Autres vies

— Это была способность, ты же понимаешь. Ацуши тупит взгляд. Конечно, он понимает, но в памяти всё ещё живы воспоминания о бессознательной, сжигающей всё на своём пути ярости в затуманенных Вампиризмом глазах. О жажде крови, направленной на него одного, что он излучал подобно радиации. Такой же смертельной. — Я не мог себя контролировать. Вампиризм подавлял моё сознание. Так ли это на самом деле? Он контролировал Расёмон так же безупречно, как и всегда. Это навык, который невозможно забыть, он насквозь пронизывает сознание и глубокой вмятиной оставляет свой след в подсознании, с каждой тренировкой въедаясь глубже. Может, ненависть к нему въелась ещё глубже? Он это заслужил. — Прости. — Нет. Ответ выходит слишком резким, но это всё, на что способен Ацуши, когда муки совести сдавливают грудную клетку так, что даже дышать становится слишком трудно. Шипастый ошейник сжимается на горле, перекрывая доступ кислорода. Это всё его вина. — Это я… — говорить тяжело, голос выходит сиплым и сдавленным, — должен просить прощения. — За что? Он действительно не понимает? Не помнит? Нет, такое невозможно забыть. Даже если бы Вампиризм отшиб ему память, рана на шее всё ещё не затянулась и служит ноющим напоминанием о его промахе, что стоил Акутагаве жизни. О том, как он предал его доверие. Было бы лучше, если бы он убил его тогда: разорвал на части, пользуясь Расёмоном, — в своей привычной манере, — прокусил сонную артерию и оставил истекать кровью. Что угодно, что искупило бы его вину. — Это был мой выбор, Накаджима Ацуши. И он оказался правильным.