Ладно, заебал, это название — отстой

***       Притворяться, что всё впорядке, не так уж сложно.       Особенно учитывая, что во лжи прошла половина детства, молодость и большая часть взрослой жизни.       Реджинальд знаком с враньём с самых юных лет, подружился во времена старших классов и теперь они гордо носят знак "Лучшие друзья".       Врать легко, если делать это разумно.       Никто понятия не имел о том, что Терренс Суавэ, непревзойдённо ставший легендой, — всё ещё живой.       Никто даже думать и не думал о том, что Теренс мог быть живым.       Всем было достаточно похер на этого чувака.       Никто и знать не знал, что Теренс всё ещё мог находиться в дирижабле, жить среди остальных шляпников, есть вместе с ними и спать на одном и том же месте.       Никто не знал, потому что его никто не видел.       Терренс всегда самодовольно улыбался Реджинальду, стоило тому только войти через шумную скрипучую дверь, и ехидничал, что заставляло шатена вновь ощутить волну гнева.       Редж не знал, почему позволил дерьму жить, почему подкармливает, как голодную псину.       Ведь...       Вот он — причина всего геммороя! Всего дерьма в их маленьком, только набирающем обороты клане.       Живой, не мёртвый, каким должен быть, только одним взглядом заставляющий кровь Копперботтома вскипеть в ярости. — Эй, — хрип Терренса скрипучий и больно режет уши, но это терпимее. — Всё окей, Реджи?       Реджинальд с упоением слышит как дрожит голос Суаве, смотрит как у того слегка сужаются зрачки и улыбается, когда бывший лидер всё равно старается не показывать вязкую, липкую страх.       С каждым шагом вперёд, Терренс пятится назад, упирается спиной к стене и молча смотрит, но улыбку не убирает, даже если она становится кривее и натянутее.       Когда рука в перчатке крепко сжимает угольные волосы в кулак, Терренс резко вздыхает и зажмуривается. Когда его голову приподнимают вверх, он пытается избежать взгляда и зажмуривается, ожидая худшего.       Худшее пришло в виде прикосновения губ к шее, заставившее Терренса вздохнуть.       Он чувствовал себя отвратительно.       Цепи на руках умножали моральный дух на ноль, голые холодные стены сужались, позволяя клаустрофобии расти, вечная тьма во время отсувствия Реджинальда — пугала. До чёртиков пугала, что обосраться.       И каждый приход Реджа он считал благодеянием, чем-то сродни с водой посреди пустыни.       Потом приходил страх.       Не неизвестного, а самого Реджинальда.       И ему хотелось убежать от шаловливых рук, проникающих под грязную рубашку, отпрянуть от тёплых нежных губ, спустившихся к его ключицам, спрятаться от синих глубоких, как самый глубокий океан, глаз, сверлящих его холодным взглядом.       Не мог, тупо отдаваясь ощущениям близости.       Теренс чувствовал себя ещё отвратительнее, когда позволял Реджинальду уложить себя в скрипучий матрас, позволял нависнуть, оттрахать до смерти, целовать до упоения. Он позволял Реджинальду быть всем спектром эмоций за одну ночь.       И Реджинальд уходил, забирая за собой свет. ***