и истает жизнь на закате

      серёжа поднимается с кровати легко, на удивление, с хорошим настроением, даже театрально потягивается, подражая людям в рекламе. ему немного завидно. он вздыхает полной грудью, когда стоит у открытого окна.       на улице прекрасная погода, девять часов утра. солнце пробирается сквозь шторы, оседая на кудрях серёжи, оставляя мимолётное тёплое касание родной ладони. он вздрагивает, оборачиваясь. показалось.       так давно не было слышно щебетания птиц. мягкий, тем не менее немного резковатый звук ласкал уши, словно самая мелодичная трель, музыка, наконец дошедшая до глухого. может быть, серёжа просто никогда не слушал.       адские месяца мук кончились, сегодня его отпустит. он переворачивает фотографии, отставленные к стене, обратно лицевой стороной в его крошечную квартиру и любуется позабытыми чертами лица, обречённо заломив брови. ему улыбаются с глянца, заточённого под стеклом, обнажив милые зубы. серёже они всегда нравились, наверное, потому что показывал он их только ему.       серёжа закуривает у окна, наслаждаясь тишиной, прерываемой лишь птичьим чириканием. он выбрасывает пустой блистер с таблетками, споласкивает стакан из-под воды, оттирает слоёное пятно от многочисленных кружек кофе на подоконнике. дышит, дышит, дышит. воздух свежий, такой, каким невозможно быть в москве, наполняющий грудь, почти свистящий, как при бронхите, но всё ещё невозможно приятный. наверное, это инстинкт самосохранения.       время раннее, но для него уже поздно. серёжа решается прогуляться.       солнце печёт голову, кудри увядают. люди на улицах радостные, счастливые. они дарят друг другу улыбки, состоящие исключительно из искренности и мягкой привязанности. они держатся за руки, перебирают пальцы, сплетают их. серёжа чувствует биение своего сердца оглушающе, оно оседает в ушах. ему страшно, но он продолжает идти, оглядываясь. нет, его не преследуют, если это можно так назвать, но расплывчатая светлая тень рядом улыбается только для него, переплетает с ним пальцы. его голос похож на белый шум, но серёжа отчётливо понимает каждое слово.       — я так сильно люблю тебя, — укладывает светящиеся ладони на заросшие щетиной щёки и даже не морщится. он узнаёт каждую чёрту лица, не сдерживая слёз. — не уходи никуда, останься тут.       приходит в сознание серёжа уже дома. лицо мокрое, рукава чёрной рубашки тоже. он вспотевший, запыхавшийся, обречённый и всё ещё безнадёжно влюблённый. серёжа переводит взгляд на фотографию у стены, медленно прикрывая веки. как же сильно он хочет убить человека, который отобрал у него весь мир. он в тюрьме, заслуженно мотает срок. но, по мнению серёжи, он должен был просто умереть тоже. желательно от его руки.       умышленное нападение. втроём.       ваня не дурак и далеко не слабак, он метр девяносто ростом, занимается баскетболом, закончил школу с красным дипломом. серёжа проигрывал ему во всём, особенно в их шутливых схватках, заканчивающимися объятиями на перевёрнутой вверх дном кровати и быстрыми, оборванными, самыми желанными и мягкими на планете поцелуями. ваня нежно перебирал кудрявые волосы, а серёжа оглаживал чужой живот.       но всего этого теперь нет.       реанимация. почему-то в этот раз проиграл ваня, а серёжа молил об обратном.       он ненавидит себя за то, что отправил своего любимого человека так поздно в магазин за сигаретами. лучше бы он вообще не курил.       он умирает на его руках. организм не выдерживает, сдаётся, а ваня в последний раз улыбается для него сквозь ингалятор, обнажив милые зубы. ножевое ранение. поражение лёгких.       — мне очень жаль, — хрипло говорит и затихает, закрыв глаза. серёжа умирает тоже.       похороны он совсем не помнит. обрывчатые моменты, бесконечные слёзы: свои, его мамы, своей мамы, неискренние родственников-плакальщиков. собственное разбитое сердце ощущалось горсткой пепла, который уже наконец нужно пустить по воде или по ветру. серёже уже не важно. в лоб он целует ваню, не помня себя. не помнит, как кидал последнюю горстку. помнит лишь, как объём земли на гробу увеличивался в размерах. тогда осознание ударило по нему как молния, вызывая неконтролируемый шок и судорожные рыдания — больше ваню он никогда в своей жизни не увидит. он не уехал, они не расстались, не поссорились. он умер. его тело съедят черви, оставив серёжу бесконечно одиноким. таким же, как ваня.       мама вани приняла его со скрипом. она совсем не гомофоб, но было странно видеть парня своего умершего сына, когда в голове всегда было, что они лучшие друзья. почему-то серёжа решил признаться именно сейчас, через год, вскрывая старые рваные раны.       месяцы тянулись мучительно. долго. квартира была похожа на захламлённый сарай, сверху донизу набитый бутылками разного вида пойла, блистерами успокоительных и снотворных, заплесневевшей едой. сам серёжа похож на мертвеца, его кожа посерела, огни в зрачках померкли, кольцо на безымянном пальце стало спадать. впавшие щёки, грязные тени под глазами. жить без вани оказалось сложнее, чем он себе представлял в младшей школе, когда они только познакомились.       ваня был старше на год. несуразный мальчишка с большими глазами, худющий, будто его не кормят совсем, высоченный. даже в началке он казался слишком высоким для ребёнка. на первый взгляд можно было сказать, что он уже классе в шестом.       почему-то серёже он совсем не нравился. он ставил ему подножки, подкладывал жуков в портфель, но исправно наблюдал за русыми волосами, выражением лица, улыбками. в сердце что-то сжималось от каждой его улыбки. и от того, как ваня всегда прощал. серёже это не нравилось тоже.       со временем детский пыл остывает. ваня улыбается всё реже, но только не для серёжи.       — у тебя очень красивые зубы, — сдуру говорит серёжа, поражённо отворачиваясь. что он только что ляпнул? ваня смущённо отводит взгляд вверх, разглядывая летнее небо и не подавая виду.       серёжа слишком милый для него. смеющиеся глаза, пухлые щёки, большой нос. невозможно очаровательный. ваня понял, что такая симпатия бывает к девочкам, но почему-то вместо девочки — серёжа. тогда было также солнечно, как сейчас.       сердце разрывается в которой раз от воспоминаний. выросшие вместе, впервые поцеловавшие друг друга, впервые познавшие близость. они прошли все стадии отношений, ссорились в хлам до разбитых вещей, кричали, срывая глотки, тихо ненавидели, а потом остывали и возвращались, долго-долго обнимаясь, а ваня всё краснел, будто серёжа, как в восьмом классе, юрко чмокнул чужие губы, закрывая лицо ладонями и что-то бубня про любовь. ваня тогда убежал домой, всю ночь думая об этом. наутро всё-таки решил чмокнуть тоже.       весь день серёжа вспоминает школьные годы. заведённый будильник звонит ровно в шесть часов вечера, выдёргивая его, зарёванного, и перекрывает закрома памяти уже навсегда. больше серёжа вспоминать ваню не будет.       крыша встречает его сильным ветром, но тёплыми, как ладони вани, лучами закатного солнца. ему снова мерещится высокий светлый силуэт, умоляющий остаться здесь. он закрывает проход в двери, но серёжа знает, что сможет пройти. потому что этот ваня ненастоящий — всего лишь проекция его разума, инстинкт самосохранения. но каждый раз, когда силуэт испаряется и появляется перед его лицом, он начинает плакать. серёжа не чувствует чужих касаний, не видит его слёз, не знает его выражения лица. как он выглядит сейчас? он рад тому, где оказался? ждёт ли он серёжу?       страх переполняет его с ног до головы, по лицу катятся слёзы, но он молчит. ваня стоит на коленях, просит быть здесь, потому что серёже ещё слишком рано.       — впереди столько всего! почему ты не хочешь остаться? — голос вани рябит, не отражается от стен, его уносит промозглым ветром, но серёжа всё ещё слышит каждую нотку, каждый звук. и молчит. он передумает, если будет говорить с ним, точно передумает. — на мне не сошёлся свет клином, я не центр твоей жизни! останься! — кричит, срывая голос, до хрипоты, до дрожи по позвоночнику.       серёжа улыбается солнцу. лицо, кажется, полностью мокрое и солёное, а стопы упираются в покосившийся железный заборчик на крыше. в его жизни было столько всего хорошего, связанного с ваней и не связанного. он не жалеет, что жил эту жизнь так, как получилось, не жалеет ни о чём, даже о том, что в началке был очень проблемным. мама таскалась по родительским собраниям, к директору, платила больше, чем нужно, ругалась, но никогда не била. она была прекрасной матерью. более того, если бы он не был таким, то совершенно точно не встретил бы ваню. доброго, нежного, высокого и слишком любимого для этой жизни. мир не заслужил его, как сам ваня не заслужил быть убитым кучкой тупых отморозков.       серёжа знает, что должен остаться. мир слишком хорош, чтобы менять его на что-то ещё, но передумать он не может. его оторвали от жизни, оторвали от всего мира, лишили вселенной. прошло два года с того момента — отпустить серёжа так и не смог и не сможет никогда. ничего страшного, если его будут соскребать с асфальта, только людей жаль, которые это увидят.       но это уже совсем не важно. силуэт растворяется. сознание серёжи навсегда перенеслось в миг, где он лежит на кровати, сжимая в руках большое тело вани, и перебирает его волосы.