Autres vies

Ночные прогулки всегда относились к тому, что успокаивало и согревало душу Акутагавы. Ночью спадает удушающая жара, затихают птицы, людей вокруг почти — или совсем, если повезет — нет. Ночь безмятежна, и иллюзорная безопасность совсем не кажется таковой. Ведь по таким ночам, как эта, его совсем не пугает вероятность того, что из кустов в любой момент может выпрыгнуть стая маленьких, ничтожных хищников с горящими глазами, накинуться и растерзать, чтобы он — расслабленный настолько, что не успеет среагировать — больше не мешал им творить свои беспорядки при свете солнца и луны. Их бесконечно много, и они всегда рядом, но иногда ему хочется просто об этом забыть. И он забывает. Лишь с недавних пор он позволяет другому хищнику — совсем не маленькому и не ничтожному — составлять себе компанию. Это приятно. Его руки тёплые, голос мягкий и тихий — даже когда он говорит, старается не беспокоить мир вокруг слишком сильно, — а белые волосы блестят в свете луны. Почему-то с ним всегда спокойно и хорошо, и Рюноске старается не задаваться вопросами о том, почему чувствует себя так рядом с тем, кого презирал не так уж и давно. Они прошли через слишком многое, чтобы вспоминать об этом сейчас. По таким ночам, как эта, хочется открыть своё сердце. Впустить туда единственного человека, который этого заслуживает, и позволить ему остаться там хотя бы до утра. Когда они подходят к лавочке, на которую Ацуши первым присаживается, чтобы отдохнуть, и звенящая тишина окутывает их маленький мирок, Рюноске думается, что сейчас — самое время. Обстановка располагает, а в голове и сердце ещё свежи все глупые и незначительные откровения, которыми они поделились друг с другом сегодня. Накаджима за весь вечер ни разу не выпустил его ладонь из своей, и кажется, что он не будет против, если Рюноске сделает то, о чём думал уже не первый день. От одного лишь намерения сердце начинает стучать быстрее, но это его не останавливает. Он придвигается чуть ближе, ловя на себе взгляд золотых глаз, и склоняется над ним, разомкнув губы; Ацуши отворачивается, и Акутагава думает, что дело в стеснении, потому проявляет ещё немного настойчивости, пока в грудь не упирается тёплая ладонь, и тишину нарушает его чуть осипший голос. — Не надо. Это неловко. Акутагава отстраняется, поджав губы, и в смущении отворачивается. Думает, что, наверное, поторопился, и стоило бы объясниться словами. Это не катастрофа, но теперь хочется отмотать время назад, чтобы сделать всё иначе, но не отступить. — Я не такой, — снова раздаётся голос Ацуши, и Рюноске в замешательстве оглядывается в его сторону. — Какой «не такой»? — Мне не нравятся парни, — говорит он тихо и почти виновато, отказываясь поднять голову и посмотреть в глаза. Сердце Акутагавы тяжёлым камнем падает на дно желудка. — И ты… не нравишься. Ацуши замолкает. Слов не находится и у Рюноске. Ему вдруг становится холодно, руки пробирает дрожь, но почти сразу кровь обжигающей волной приливает к лицу. Он чувствует, что в горле пересохло. — Мне Люси нравится, — вполголоса добавляет Ацуши, и теперь Акутагава не может промолчать. Он ненавидит чувствовать стыд и собственную глупость, и от того, что сейчас всё это обрушилось на него огромной подавляющей волной, хочется по крайней мере злиться. Но он не может злиться на Ацуши, не может злиться даже на себя, и слова его выходят намного тише и безобиднее, чем он хотел бы. — Тогда почему ты… — Я не хотел тебя обидеть, — на полуслове перебивает его Ацуши. — Я видел, что тебе хочется держать меня за руку, там, и всё такое, и не мог отказать… — как будто это что-то изменит, продолжает оправдываться он. — Прости. Я давно понял, что нравлюсь тебе, надо было сразу сказать. — Надо было… — задумчиво повторяет он; слова выходят тихими и хриплыми, и ему кажется, что в них слышится вся обида и боль, что сейчас сдавливают сердце. — И почему ты этого не сделал… Ацуши моргает несколько раз, в недоумении заглядывая ему в лицо. Почему-то теперь его глаза кажутся не золотыми, как закатное небо, а лимонными, и хочется сморщиться и отвернуться, сплюнуть горечь на корне языка. Никогда не чувствовать её снова. Никогда не видеть его снова. — Говорю же, я не хотел тебя обидеть. Знал же, что расстроишься. — Ты ведь просто поиздеваться хотел. — Что? Нет! — он возмущённо хмурит брови, и Акутагава думает только о том, что у него нет никакого права высказывать ему своё возмущение сейчас. — Правда, Рю, я просто не хотел тебя ранить. Я не издевался! — Не называй меня так. — Послушай, — Ацуши продолжает, как будто не слышал его слов, — я ценю тебя, но только как друга. Я надеялся, что оно у тебя как-нибудь само пройдёт, и у нас ничего не изменится. Не надо на меня злиться, я ни в чём не виноват. От того, что ему хватает наглости указывать ему, как реагировать, Акутагава не может сдержать усмешки. Но от того, что Ацуши озабочен лишь тем, как снять с себя ответственность, лишь бы не чувствовать перед ним вину, становится почти противно. — Да, ты ни в чём не виноват. Мне просто не стоило ни на что надеяться. Ацуши вздыхает, и обернувшись, Рюноске замечает, как сильно он стискивает зубы. Смотрит под ноги, сцепив руки в замок и положив их на колени, пока свисающая прядь белых волос покачивается от дуновений ветра. — Давай завтра вернёмся к этому разговору, — только покосившись в его сторону, но не подняв головы, предлагает Ацуши. — Иначе мы сейчас поссоримся, а я этого не хочу. — Конечно. Доброй ночи. Акутагава с тихим скрипом поднимается с лавочки, отряхнув колени от пыли. Каблуки его чёрных туфель едва слышно стучат по асфальту. Ночь безмятежна, и он уходит в неё, понимая, что никогда больше не увидит человека, оставленного позади.