(Не)сбыточные мечты Петунии

Экономический кризис, набиравший силу в Великобритании в начале 1970-х, уже бросал тень на жизнь простых людей, хотя его пик был ещё впереди. Отец Вернона, Альфред Дурсль, владел небольшой строительной фирмой Dursley & Sons, которая занималась ремонтом домов и строительством скромных коттеджей в пригородах Лондона. Фирма не приносила огромных доходов, но обеспечивала семье стабильный средний достаток — дом в Суррее, машину, ежегодный отпуск на побережье. Однако забастовки шахтёров, рост цен на материалы и топливо, а также сокращение заказов начали подтачивать дела. Вернон, работавший в офисе фирмы, иногда упоминал, как отец ворчит о «проклятых профсоюзах» и «экономике, идущей ко дну». Петуния, слышала его, кивала, но не вслушивалась. В середине декабря Вернон пригласил Петунию на ужин к своим родителям в их дом в Литтл-Уингинге, Суррей. Это был важный шаг, и Петуния, стоя перед зеркалом в своей съёмной квартире, нервничала больше, чем перед экзаменами. Она выбрала строгое синее платье, подчёркивающее стройную фигуру, и уложила золотые кудри в аккуратную причёску (волосы у неё всегда очень быстро росли, ещё с детства). Маргарет, соседка, с которой Петуния всё ещё жила, подбадривала: — Ты выглядишь как леди! Они будут в восторге. Только не давай им себя запугать. Вернон заехал за ней на стареньком Austin Allegro, принадлежавшем фирме. Машина пахла кожей и табаком, и Петуния, садясь на переднее сиденье, заметила, как Вернон гордо погладил руль. — Скоро куплю свою, — сказал он. — Отец говорит, если дела пойдут лучше, выделит мне бонус. — Это было бы здорово, — ответила Петуния, глядя в окно. Она знала, что дела в фирме шаткие: Вернон упоминал, как заказы сокращаются, а рабочие бастуют из-за низких зарплат. Экономический кризис, о котором твердили газеты, уже ощущался — цены на продукты росли. Дом Дурслей был аккуратным, но безликим: двухэтажный, с маленьким садом, где кусты были подстрижены с маниакальной точностью. Линда Дурсль, мать Вернона, высокая женщина с острыми чертами лица и холодным взглядом, встретила Петунию сухим кивком, её губы едва шевельнулись в подобии улыбки. Альфред, коренастый, с густыми усами и красноватым лицом, буркнул «здравствуйте» и сразу уткнулся в газету. Петуния почувствовала, как ладони вспотели. Ужин подали в столовой: тушёная говядина, картофельное пюре и переваренная капуста. Петуния сидела напротив Линды, ощущая её взгляд, как иглы. Разговор начался натянуто. Линда, отрезая мясо, задала первый вопрос, голос был резким: — Вернон упомянул, вы учитесь на врача? Не слишком ли это сложно для девушки? — Это требует усилий, — ответила Петуния, стараясь держать голос ровным. — Но я хочу помогать людям. — Хм, — Линда поджала губы, глаза сузились. — В наше время женщины предпочитали семью карьере. Петуния сжала вилку, чувствуя, как щёки горят. Она хотела ответить, но промолчала, опустив взгляд. Альфред, отложив газету, заговорил, не глядя на неё: — Строительство в яме. Цемент стоит бешеных денег, заказов нет, рабочие бастуют. Скоро будет, как в 1929-м, вот увидите. Люди голодают, а девки по больницам шляются с дипломами. — Пап, не надо, — Вернон нахмурился, бросив взгляд на Петунию. — А что не надо? — огрызнулся Альфред. — Правда глаза колет. Страна тонет, а мы с ней. Петуния кивнула, не зная, что сказать. Она читала о кризисе — текстиль и автомобилестроение рушились, строительство, как сказал Альфред, было на грани. Её собственный бюджет студентки трещал по швам, и она боялась, что не сможет оплачивать учёбу, если всё ухудшится. Линда сменила тему, её голос стал ещё холоднее: — Вы из Коукворта, верно? — Да, — ответила Петуния. — Но я теперь живу в Лондоне. — А семья? — Линда снова прищурилась. — Родители, сёстры? — Мама умерла. Сестра… в пансионе. Линда хмыкнула, будто ответ её не удовлетворил, и продолжила есть. Альфред молчал, его взгляд был прикован к тарелке. Петуния чувствовала себя чужой, как будто её судили и признали недостойной. Вернон попытался разрядить атмосферу: — Петуния пробивает себе дорогу сама, мама. Не каждая так может. Линда посмотрела на сына, затем на Петунию, но ничего не сказала. После ужина они вышли в сад. Ночь была холодной, звёзды прятались за облаками. Петуния стояла, скрестив руки, глядя на подстриженные кусты. Вернон обнял её сзади, его дыхание согревало шею. — Не обращай внимания, — сказал он. — Они всегда такие. Но ты им понравилась, я знаю. — Не похоже, — честно ответила Петуния. — Они привыкнут, — Вернон поцеловал её в висок. — Главное, что ты со мной. Они зашли обратно. — Вернон с ума сошёл! Она явно лёгкого поведения, Альфред. Студентка из какой-то дыры, без семьи, без гроша за душой. Такая только позор нам принесёт! Голос Альфреда, низкий и усталый, пробурчал в ответ: — Линда, успокойся. Может, он передумает. Молодой ещё, нагуляется. Петуния замерла, её лицо побелело. Вернон сжал её руку, его челюсть напряглась. Линда сидела в кресле, листая журнал, её губы были плотно сжаты. Альфред устроился на диване с газетой, очки сползли на кончик носа. Петуния и Вернон вошли, и повисла неловкая тишина. Петуния сжала чётки в кармане, её лицо всё ещё было бледным от услышанного. Вернон кашлянул, пытаясь заполнить тишину: — Мы ненадолго, мама, пап. Просто… хотели посидеть с вами. Линда подняла взгляд, её глаза сузились, но она ничего не сказала, лишь перевернула страницу журнала с демонстративным шорохом. Альфред хмыкнул, не отрываясь от газеты. Петуния чувствовала, как её сердце колотится. Она хотела уйти, сбежать от этого дома, от их осуждения, но Вернон крепко держал её за руку, будто боялся, что она исчезнет. — Петуния, присядь, — сказал он, указывая на диван. Она покачала головой, её голос был едва слышен: — Я… лучше постою. Линда наконец отложила журнал, её голос был ледяным: — Что-то не так, мисс Эванс? Вы выглядите… расстроенной. — Я слышала, что вы говорили. И я не останусь здесь, чтобы меня оскорбляли почём зря. Вернон, мне лучше уехать домой. Холодный воздух ударил в лицо, когда она выскочила на улицу. Её каблуки стучали по тротуару, пока она спешила к автобусной остановке в конце Тисовой улицы. Было поздно, и она не была уверена, ходят ли ещё автобусы, но ей нужно было уйти. — Петуния! — голос Вернона догнал её. Она обернулась, увидев, как он бежит, его пиджак развевался. — Стой, чёрт возьми! — Оставь меня, Вернон, — она ускорила шаг, её голос дрожал от слёз. — Твоя мать права. — Чушь! Она просто… боится, что я слишком быстро всё решил. — Она думает, я шлюха, Вернон! — Петуния вырвала руку, её глаза блестели от слёз. — И твой отец тоже не в восторге. Зачем я вообще поехала? — Потому что я тебя люблю! — рявкнул он, и Петуния замерла. Вернон тяжело дышал, его глаза-омуты горели. — Да, не так я хотел… — Он сунул руку в карман пиджака и достал маленькую коробочку. Открыв её, он показал простое серебряное кольцо с крохотным камнем. — Я собирался сделать это иначе, не на улице после ссоры, конечно. Петуния почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она посмотрела на остановку — автобус так и не пришёл. Вдалеке мелькнула искра — светлячок, которого не могло быть. Она моргнула, и он исчез. — Хорошо, — прошептала она, её голос дрожал. — Но не сейчас. Мне нужно… подумать. Вернон кивнул, закрыв коробочку. — Поехали домой, — сказал он, беря её за руку. — И не смей сбегать. Они вернулись к машине, и Петуния села, чувствуя, как усталость накатывает волной. В январе 1973 года Петуния Эванс и Вернон Дурсль расписались в скромной церемонии в лондонском загсе. Пышной свадьбы не было — экономический кризис, сжимавший Британию, не позволял тратиться, да и Петуния не хотела шума. Она стояла в простом белом платье, сшитом Маргарет, своей соседкой, держа в руках букетик хризантем, купленный Верноном на рынке. Вернон, в своём лучшем костюме, смотрел на неё своими глазами-омутами, и, когда они обменялись кольцами, Петуния почувствовала облегчение. Это был её выбор — нормальная жизнь. Празднование прошло в уютном кафе у миссис Люпин, где они и познакомились. Гостей было мало — Маргарет (которую Вернон всё ещё не одобрял, считая её немного хиппи), Джен, которая сегодня не работала, пара друзей Вернона, и его сестра Мардж, которая приехала из Бирмингема и вела себя неожиданно сдержанно. Линда и Альфред Дурсли не пришли. Линда, всё ещё считавшая Петунию «неподходящей», сослалась на мигрень, а Альфред буркнул, что «не до того с фирмой». Петуния не удивилась — после того унизительного ужина на Тисовой улице, где Линда назвала её «лёгкого поведения», она не ждала от свекрови тепла. «Ну и ладно, — подумала она, — у кого с этими особами вообще нормальные отношения? Я ни одной такой истории не слышала». В кафе было тепло, пахло свежей выпечкой. За окном шёл снег. Через несколько дней после свадьбы Петуния переехала к Вернону в его небольшую квартиру в Лондоне, в районе Клэпхэм. Квартира была скромной: гостиная с потёртым диваном, кухня, где едва помещались двое, и спальня с видом на шумную улицу. Петуния привезла немного вещей — чемодан с одеждой, книги по медицине, свою старую шкатулку. Жизнь с Верноном быстро вошла в ритм. По утрам Петуния готовила завтрак — яичницу с тостами, пока Вернон читал газету. Днём она училась, утопая в учебниках анатомии, а он ездил в офис, где дела шли всё хуже. Вечерами они ужинали — часто консервы или рыба с картошкой из ближайшей забегаловки, — а потом сидели на диване, слушая радио. Вернон любил старые пластинки Фрэнка Синатры, а Петуния, хоть и не признавалась, находила их успокаивающими. По воскресеньям они оба ходили в церковь — небольшую католическую часовню Святого Иосифа недалеко от Клэпхэма. Петуния, воспитанная Розой в строгой католической традиции, настояла на этом. Было там что-то родное и светлое. Петуния цеплялась за эту привычку, как за часть своей «нормальности». Она надевала лучшее платье — тёмно-синее, с аккуратным воротником, — и брала чётки, перебирая их в кармане. Церковь была скромной: витражи с потускневшими красками, запах ладана, старушки в платках, шепчущие молитвы. Петуния садилась рядом с Верноном, её голос сливался с хором, когда пели «Ave Maria». Вернон, однако, не был ревностным католиком. Дурсли ходили в церковь больше по привычке, чем по вере, и Вернон относился к ритуалам с лёгкой небрежностью. Он надевал чистую рубашку и галстук, но во время проповеди часто зевал, прикрывая рот ладонью, или листал молитвенник, не вникая в текст. Однажды, когда священник говорил о смирении, Вернон шепнул Петунии: — Лучше бы он проповедовал о том, как платить по счетам в кризис. Петуния шикнула на него, но уголки её губ дрогнули в улыбке. И ещё Вернон оказался человеком, с которым ужиться было непросто. Он был педантичным до одержимости: каждая вещь в квартире должна была лежать на своём месте, от сложенных по линейке носков до идеально выровненных банок в кухонном шкафу. Пыль на полках или пятнышко на зеркале вызывали у него хмурый взгляд и немедленное требование «прибраться». Петуния, привыкшая к более хаотичной жизни в съёмной квартире с Маргарет, порой чувствовала себя под микроскопом. Вернон был перфекционистом не только в быту. Его костюмы всегда были выглажены, галстуки подобраны с маниакальной точностью, а ботинки начищены до блеска. Ещё у него были свои предубеждения. Он терпеть не мог хиппи, которых в Лондоне было достаточно, вызывали у него почти физическое отвращение. Однажды, увидев на улице группу молодых людей в цветастых рубахах, с длинными волосами и бусами, он нахмурился и пробормотал: — Одержимые дьяволом, вот кто они. Распустили страну с их травкой и бунтами. Она сама видела людей данной субкультуры как скорее заблудших, чем «одержимых», но не спорила. Вернон не терпел возражений. На всё у него было своё мнение, и он отстаивал его с остервенением, пока собеседник не сдавался. Будь то спор о политике, о том, как правильно жарить яичницу, или о том, почему её учебники по медицине «захламляют стол». Вернон говорил громко, размахивая руками, и не останавливался, пока не добивался согласия. Петуния научилась кивать, чтобы избежать ссор, но внутри её это утомляло. Его вспыльчивость тоже не облегчала жизнь. Вернон заводился с пол-оборота: опоздавший автобус, шумные соседи, неправильно припаркованная машина — всё могло вывести его из себя. Он не выносил «ненормальных» людей — тех, кто не вписывался в его представление о приличиях и той самой нормальности. Но хуже всего Вернон относился к животным. Он терпеть не мог их «грязь» и «хаос». Кошки, по его словам, «царапают мебель», собаки «гавкают и воняют», а птицы «разводят бардак». Ей же хотелось собаку — может, маленького терьера, который бы вилял хвостом и встречал её после долгих дней в университете. Но Вернон был непреклонен. Линда звонила раз в неделю, и каждый разговор становился испытанием. Свекровь не упускала случая уколоть: «Учёба отнимает всё время, да? Не забывай про дом, Петуния, Вернону нужна хозяйка». Она стискивала зубы, отвечая вежливо, но после таких звонков чувствовала себя опустошённой. Однажды вечером, они сидели в гостиной, и Вернон, листая газету, сказал: — Мама звонила. Хочет, чтобы мы приехали на ужин в следующем месяце. Петуния напряглась. Пальцы сжали чашку с чаем. — Я не уверена, что готова, — честно призналась она. — Твоя мать меня, кажется, ненавидит. — Она не ненавидит, — Вернон вздохнул, отложил газету на кофейный столик с чуть слышным шлепком. — Ты — моя жена, Петуния. И если ей что-то не нравится, пусть привыкает. Или… я перестану с ней разговаривать. Очередной ужин, конечно, прошёл ужасно. Кто бы сомневался. И вот, в апреле 1974, Вернон Дурсль в очередной раз повысил голос на жену. Она не знала, когда всё сломалось и почему он стал «таким». Петуния даже плохо помнила, из-за чего вышла ссора. Сейчас ей казалось это уже каким-то мелочным, что ли. Ей стоило промолчать, ей стоило быть мудрее. Вернон пришёл извиняться почти сразу, с цветами и золотыми сережками. В июне Вернон впервые ударил Петунию. Ссора вспыхнула из-за мелкой бытовой ерунды — она забыла вытереть пыль с полки, и его педантичность взяла верх. Его лицо покраснело, он рявкнул: — Неужели так сложно держать дом в порядке?! — и ударил её по щеке. В начале июля Петуния получила телеграмму: её отчим, мистер Эванс, умер в Коукворте. Лили осталась одна и нужно было ехать и решать этот вопрос. Они приехали на выходные в старый дом Эвансов — тесный, с облупившейся краской и запахом сырости. Лили уже была там, её глаза были красными от слёз, но она держалась. Петуния избегала её взгляда, чувствуя вину за молчание. На следующий день, пока Вернон и Петуния разбирали вещи отчима, Лили вошла в гостиную, не заметив Вернона. Она держала в руках странное существо — костлявое, с перепончатыми крыльями и светящимися глазами, похожее на помесь ящерицы и летучей мыши. Петуния узнала в этом магическое создание, но промолчала, сделала жест рукой, чтоб та уходила. Лили, не замечая напряжения, сказала: — Это пикси. Я нашла его в саду. Думаю, он забрался в дом… может, напугал папу. Вернон, чинивший диван, вдруг встал и увидел сестру и непонятное существо. Его лицо побелело, затем покраснело от гнева. — Что за чертовщина?! — рявкнул он, шагнув к Лили. — Ты притащила это… это чудовище? Оно убило твоего отца, ненормальная! Лили нахмурилась, её голос стал резким: — Не смей так говорить! Ты ничего не знаешь о магии, дубина! Вернон задохнулся от ярости, его кулак сжался, и он занёс руку, будто собираясь ударить Лили. Петуния вскочила, её голос дрожал: — Вернон, хватит! Это недопустимо! Он повернулся к ней, его глаза горели. Нужно сказать, что этот «Пикси» действительно выглядел как маленький чертёнок. — Ты знала! — заорал он, хватая её за плечи. — Ты тоже ненормальная, как она! Я чувствовал, что ты что-то скрываешь! Вернон ударил её, Петуния упала на пол, но он не остановился. Он бил, крича о её «ненормальности» и о своём разочаровании, обвинил её во лжи, распутстве, измене, крича, что «всё знает». Гостиная наполнилась звоном разбитого стекла и её сдавленными стонами. Лили, в панике, выбежала на улицу и позвала Северуса. Мальчик ворвался в дом, его палочка сверкнула. — Петрификус Тоталус! — выкрикнул он. Вернон замер, его тело одеревенело, глаза всё ещё горели яростью. Петуния, в синяках, с трудом поднялась. Лили подбежала, обнимая её: — Прости, я не хотела… Через два дня, когда она смогла говорить, Петуния подала на развод. Её тело ныло, лицо опухло, а несколько пальцев на правой руке были сломаны — Вернон бил, когда она инстинктивно закрывалась. Она провела неделю в больнице Коукворта, глядя в потолок, пока Лили сидела рядом, держа её за здоровую руку. Она никому не рассказала, что уже была в больнице в мае, и никто не знал о потере ею ребёнка. Ей пришлось дважды переписывать заявление об уходе: первый бланк вышел кривым, чернила размазались от слёз. Второй заполнила Марджори, сестра Вернона, единственная из семьи Дурслей, кто встал на её сторону. Марджори приехала в Коукворт, её крупная фигура заполнила палату, но взгляд был мягким. Она принесла пирог и сидела у кровати, пока Петуния пыталась говорить через боль. — Ты уверена? — спрашивала Марджори, теребя край своего платка. — Можно же, например, работать в травматологии… или в общей практике. — Нет, — отвечала Петуния, её голос был слабым, но твёрдым. — Хирургия была всем. Я не хочу ничего другого. Марджори вздыхала, но не спорила. Она помогла с бумагами и даже предложила денег, но Петуния отказалась. Линда и Альфред Дурсли поддержали Вернона, считая, что Петуния «сама напросилась». Их холодность не удивила. Через две недели, когда Петуния смогла ходить, хромая и держась за стены, Вернону по почте пришли бумаги о разводе. Он подписал их почти сразу, не пытаясь связаться. Петуния не знала, чувствует ли он вину или облегчение, и не хотела знать.