(Не)сбыточные мечты Петунии

Начало октября, 1972

В январе расстреляли демонстрацию местных жителей, пришедших на марш Ассоциации в защиту гражданских прав Северной Ирландии, это событие прозвали «Кровавым воскресеньем», Петуния узнала про это через неделю. В марте вышел фильм «Крёстный отец», на который Петуния пошла вместе со своими однокурсниками. Также Петуния помнила, что было много, очень много забастовок. Также примерно с семьдесят первого года число безработных в стране выросло до миллиона. В апреле она сидела в гостиной миссис Люпин, и они вместе смотрели по телевизору как прилуняется американский Апполон 16. В июле, в центре Лондона, у всё той же миссис Люпин, Петуния праздновала свой восемнадцатый день рождения, в тот же день она выбросила краску для волос в окно, решив отращивать свои натуральные переливающиеся золотом кудри. В августе наблюдала за открытием XX летних Олимпийских игр. Сейчас у неё между наманикюренными пальчиками красовалась сигарета одной из старейших табачных компаний Великобритании — W.D. & H.O. Wills, основанная ещё в 1786 году Генри Овертоном Уиллсом. Петуния выпустила последнюю порцию дыма, затушила сигарету и направилась к переходу. Она шла по центру города, в изящном платье из «благородной» ткани — шерстяного крепа с цветочным рисунком. Осеннее солнце, такое редкое в этом городе, согревало своими лучами. Эванс спешила в одно очень уютное, и ставшее уже родным кафе миссис Люпин. Жизнь, в общем-то, продолжалась. Проходя мимо лондонских больниц, Петуния каждый раз благодарила первых женщин врачей времён Викторианской Англии, ведь когда студентки шли сдавать свой первый экзамен, в них летели оскорбления и комки грязи, а в экзаменационный зал к ним то и дело заталкивали овец. В семидесятых годах двадцатого столетия женщины уже не считались «хрупкими и нежными созданиями природы, которым не место в анатомическом театре». Благодаря тем первым женщинам, она сейчас могла строить свою карьеру врача. Поэтому «Больница Святого Георга» получила незаметный кивок в свою сторону и девушка продолжила свой путь. Ей казалось, что это правильно. Ей хотелось, чтобы так всё и продолжалось. Она желала забыть тот маленький городок под названием Коукворт. Она не собиралась приезжать туда летом, не только по причине наличия болезненных воспоминаний, он просто давил на неё, этот город. Что уж говорить, Петуния старалась обходить парки стороной, лишь иногда она позволяла себе посмотреть на них издалека, ещё реже — пройтись, и она не сажала растения в своей маленькой съемной квартире. Любая растительность вызывала теперь в ней раздражение. Потому что напоминала об этом маленьком чёртовом городишке. В памяти всплывали вековые дубы, вязы и бук, ласкающий кожу лёгкий ветер, шелест листьев — будто шёпот, опьяняющий воздух. Она хотела бы думать, что ей лучше остаться среди каменных джунглей Лондона. Петуния хотела бы любить всей душой и сердцем этот мегаполис, вечно спешащий, с бешеным ритмом жизни, ночной Лондон, шебутной Лондон. Не её Лондон. Одна съемная квартира сменяла другую. Петуния отказывалась от великодушного предложения миссис Люпин пожить у неё. Однако, она иногда заходила к женщине на чашку ароматного кофе, который ей подавали там совершенно бесплатно. Вот как сейчас, звон колокольчика оповестил о новом посетителе. — Привет, Джен! — Петуния! — девушка за кассой приветливо улыбнулась и повернула голову в сторону кабинета миссис Люпин, оповещая Петунию о местоположении своей работодательницы. — …к нам должна прийти налоговая вроде как, вот миссис Люпин и сводит дебет с кредитом. — Наверное, я невовремя… Но ты не против, если я с тобой немного поболтаю? — Конечно, я с удовольствием! Тебе как обычно? — Да, пожалуйста. Девушки болтали о последних новостях, Джен рассказывала о теракте на мюнхенской Олимпиаде, Петуния делилась своими успехами в учёбе, когда Джен обслуживала других покупателей, они ненадолго прерывались. — О! Мы с тобой проговорили почти два часа! — Петуния смотрела на свои наручные часы. — Да, — Джен опёрлась руками на стойку и чуть ближе наклонилась к Петунии, переходя на шёпот. — Не спеши уходить. На тебя уже целый час пялится парень во-о-он за тем столиком. Стой! Не смей поворачивать головы, я уверена, что он подойдёт через… — Здравствуйте, дамы! — Здра-а-авствуйте! — Джен использовала самую обворожительную улыбку, которая имелась в её арсенале. Они произнесли одновременно: — Если вы хотели что-то заказать, то я уже ухожу. — Я вас здесь раньше не видел. — Я не часто сюда захожу. — Я хотел вас угостить. Снова вместе. Джен начала улыбаться ещё шире, переводя взгляд то на одного, то на другого и наблюдая, как Петуния медленно краснеет, но пытается «держать лицо» невозмутимым. — Пожалуй, у меня есть в запасе ещё немного времени. — наконец, лёгкая улыбка расцвела на лице Петунии, она отвела взгляд с незнакомца на свою собеседницу, одними глазами говоря ей: «Кажется, он хочет познакомиться со мной?» «Конечно, Петуния, именно это он и хочет!» — Прекрасно. Вы пробовали? Здесь пекут прекрасные яблочные пироги, вам обязательно стоит попробовать один из них. Кстати, меня зовут Вернон, Вернон Дурсль, я работаю в офисе напротив. Могу ли я узнать имя прекрасной дамы, покорившей моё сердце. — Петуния. — Очень… цветочно. — новый знакомый протянул руку, Петуния протянула в ответ. Вернон поцеловал тыльную сторону ладони. — Так что насчёт кусочка яблочного пирога и, скажем, приглашения на танцы? Мужская мода семидесятых отличалась особой экстравагантностью. Представители «сильного» пола носили яркие костюмы: широкие расклешенные штаны, ботинки на платформе и костюмы для отдыха. Мужчины примерили на себя атласные рубашки с оборками, туники, водолазки, кубинские сапоги на каблуках и плетеные пояса. На фоне всего этого безумия Вернон выглядел вполне… обычно. Простая белая рубашка, льняные штаны, короткие и гладкие каштановые волосы, аккуратно зачесанные назад. Стоит ли говорить, что Петуния влюбилась с первого взгляда? Вернон ждал, пока она ответит. — Кусочек нежнейшего яблочного пирога, как вы и просили, мистер! — Благодарю вас, Джен. Наконец, Петуния отмерла: — Танцы? — Да. Сегодня. Вечером. Я хотел бы пригласить вас потанцевать, если вы, конечно, не против. — Она не против! — взвизгнула Джен, подскакивая, оба повернули головы в сторону. — Правда, Петуния? — Я… у меня… вечерние занятия, поэтому я… — Тогда, может быть, завтра? — Что? — Завтра тоже танцуют, мы могли бы сходить, если вы не возражаете? — Вернон настаивал на своём. — Я… знаете, я с радостью приму ваше приглашение. — Тогда, Петуния, я заеду за вами завтра в пять? — Конечно. Эванс продиктовала адрес. Вернон расплатился за десерт, в красках распрощался с «двумя самыми прекрасными дамами» и удалился обратно в офис. — У него есть своя машина, Петуния! — девушки переговаривались шёпотом, пока Вернон окончательно не вышел из кафе. — Это не главное в мужчине, Джен. — Петуния попробовала первый кусочек пирога, который и правда оказался невероятно вкусным. — Мой бог, почему я никогда у вас его не пробовала! — А что тогда главное? — Ну-у… — Петуния отправила в рот ещё один кусочек, старательно пытаясь не стереть помаду. — Мозги. Да, он должен быть обеспеченным, но главный критерий для меня — это… наверное, нормальность. — Ну знаешь, он вроде нормальный. А ещё он часто к нам заходит. Но ты — первая, к кому он подошёл. Наверное, обе предавали слову «нормальность» своё значение. У Петунии оно значило обыкновенность, стабильность, предсказуемость — пока рано было говорить о том, присущи ли эти качеству Вернону, но ей самой этого бы очень хотелось. Петуния доела десерт, попрощалась с Джен, пообещав заходить почаще, чем раз в неделю, а затем направилась на вечернюю лекцию. Весь остаток вечера Петуния провела в приподнятом настроении. На следующий день Петуния Роза Эванс проснулась в лёгком волнении, в нетерпении отсидела первые утренние занятия и отправилась в свою съемную квартиру, подготавливаться к вечерним танцам. Она перемерила все платья, которые у неё только имелись в шкафу. Три раза меняла цвет помады и чуть не сожгла себе волосы. — Фу… почему пахнет палёным. — в ванну зашла соседка Петунии, с которой она вместе снимала комнату. Петуния стояла в одном нижнем белье, рядом на раковине дымилась в пепельнице сигарета, а сама Петуния пыталась что-то придумать на своих коротких волосах. — Господи, Петуния! Дай сюда! — соседка отобрала расчёску. — Не надо делать умопомрачительный начес, завивку или формировать немыслимые сооружения на голове. Достаточно простой, но изящной укладки. Ты куда-то сегодня собралась? — Да, меня пригласили на танцы. — А я не успела прийти с одной смены, как уже лечу на вторую, та-ак, пошли, пересядем. Кто, кстати, пригласил? Это тот вечно пристающий… — Нет. Я познакомилась в кафе, помнишь, в которое я тебя водила на позапрошлой неделе? — Ну? — девушка усадила Петунию в комнате на кровать, а сама принялась расчёсывать светлые волосы соседки, которые отросли за месяц. — Ну и ничего, ко мне подошёл молодой человек, и… Петуния пересказала диалог в мельчайших подробностях, не забыв описать своего нового знакомого, вплоть до цвета его начищенных туфель, так подходящих к рубашке и его голубым глазам-омутам, в которых ты утопаешь, если… В общем, спустя около двух часов болтовни, хихиканий и выборов подходящего платья, обе девушки не сразу услышали стук в дверь. — Господи, это он! — Так, стоять. Вдох-выдох, не переживай, всё будет нормально, и помни — если вдруг позовёт к себе — не соглашайся! И стой здесь. В дверь снова постучали. — Иду! Дверь приоткрылась, оттуда выглянула голова девушки. — Вам кого? — Если я не ошибся адресом, то тут должна проживать Петуния Эванс, прошу прощения, если я вдруг напрасно побеспокоил… — Я сейчас её позову. — Конечно. — Вернон усмехнулся и отошёл на шаг, опираясь на стену. — Я подожду. Дверь закрылась, Дурсль не мог слышать, о чём переговариваются девушки, так как, вероятно, они перешли на шёпот. — Одобряю, Петуния. — Как я тебе? — Если бы не я, ты бы сожгла к чёрту свои прекрасные волосы, но вышло прекрасно. Хорошего вечера, дорогая! — Спасибо… Петуния глубоко вздохнула, остановилась перед дверью в секундной нерешительности, но уже через мгновение отбросила всё волнение, и, улыбаясь, вышла на лестничную площадку. — Прекрасно выглядишь, Петуния. Их первое свидание прошло в модном диско-клубе The Embassy в Мейфэре. Под пульсирующие ритмы Bee Gees и ABBA они танцевали среди мигающих огней и зеркальных шаров, и Петуния, впервые за долгое время, чувствовала себя лёгкой, почти невесомой. Вернон, хоть и не был мастером танца, держал её за руку с такой уверенностью, что она невольно улыбалась. Его голубые глаза, которые она называла «омутами», искрились в полумраке клуба, и в тот вечер, когда он проводил её до дома, Петуния поняла, что влюбилась. Безвозвратно. За неполных два месяца их жизнь закружилась в вихре свиданий, наполненных яркими красками Лондона 1970-х. Они гуляли вдоль набережной Темзы. Осенний ветер трепал её золотые кудри, а Вернон рассказывал о своей работе, о планах открыть своё дело. Они зашли в уютный паб в Бэнксайде, где заказали рыбу с картошкой и эль (отвратительное сочетание, но Вернону нравилось). Петуния смеялась над его шутками, а он смотрел на неё так, будто она была единственной в этом шумном городе. Вечером они успели на сеанс «Дракулы». Петуния вцепилась в руку Вернона, когда на экране появлялся Кристофер Ли, а он шепнул: «Не бойся, я рядом». Вернон добивался её с упорством, которое одновременно восхищало и пугало. Он ждал её у института с букетами хризантем, мёрз в своём тонком пиджаке, пока её занятия не заканчивались. Он познакомил её со своими друзьями — шумными, но добродушными парнями с завода, а она представила его Джен и Хоуп. Правда, не все её подруги ему понравились. Однажды он отчитал её за общение с бывшей соседкой Маргарет: — Она та ещё б… Петуния, а ты — приличная леди. Негоже общаться с отбросами, ты не такая. Петуния нахмурилась, но промолчала. Ей не нравилось, когда он так говорил, но его забота, его желание защитить её от «неправильных» людей грели сердце. Она привыкла быть одна, привыкла держать всё под контролем, и его уверенность в том, что она заслуживает лучшего, была новой, почти пугающей. Они ходили на концерты — Вернон каким-то чудом доставал билеты на The Who или на фолк-выступления в крохотных клубах Сохо, где местные музыканты пели о любви и свободе. Они не пропускали уличные фестивали, где пробовали острые карибские блюда и танцевали под регги. В Вест-Энде они смотрели мюзикл «Иисус Христос — суперзвезда», а в Ronnie Scott’s слушали джаз, сидя за столиком в полумраке, пока Вернон держал её руку. Однажды они даже сыграли пару партий в боулинг, где Петуния, к своему удивлению, обыграла его, а он лишь смеялся, называя её «королевой кегель». Но самым неожиданным стало то, как Вернон уговорил её на прогулку в Риджентс-парке. Петуния избегала парков. — Петуния, ты не можешь вечно прятаться от деревьев. Пойдём, там красиво. Осенний день был на удивление тёплым, и Риджентс-парк утопал в золоте и багрянце опадающих листьев. Петуния и Вернон шли по дорожке, усыпанной хрустящей листвой, держась за руки. На ней было шерстяное пальто горчичного цвета и шарф, который Вернон поправил, когда ветер попытался его унести. Он рассказывал что-то о новой машине, которую планировал купить, а она слушала вполуха, наслаждаясь его голосом и редким чувством покоя. Они остановились у небольшого пруда, где утки лениво плавали среди отражений деревьев. Вернон достал из кармана пакет с хлебными крошками и протянул ей: — Хочешь покормить? Петуния улыбнулась, но покачала головой. — Они и без нас не голодные, — сказала она, глядя на воду. Она старалась сосредоточиться на Верноне, на его тёплой руке, на его шутках, но что-то в парке заставляло её кожу покрываться мурашками. Она чувствовала это — знакомое ощущение, будто кто-то наблюдает. На ветке старого дуба, в нескольких шагах от них, сидела белка. Но не обычная. Эта была… странной. Её шерсть была слишком белой, почти серебристой, и глаза — не тёмные бусинки, а яркие, словно светящиеся, как у того существа у озера в Коукворте. Белка наклонила голову, глядя прямо на Петунию, и её усы дрогнули, будто она что-то шептала. Петуния замерла, её пальцы невольно сжали руку Вернона. — Что такое? — Вернон проследил за её взглядом и просиял. — О, смотри, белка-альбинос! Какая редкость! Он шагнул ближе к дереву, увлечённо разглядывая существо, которое Петуния знала — не белка вовсе. — Знаешь, альбиносы в природе встречаются редко, — начал Вернон, его голос был полон энтузиазма, как у школьника, который хочет блеснуть знаниями. — Это из-за мутации, меланина в их коже или шерсти почти нет. Поэтому они такие белые, и глаза у них часто красные или светлые. Читал где-то, что они плохо выживают в дикой природе — слишком заметные для хищников. Но эта, похоже, в порядке, раз так смело сидит. Может, кто-то подкармливает? — Интересно, — выдавила она, надеясь, что голос звучит естественно. — Не знала, что они такие… редкие. — О, да! — Вернон увлёкся. — У нас на заводе один парень рассказывал, как видел альбиноса в лесу за городом. Говорит, это почти как встретить единорога, — он засмеялся, но Петуния вздрогнула при упоминании единорога. — Жалко, что они такие уязвимые. Но эта, смотри, какая наглая! Прямо пялится на нас. Белка — или что это было — и правда смотрела на Петунию, её светящиеся глаза будто пытались что-то сказать. Петуния сжала руку Вернона сильнее, заставляя себя улыбнуться. — Пойдём дальше? — предложила она, стараясь не смотреть на ветку. — Ты в порядке? — Вернон остановился, глядя на неё с лёгкой тревогой. — Ты какая-то напряжённая. — Да, — Петуния улыбнулась, на этот раз искренне, чувствуя тепло его руки. — Просто задумалась. Расскажи ещё про свою машину. Он улыбнулся, его глаза-омуты блеснули, и он начал рассказывать о двигателях и моделях, которые хотел бы купить. На глупой белке ничего не закончилось. Она замечала «странности», как она их называла: светлячков, которых никто не видел, мелькающие тени, шёпот, который звучал только для неё. Она не рассказывала об этом Вернону — он бы не понял, так как был верующим католиком, а она так отчаянно хотела быть для него «нормальной». Однажды в начале октября Вернон предложил необычное свидание. — Есть одно место, — сказал он, хитро улыбаясь, когда забирал её из квартиры. — Ярмарка в Хакни. Там устроили дом ужасов, говорят, жутко весело. Пойдём? Петуния заколебалась. Ей не нравились подобные развлечения — слишком много теней, слишком много шансов увидеть что-то, что не предназначалось для её глаз. Но Вернон смотрел на неё своими голубыми глазами-омутами, и она не смогла отказаться. — Только не смей бросить меня там одну. — Никогда, — пообещал он, и его улыбка заставила её сердце биться быстрее. Ярмарка в Хакни гудела: смех, музыка, запах жареных каштанов и сладкой ваты. Петуния и Вернон прошлись по рядам, пробуя яблоки в карамели и играя в тир, где Вернон выиграл для неё плюшевого мишку. Дом ужасов стоял на краю ярмарки — шатёр из чёрного брезента с нарисованными черепами и призраками. Над входом мигала вывеска: «Самое страшное приключение в Лондоне!» Молодёжь толпилась у входа, хихикая и подначивая друг друга. — Готова? — Вернон взял её за руку, его пальцы были тёплыми и уверенными. Девушка позволила ему увлечь себя внутрь. Внутри было темно, лишь тусклые лампы отбрасывали зловещие тени. Из динамиков доносились завывания и скрип половиц. Петуния сжала руку Вернона, когда пластиковый скелет выскочил из угла, а актёр в маске вампира зарычал на них. Она вздрогнула, но рассмеялась — всё это было шуточным, наигранным, и Вернон, обняв её за плечи, шутил, что защитит её от «страшных монстров». Но затем они вошли в узкий коридор, где свет стал ещё слабее, а воздух — тяжелее. — Вернон, давай быстрее, — прошептала она, её голос дрожал. — Уже боишься? — он усмехнулся, но в его тоне появилась лёгкая неуверенность. Он тоже чувствовал, что что-то не так, хотя не мог объяснить, что именно. В углу стояла старая деревянная тумба, покрытая пылью и паутиной. Она выглядела чужеродно среди картонных декораций и пластмассовых черепов — слишком настоящей, слишком древней. Петуния остановилась, её дыхание сбилось. Тумба начала дрожать, издавая низкий, гудящий звук, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Из щелей между досками вырвался тёмный дым, завиваясь в воздухе, как живое существо. Дым сгустился, принимая форму, и её сердце остановилось. Перед ней стояла Лили — её младшая сестра, но не живая, не та, что смеялась и спорила с ней в Коукворте. Это была мёртвая Лили: её лицо было белым, как мел, губы посинели, а зелёные глаза, всегда такие яркие, теперь были тусклыми, как мутное стекло. Её школьная форма Хогвартса висела лохмотьями, а из груди торчал обломок палочки, из-под которого сочилась кровь. Лили смотрела на Петунию, её губы шевелились, издавая хриплый, нечеловеческий шёпот: — Ты бросила меня… Ты ненавидишь меня… Я умерла из-за тебя… Петуния задохнулась, её ноги подкосились. Ужас затопил её, как ледяная вода, смывая всё вокруг. Это был её самый глубокий, самый правдоподобный страх: потерять Лили, единственного человека, которого она любила, несмотря на зависть и обиду. Страх, что её сестра погибнет из-за магии, которую Петуния отвергала, и что она, Петуния, будет виновата — за свою слабость, за свою неспособность принять этот мир. Она видела Лили мёртвой, и это было хуже, чем собственная смерть. — Нет… нет, это неправда, — прошептала Петуния, её голос сорвался. Слёзы жгли щёки, она отступила, споткнувшись о Вернона. — Петуния, что с тобой? — он схватил её за плечи, его лицо побледнело. Он не видел. Для Вернона комната была пустой, лишь холодной, с неприятным запахом сырости и плесени, который заставлял его морщиться. Но он чувствовал её панику, её дрожь, и это пугало его. — Петуния, это просто шоу, — сказал он, но его голос дрожал. — Пойдём, тебе нехорошо. Лили — или то, что притворялось ею — шагнула ближе, её мёртвые глаза не отрывались от Петунии. Кровь из раны стекала на пол, капли казались такими реальными, что Петуния чувствовала их металлический запах. Шёпот стал громче: — Ты могла спасти меня… Но ты сбежала… Ты всегда бежишь… Петуния зажмурилась, вцепившись в Вернона. Они вышли из шатра, и ярмарка обрушилась на них шумом, светом, запахом сладкой ваты. Вернон обнял её, пытаясь отвлечь шутками про «глупые ярмарочные трюки», но Петуния едва слушала. Она думала о том, что это "нечто" оказалось пугающе право. Она действительно бежала. Бежала из дома, как только появилась возможность. Избегала того знания, что ей доступно чуть больше, чем другим. Игнорировала все эти странности. Ее мать растила обеих дочерей истинными католичками. Неустанно повторяла о грехе. И, хоть Роза старалась этого не показывать Лили, но мама испугалась, когда ей сказали, что ее дочь волшебница. Лили даже отводили в церковь, что уж говорить, Петуния и сама все детство провела в ней. Она даже помнила, как ее отводили к священнику, чтобы тот благословил её перед школой, как она стояла в белом платье на первом причастии, сжимая в руках молитвенник, который Роза подарила ей. Каждое воскресенье они с Лили сидели на жёстких скамьях церкви Святой Марии в Коукворте, слушая проповеди о смирении, грехе и спасении. Роза учила их молиться перед сном, перебирать чётки, просить прощения за малейшие проступки. Но когда Лили объявили волшебницей, вера Розы дала трещину. Петуния видела, как мать сжимала губы, когда приходили письма из Хогвартса, как она шептала молитвы, будто пытаясь изгнать из дочери эту «нечистую» силу. Лили не замечала, но Петуния видела всё — страх в глазах матери, её попытки спрятать его за строгой набожностью. Теперь, стоя на ярмарке, окружённая гомоном и светом, Петуния чувствовала, как этот страх, унаследованный от Розы, оживает в ней самой. Признание существования того, что она видела, означало бы признать слова Эйлин, что она, сквиб, и всё ещё связана с тем миром. А она хотела быть нормальной, как Вернон, как его друзья, как все эти люди на ярмарке, которые не видели "нечто" и не слышали шёпота. Они направились к лотку, где продавали карамельные яблоки, и Вернон начал рассказывать о том, как его коллега однажды застрял на аттракционе. Петуния кивала, но её мысли были далеко. Она вспоминала, как Роза учила её: «Грех — это когда ты отворачиваешься от правды, Петуния. Бог видит всё». И теперь она чувствовала, что отворачивается не только от магии, но и от Лили. Она не писала сестре с лета, не отвечала на её письма, полные восторгов о Хогвартсе, о заклинаниях, о новых друзьях. А теперь она видела её... ужасно мёртвой! Это был страх, что Лили погибнет из-за магии, а Петуния, сбежавшая от всего этого, не сможет её спасти. Или хуже — что её ненависть к магии, её зависть к Лили за её дар, каким-то образом приведёт к трагедии. Она вспомнила, как в детстве злилась на сестру, когда та случайно заставляла цветы распускаться или искры вылетать из пальцев. Роза тогда крестилась и шептала: «Это не от Бога». А Петуния? Она просто отворачивалась, пряча обиду. — Вот, держи, — Вернон протянул ей яблоко, блестящее от карамели. Его улыбка была такой тёплой, такой обычной, что Петуния почувствовала укол вины. Он не знал о её страхах, о её прошлом, о том, что она видела в шатре. И она не хотела, чтобы знал. — Спасибо, — сказала она, откусив маленький кусочек. Сладость не заглушила горечь в горле. Они пошли дальше, Вернон болтал о ярмарке, о том, как они могли бы сходить в кино на следующей неделе. Петуния слушала вполуха, её взгляд скользил по толпе. Ей показалось, что она заметила мелькнувшую искру — светлячок, которого не должно быть в октябре. Она моргнула, и он исчез. Может, ей показалось. Может, это просто свет от фонарей. Но её сердце сжалось, и она знала: это не так. Она подумала о Лили, о её последнем письме, которое лежало непрочитанным в ящике стола. О Розе, которая умерла, прося найти отца, о котором Петуния ничего не знала. О себе — о том, как она бежит, прячется, лжёт самой себе, что может быть нормальной. Католическая вера, которую Роза вбила в неё, шептала о грехе, о наказании, о том, что правда всегда настигнет. И Петуния боялась, что правда настигнет её в виде мёртвой Лили, как в том шатре. Магия не может быть безопасной, и этот мир никогда не примет сестру. — Петуния, ты точно в порядке? — Вернон остановился, его рука легла на её плечо. — Ты бледная. Может, домой? Она не расскажет ему. Не сейчас. И будет нормальной, как и всегда хотела.