We are

Буйные порывы ветра не щадят и хлещут по лицу дождём так, будто за что-то мстят. Сосновые ветки качаются от дикого ветра и совсем не спасают от холодного дождя, что уже коварно забрался под воротник. Чимин едва держит глаза открытыми и цепляется за плечо Чонгука, прекрасно понимая, что таким образом изматывает его сильнее нужного. На них по килограммов двадцать пять оружия и продовольствия, что и так нехило тянет вниз. А тут ещё и Чимин со своим недомоганием хватается за воротник своего младшего. Шумная река остаётся позади, когда перед ними открывается вид на массивное сооружение посреди леса. Старая гидроэлектростанция, наверняка не работающая уже с добрый десяток лет, неприветливо возвышается в сотне метров от путников. Чонгук бормочет что-то про «почти пришли» и, наверняка собравшись с последними силами, разминает плечи и стискивает пальцы на куртке Чимина. Чимину очень плохо, его колотит. Он бы с удовольствием подоставал младшего с расспросами по типу «а как это из воды можно получать электричество?», чтобы Чонгук побесился и ответил в менторском тоне «не из воды, а из энергии воды, чучело». Но сейчас Чимин едва держит душу в теле, чтобы не свалиться под ноги младшему безвольным мешком — на шутки и баловство его не хватит. Они одни посреди леса, поэтому Чимин просто не может себе позволить так подставить Чона. Когда они добредают до огромных железных ворот, Чонгук тут же в них плечом толкается, чтобы проверить заперто ли. В этот момент оба оказываются под прицелом с громким и чётким «руки вверх». С двух сторон от ворот на вышках, на которых ранее Гук не приметил ни людей, ни нежити, оказались вооружённые люди. На них направляют сразу около пяти прицелов, и Чонгук, всё ещё придерживая Чимина, одну руку поднимает в обезоруженном жесте. — Вы кто? — звучит громко и чётко с левой вышки. Гук тут же поворачивает голову в нужную сторону, вглядываясь в закрытое платком по самые глаза лицо. Серая неприметная шапка натянута до бровей. Поэтому внешности говорящего не разобрать совсем. — Мы просто путники! Мой друг заболел, нам лишь нужен ночлег на несколько дней, чтобы отдохнуть и отправиться дальше! Мы не знали, что здесь кто-то живёт! — кричит Чонгук. Сам понимает, что звучит отнюдь не утвердительно, и их могут через секунду же прошить пулями, как гнилых заражённых, бьющихся башкой о ворота и надоедающих шумом. — Знаем мы вас, мародёров! Такие спектакли больше не прокатят, мы слишком многим уже рискнули, спасая таких, как вы, — звучит утвердительно справа. Чонгук растерянно вертит головой, не зная, как быть. Это и правда ситуация, построенная на доверии. Они и сами как-то с Чимином попали в подобную засаду, повелись на разбойников. Но схема-то старая, ей пользовались в особенно диких местах ещё существовавшего мира, лет так тридцать назад. Пока ты ведёшься на несчастного раненого человека перед капотом собственного автомобиля, на тебя моментально выскакивают из засады его дружки. Обдерут до последней нитки, и пискнуть не успеешь. Повезёт, если с головой на плечах оставят, а так — свидетелей они, конечно, не любят. — Умоляю! Нам просто нужен ночлег. Две ночи! Больше не прошу! Две ночи в сухом и не продуваемом месте. Будьте же людьми! Мы не забираем ваши горем добытые пожитки, только пустите! — едва не воет от отчаяния Чонгук. Чимин хрипит и облокачивается о него всем телом, больше не в силах стоять на ногах самостоятельно. Ворота скрипят не сразу, на путников всё ещё наводят прицелы несколько охранников пропускного пункта. Внизу у ворот стоит мужчина, что жестом зовёт пройти на безопасную территорию. Чонгук растерянно охает и тянет Чимина за собой. Тот вялым шагом плетётся, кажется, окончательно теряя сознание и слыша только отдалённое «он не заражён?» и быстрое Чонгуково «нет-нет».

***

Хуже боли от разворошённой плоти только недомогание из-за сильной простуды. Чувство тянущих и ноющих костей, такое непривычное и уже позабытое, теперь вновь мешает внутренности друг с другом, не давая шанса на минуты драгоценного покоя. Чимин сквозь тяжёлую пелену сна слышит, как стонет. Возможно, ворочается и ищет более удобный угол. Его что-то придавливает сверху, но глаз открыть сил не находится. Чимин не сразу понимает, что он в забытьи, что этот жар по всему телу не из-за того, что он где-нибудь на южном континенте, а это жар внутри него самого вырабатывается и душит. Но в чувство он приходит резко и неожиданно, когда что-то холодное и мокрое касается его щеки. Чимин не сразу понимает, кто перед ним, когда вдавливает лезвие ножа под челюсть незнакомому человеку. Он смаргивает пелену с глаз, видя перед собой крайне удивлённого молодого человека, что, кажется, забыл, как дышать, из-за ножа в миллиметрах от нежного горла. — Ты кто? — хрипит Чимин, не узнавая свой голос. Тот сел, стал ниже и бесцветнее. — Мин Юнги. Врач. У тебя лихорадка, — мужчина явно старается не выказывать дрожи в голосе, но глаза его выдают с поличным. — Где Чонгук? — Помогает расчищать ловушки от заражённых. Пожалуйста, будь добр, убери нож, — просит он, но Чимин не спешит. Он совершенно не понимает, где находится и почему перед ним незнакомый человек, а не Чонгук. Половины сказанных слов он просто не разбирает, потому и руки не отводит. Но Юнги замечает, как изначально стальная хватка начинает слабеть, как мышцы больного дрожат, а рука едва ли не ходит ходуном. Так и недолго случайно полоснуть лезвием по коже. Юнги сам касается запястья молодого бойца, вылавливая нож из ослабших пальцев. — И как я его не заметил при обыске? — бормочет он сам себе, явно недовольный тем, что его так прижал полумёртвый вояка-юнец. — Я тебя не обижу. Я наоборот сбиваю тебе температуру, — он машет перед лицом больного мокрой тряпкой. — Отдыхай и набирайся сил, Чонгук придёт сразу, как они с отрядом освободятся. Он ни на шаг от тебя не отступал все эти дни. Чимин смотрит на него из-под полуприкрытых век и с трудом улавливает звуки. Он фокусируется на губах говорящего, чтобы хотя бы что-то разобрать. «Отдыхай» — это так заманчиво. Веки вмиг тяжелеют, и Чимин проваливается в беспокойный сон.

***

В следующий раз Чимин открывает глаза с уже куда более ясной головой. Он сонно оглядывается, медленно моргает и чуть откидывает тяжёлое ватное одеяло с груди. В помещении приятный сумрак, но разглядеть в нём что-либо дальше двух-трёх метров от источника света Чимину не под силу. Вот он видит стол с керосиновой лампой, видит у противоположной стены несколько ящиков. Они такие с Чонгуком находили в больницах, когда зачищали их в поисках антибиотиков или ещё какой универсальной и полезной медикаментозной ерунды. Всё-таки апокалипсис никого не щадит, и если уж получится не умереть от пастей заражённых, то от вот такой обычной простуды стать трупом — раз плюнуть. Приходится выкручиваться и грабить то, что уже до них сотни раз было разграблено. Чимин глухо кашляет, прикрывая губы кулаком, и осматривает стены. Всё оказывается достаточно православно — обычная палатка преимущественно белого цвета. С ходом времени она, конечно, потемнела. Оглядев вход, можно понять, что палатка стоит в помещении — отсюда и тепло, и сумрак. На столе одинокая керосиновая лампа и какой-то не то журнал для записей, не то просто блокнот, брошенный кем-то прямо так, открытым на месте, где остановились писать. — Пришёл в себя? — спокойный и низкий мужской голос вырывает Чимина из прострации. Только сейчас он замечает на соседней кушетке мужчину, что свесил ноги и смотрит на него сверху вниз. В этой темени трудно разглядеть черты лица, как бы Пак ни силился. — Ты кто? — хрипит Чимин, автоматически ища ножик в набедренном кармане походных брюк, но не найдя ничего, раздосадованно шипит. Обыскали и обезоружили. — Где-то я уже этот вопрос слышал, — усмехается мужчина. — Я твой врач, Мин Юнги. Ты три дня пробыл в отключке, полтора из которых кошмарно лихорадил. Ну и ну, занесло же вас с товарищем сюда из-под самой реки Хан. — Где Чонгук? — Чимин прочищает горло, но много это не даёт — голос всё ещё сиплый и дрожащий. Мин Юнги усмехается вопросу, опуская голову. — Сейчас глубокая ночь, так что думаю, он спит в выделенной ему палатке. Привести его? — Чимин неуверенно угукает. Всё-таки лицо Чонгука точно помогло бы ему сейчас расслабиться и набраться уверенности. Мужчина осторожно спускается с кушетки и, чуть помедлив, идёт на выход. Чимин присматривается к его фигуре и замечает трость, а затем и очевидное прихрамывание. В его голове проносятся догадки, что врач, должно быть, пожилой. Но память вдруг подкидывает воспоминание взрослого и красивого, но вовсе не старческого лица. Он даже может по памяти очертить форму широких чёрных бровей того мужчины. Нет, должен быть молод.               Чонгуков взволнованный шаг слышно издалека. Тот влетает в палатку и, опустив на стол поднос с едой, крепко обнимает Чимина. А Пак, наконец, увидев родное лицо, выдыхает. Он обнимает Чона в ответ, тихо благодаря за помощь и за то, что не бросил. Чонгук на это никак не реагирует. Будь ситуация обычной, младший бы только фыркнул, мол, за кого ты меня принимаешь? Но тут он лишь сопит и крепче сжимает пальцы на затылке Чимина. Соскучился и устал от переживаний за товарища. — Мы принесли тебе еды, ты почти не ел все эти дни. Давай, тут похлёбка, хлеб и тушёнка, — Чонгук наскоро усаживает Чимина и ставит ему на бёдра поднос. В животе у Чимина сразу будто разверзлась пучина, готовая проглотить что угодно и кого угодно. Поэтому он жадно набрасывается на суп, выхлёбывая тот меньше, чем за минуту. Он не замечает, когда в палатку возвращается Юнги, тихо постукивая тростью по полу. Тот занимает своё место за столом и цепляет крючковатую ручку трости за край стола. — Хён, спасибо, что помог, — тихо говорит Чонгук, явно обращаясь к врачу. Тот отмахивается и продолжает следить за двумя друзьями. Параллельно для вида черкается в журнале. — А тебе бы стоило извиниться! Чуть не прирезал человека, который выхаживал тебя без отдыха все три дня, — бурчит Чонгук и легонько шлёпает по бедру Чимина. Тот ошалело оглядывает двух людей перед ним, медленно соображая. Наскоро щупает карман, в котором было спрятано лезвие, в очередной раз понимая, что тот пустой. — Ох, чёрт, мне так жаль! Извините! Я действовал на автомате. П-понимаете, мы уже четыре месяца в дороге, и я почти ни разу не просыпался от чего-то обычного. Это в-всегда либо зомби, либо солдаты. Простите! — он склоняет голову в жесте извинения. — Айщ! — шипит врач, привлекая к себе внимание. Воцаряется молчание. — Хватит. Что за манеры у вас такие ребячьи? Кто вас так научил разговаривать? В наших регионах уже давно не хёнкают и не извиняются за то, что брюхо вспороли по случайности. Прекратите. — Ну так, хён, мы же столичные, — усмехается Чонгук, продолжая провоцировать мужчину. Тот лишь устало прикрывает глаза, явно не собираясь больше вестись на подобные фразочки. Да и столицы как таковой уже давно не существует. Сеул умер в эпидемии первым. — Доедай, и я пойду спать. Тебе бы тоже надо, — снова обращается он к Чимину. Тот кивает и выскребает содержимое консервной банки, с удовольствием отправляя в рот. Тушёнка вприкуску с чёрным хлебом — деликатес. — Где мы хоть? Последнее, что я помню, ты говорил что-то про заброшенную гидроэлектростанцию, — с набитым ртом говорит Чимин. Чонгук кивает. — Это она и есть. Нас милостиво пустили местные жители. Тут целый городок, как оказалось! У них есть электричество — одна турбина всё ещё работает. Тут есть свой скот, свои отряды охотников. Отдельные отряды для зачистки территории от заражённых. Тут даже рынок есть! И собаки! В общем, такой маленький город с местной властью. Пока мы тут, помогаю им, чтобы не быть нахлебником. Ты тоже набирайся сил и приступай постепенно к работе. Не за чем без дела валяться и штаны протирать тут у Юнги-хёна. У него и без тебя много работы. — Да, хорошо. Но мы же скоро пойдём дальше? Как и планировали? — тихо уточняет Чимин. Он не знает, как Юнги относится к таким специальным отрядам, как Цикады. Люди могут их недолюбливать, и на то множество причин. Поэтому они с Чонгуком условились лишний раз не говорить о цели своего путешествия, дабы не нарваться на конфликт. — Не сейчас. Поговорим об этом позже, — очевидно тормозит его Чонгук, и когда Чимин съедает последнюю крошку хлеба, забирает у того поднос. — Я приду к тебе утром. Хорошо, что ты идёшь на поправку, — он кивает на прощание Чимину и, с секунду глянув на врача, уходит. — Это твой друг, конечно, преувеличил, когда сказал, что у меня много работы, — хмыкает Юнги. Он тянется к ящику и, найдя там упаковку с уже не раз использованным, но стиранным бинтом, придвигает стул ближе к кушетке, на которой разлёгся Чимин. — Разве вы не заняты полевым лечением постоянно? — поднимает брови Чимин, когда Юнги касается его плеча и просит лечь набок. В этот миг плечо пронзает тянущей болью. Он уже и забыл, что несколько дней назад от слабости облокотился о раму разбитого окна, напоровшись на оставшееся там стекло. Юнги же залатал этот порез, а теперь меняет повязку. — Нет, у нас нечасто бывают раненые. В основном только мелкие повреждения да вывихи. А это всё быстро лечится и вправляется, — спокойно объясняет врач, пока снимает старую повязку. — И обращайся ко мне на «ты». Чонгук сказал, у нас с тобой в два года разница. Да и я не люблю формальности. — А чем ты занят… ш-ш-ш, — шипит он от того, что марля приклеилась к ране, — в свободное время? — Многим. Помогаю на кухне, ухаживаю за лошадьми, читаю. Он спокойно обрабатывает место заживления пореза, проверяет два собственноручно наложенных шва. Кивает сам себе, когда понимает, что парню удалось избежать заражения крови в условиях внешнего мира и несвоевременной медицинской помощи. — А что с ногой? — продолжает расспрос Чимин, чувствуя, как медленно, но верно погружается в сон опять. Желудок теперь приятно набит, оттого и тянет спать. — Ногами, — поправляет он. — У меня слабые мышцы. Ноги почти не держат, приходится пользоваться тростью и поменьше ходить, — отвечает Юнги на вопрос и накладывает поверх раны слой чистой марли. — Ну вот и всё. Можешь ложиться на спину. — Да-а, ноги это важно, — сонно бормочет Чимин. — У меня ботинки стоптались и носки протёрлись. Из-за этого и простыл. Да ещё и портянки эти дурацкие… была б моя воля, запретил бы их, — он широко зевает, и его голова кренится в сторону. Глаза закрываются. Через минуту он начинает мерно сопеть. А Юнги уже не удивляется подобной скорости засыпания, он сматывает использованную повязку и выбрасывает в мешок за столом, чтобы позже постирать и использовать по новой. Тушит керосиновую лампу, а после ковыляет в сторону соседней кушетки, намереваясь уснуть до рассвета.