёзно. — Я не стану наводить мистицизма, Евгений Кириллович. Я не знаю, когда я умру, знаю только, что это случится. Когда люди пишут первое завещание? Когда у них появляется, что завещать. У вас есть завещание? Мне стало неудобно от её меткости. После интервью у Дудя я как раз и собирался этим заняться, ибо, как она верно подметила, появилось, что завещать. — Вы меня поняли, — продолжила она, верно растрактовав моё покорное молчание. — А мне семьдесят шесть лет, в анамнезе коронавирус с осложнениями и другие болячки, которые по-отдельности ещё ничего, а в сумме велят мне хорошенько подумать о будущем, причём не о своём. Поэтому, Евгений Кириллович, не особенно удивляйтесь. Когда, по-вашему, я должна была бы обратиться к вам со своим заказом так, чтобы это не было странно? Год назад? То же самое. Когда мне стукнет восемьдесят? Так может и не стукнет. После смерти? Вы бы вряд ли согласились. Я хмыкнул. Она была права. Я начал привыкать к этой мысли. — И все ж таки, откуда эта идея? — Идея может и странновастенькая, но опять же, подумайте, сколько в мире скорби. Куда страннее, как по мне, эту скорбь множить. Зачем плакать, если можно смеяться? Я не хочу, чтобы по мне рыдали. Я давно это придумала. Может, не самое обычное решение, ну так и что? Если разобрать на крупицы, ничего такого и не остаётся. Это, кстати, со всем работает. Я так Кэмбридж закончила. — Простите, не уловил? Кэмбридж? — Да, что-то я перескочила. Хорошо быть старой, можешь трындеть как пулемёт, а все из уважения слушают твой поток сознания. — Она выбрала печенье из корзинки, и я захотел такое же. — В Кэмбридже было трудно, ой трудно. Я никогда не была особенно умной. Все, что я делала всегда давалось мне через скрип и боль. Я себя и такой люблю, кстати, но это тоже уже, как это сказать, повествовательный спинофф. Очень это мучительно было в мои студенческие годы. Всё. Проекты, лабораторные, курсы. Люди вокруг схватывали на лету, а меня единственное, что держало, так это понимание, что раз меня приняли, то и я могу. Ну нужно мне больше времени, чем остальным, так и что? В конце концов я со всем справлялась, а помогало мне простое правило — если я чего-то не понимала, то я расщепляла это на атомы. Буквально — не понимаешь параграф, разбиваешь его на абзацы. Смотришь абзацы — какой из них конкретно непонятен? Какое предложение вносит сумбур? Какое именно слово в предложении от меня ускользает? Нет ничего сложного, если присмотреться. Что бы мы ни делали, это не ядерная физика. — А что вы изучали? — Всё, убедила. Её заказ была самым нормальным из всех, что мне поступали. Она расхохоталась. — Мой факультет назывался nuclear and particle physics*.