Лиши меня всего

      Тишина парка, нарушаемая лишь шелестом листвы и тяжёлым дыханием Бродяги, валяющегося в тени старого дуба, кажется обманчиво мирной после недели, прошедшей в медийном урагане. Газеты, веб-сайты, телеканалы — всё пестрело фотографиями Долорес Амбридж. Её надменное лицо сменялось кадрами оцепленной улицы возле закрытого клуба. Первые дни заголовки кричали о загадочном убийстве влиятельной судьи, о врагах, которых у неё было предостаточно, осторожно намекая на «сомнительные обстоятельства» обнаружения тела. Жёлтая пресса, не стесняясь, описывала грязные БДСМ-клубы, где царили пытки под видом игр, намекая, что именно там нашли изуродованное тело Амбридж. Затем, как по волшебству, тон публикаций начал меняться, фокус сместился: на первые полосы уверенно вышел Том Реддл. Его улыбка, его речи о порядке и безопасности, его растущий рейтинг в преддверии выборов затмили трагедию Амбридж, отодвинув её в разряд неудобных и уже неактуальных новостей. Волна схлынула так же быстро, как и поднялась, оставив после себя упоминания в жёлтой прессе.       На расстеленном пледе на их месте в парке, наблюдая, как Бродяга лениво чешет бок о корни, Гарри произносит:       — Я не знаю, правильно ли себя чувствую.       Том, аккуратно раскладывая на тарелке ломтики сыра и винограда, поднимает взгляд. Его движения по-прежнему безупречны, но внимание целиком принадлежит Гарри.       — Что ты имеешь в виду? — уточняет он спокойным голосом, который так контрастирует с напряжением внутри Гарри.       Гарри откидывается на локоть, затем ложится плашмя на спину, устремив взгляд в небо, затянутое редкими облаками.       — Это оказалось так легко… — шепчет он, и в его голосе звучит не облегчение, а растерянность. — Скитер, Коул, Амбридж. Будто их жизни вообще ничего не стоили. Я чувствую себя Богом, и я не уверен, что я должен чувствовать себя именно так.       Внутри него бушует шторм. Одна часть, воспитанная родителями, Сириусом, поддерживающаяся Роном, Гермионой, Драко, говорит о вине, о необратимой потере человечности. Она требует страданий, раскаяния, слёз. Другая часть, тёмная, та, что вырывается на свободу с первым ударом клюшки по голове Скитер, с крестом у горла миссис Коул, с выстрелом в гардеробной, — ликует. Она шепчет о справедливости, о восстановленном балансе, о холодной, всепоглощающей силе, наконец обретённой. Удовлетворение, глубокое и звериное, пугает его своей интенсивностью. Он убил за близких, за себя, но оправдывало ли это разрыв между тем, что он, казалось бы, должен чувствовать, и тем, что он чувствует на самом деле?       Том откладывает тарелку в сторону, его пальцы касаются щеки Гарри, заставив того встретить его взгляд.       — Тебе не следует испытывать угрызения совести, — произносит Том, его глаза, кажется, видят сквозь кожу, сквозь кости, заглядывают в душу Гарри. — Ты не сделал ничего, из-за чего стоит беспокоиться.       Гарри резко выдыхает, почти фыркает, и отводит взгляд обратно к небу.       — Ты не помогаешь.       — Наоборот, — парирует Том мягко.       — Ладно-ладно, — Гарри закрывает глаза, чувствуя тепло пальцев Тома на щеке. — Ты помогаешь не в том направлении. Ты… снимаешь с меня то, что, может, и должно быть.       — Я не намерен навязывать тебе вину, которая тебе не принадлежит.       — Но… что это говорит обо мне? — Гарри поворачивает голову, его глаза, полные вопросов, снова находят Тома. — Что бы сказали они? Мама… папа… если бы знали?       Том наклоняется ближе.       — Если бы я убил человека, который угрожает твоей жизни, прямо сейчас, — спрашивает он тихо, почти интимно, — ты бы сказал мне, что я виноват? Что я монстр?       Гарри представляет кого-то, направляющего на него оружие, представляет реакцию Тома… Он сглатывает ком в горле.       — Я понимаю, к чему ты клонишь.       Том не развивает мысль вслух. Вместо этого его пальцы медленно двигаются вверх, запутываясь в непокорных прядях. Он начинает перебирать их с почти гипнотической медлительностью.       — Твоя проблема, душа моя, — произносит он задумчиво, его взгляд скользит по лицу Гарри, — не в отсутствии вины. Она в том, что ты отчаянно хочешь её почувствовать, потому что привык к собственным лишениям, к боли, к ощущению, что ты заслуживаешь страданий. — Его пальцы слегка сжимают пряди волос. — Освобождение от вины, самонаказания — это не быстрый процесс. Но, думаю, мы придём к тому, чтобы ты принял и полюбил себя.       Гарри невесело усмехается.       — Как? — вырывается у него. — Как полюбить это?       Том наклоняется ещё ниже, его губы оказываются в сантиметре от уха Гарри, его дыхание, тёплое и влажное, касается кожи.       — Возможно, — шепчет он, и в его голосе звучит опасная, манящая нота, — моего безграничного восхищения тобой всё ещё недостаточно. Если это так… то знай, Гарри: я не могу любить жалкого человека. Я не терплю слабости, рождённой не обстоятельствами, а самоедством.       У Гарри перехватывает дыхание.       В словах Тома нет угрозы, но это чувствуется именно так. Гарри жаждет этого восхищения Тома, как воздуха. И одна только мысль лишиться его, увидеть в этих глазах разочарование или, хуже того, скуку — невыносима. Эта жажда сжигает остатки сомнений.       — Ты хочешь меня наказать своим безразличием? — спрашивает Гарри.       Том отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах нет ни гнева, ни манипуляции, только та самая пугающая открытость.       — В моих действиях нет скрытого мотива. Я честен перед тобой. Ты видишь меня, и, несмотря на мою внешность и безупречные манеры, ты видишь мою уродливую изнанку. Чрезмерную, всепоглощающую гордыню. Желание обладать, контролировать, иметь… несмотря ни на что. Полное отсутствие совести и сожалений по поводу того, что другие сочтут преступлением. — Он делает паузу. — Я не стыжусь этого перед тобой, потому что знаю: ты примешь меня всего. Это ведь так?       Гарри сглатывает, ощущая, как под этим взглядом его собственные защитные стены рушатся. Он кивает почти неосознанно.       — Так.       — Тогда не думаешь ли ты, — продолжает Том, его голос становится мягче, — что мне оскорбительно, когда ты скрываешь от меня свои тёмные стороны? Свои уродливые, некрасивые, пугающие тебя самого глубины? Когда ты пытаешься притворяться передо мной тем, кем не являешься?       Гарри чувствует, как жар стыда разливается по его лицу и шее. Он смотрит на Тома, видя в нём ожидание той же откровенности, которую Том только что продемонстрировал.       — Я не… — он пытается найти слова, защититься, но не может. — Я… не хотел, чтобы это выглядело так.       — Для меня это выглядит как недоверие.       Правда Тома неудобная, но честная.       — Я понимаю тебя, — выдыхает Гарри.       — Хорошо, — Том кивает, и в его глазах мелькает удовлетворение. — Тогда будь со мной честен. Волнуют ли тебя на самом деле твои убийства? Скитер? Коул? Амбридж? Чувствуешь ли ты за них вину? Не ту, что ты должен чувствовать.       У Гарри дрожат губы от физического сопротивления правде, горло сжимает. Но Том доверил ему свою самую уязвимую, самую чудовищную часть — Волдеморта. Как бы остальные люди ни боялись эту часть Тома, Гарри видит, что она была создана из страха и лишений.       Как он мог ответить меньшим?       — Нет, — отвечает Гарри.       Том наклоняется ближе, его дыхание снова касается кожи Гарри.       — Громче.       Гарри встречает тёмную бездну глаз Тома.       — Нет, — повторяет он твёрже. — Меня не волнует то, что я сделал. И то, что я ещё сделаю.       Лицо Тома озаряет улыбка. Он ничего не говорит, вместо этого он обрушивает на Гарри град поцелуев — в лоб, в щёки, в сведённые брови, в уголки губ, которые невольно начинают расплываться в ответной улыбке.       — Вот почему, — шепчет Том между поцелуями, его губы касаются виска Гарри, задерживаясь там, — вот почему я люблю тебя, Гарри Поттер. Мне нравится твоя мучительная неуверенность, хотя в других я презираю её. Мне нравится твоё отчаянное, вопреки всему, желание до последнего оставаться человеком в собственных глазах. Мне нравится, что ты бесконечно сложный. Я бы посвятил всю вечность только тому, чтобы разгадывать тебя.       Гарри поднимает руки и кладёт их на шею Тома.       — С этого момента, — заявляет он, — я приемлю только честность. Как с твоей стороны, так и с моей.       — Я принимаю твои условия, — говорит Том. Он поворачивает голову, и его губы мягко прижимаются к запястью Гарри. — Ты лишаешь меня силы мыслить здраво, когда смотришь так.       Гарри смеётся, покачивая головой, чувствуя, как тяжесть последних недель тает.       — Как и ты лишаешь меня всего, что мешает мне быть собой.       После нескольких недель гул медийной машины вокруг убийства Амбридж окончательно стихает, сменившись предвыборной лихорадкой, где Том Реддл уверенно занимает лидирующие позиции.       А в душе Гарри происходит тихая революция. Каждый раз, когда из глубин, из насиженных закоулков сознания поднимается призрак навязанной совести, шепчущий о грехе, о падении, о том, как должно быть… Гарри больше не впадает в панику. Он не гонит эти мысли прочь, он сознательно вызывает в памяти другие образы: пустоту в подворотне, где лежали родители и Сириус; смрад дешёвого виски, в котором он тонул годами; изнеможённые лица Рона, Гермионы, Драко, вытаскивающих его с того дна; и, наконец, Тома. Тома, который видит его всего — и сломленного алкоголика, и яростного мстителя, и сомневающегося человека — и принимает.       Гарри в какой-то момент задумывался, что это Том своим влиянием лишает Гарри возможности быть «нормальным», «хорошим», но теперь он видит: Том лишь снимает покровы. Он не создаёт в Гарри ничего нового, он лишь даёт место выйти тому, что всегда было внутри — ярости, решимости, способности к абсолютному действию, к жестокости во имя близких. Гарри Поттер не хороший человек в общепринятом смысле. Он сложный, повреждённый, способный на тёмные поступки и на безграничную преданность. И он, наконец, принимает себя. Не как палача, а как человека, сделавшего выбор и несущего за него ответственность без самоистязания.       Один из таких вечеров, тихих и наполненных этим новым спокойствием, застаёт их в гостиной Тома. Том сидит на диване, погружённый в чтение толстого тома в кожаном переплёте, профиль его в мягком свете настольной лампы кажется выточенным из мрамора. Гарри устраивается на противоположном конце, подложив под голову декоративную подушку. Бродяга сопит снизу. Гарри почти дремлет, убаюканный теплом и тишиной, их с Томом босые ноги соприкасаются под пледом.       Том переворачивает страницу. Он не поднимает глаз от книги, когда неожиданно говорит:       — Переезжай ко мне.       Гарри приподнимается на локте, уставившись на Тома.       — Что? — вырывается у него, хотя он прекрасно расслышал.       Том кладёт книгу на колени обложкой вверх и поднимает на Гарри взгляд.       — Ты знал, что я предложу это, — говорит он с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Не стоит изображать такое удивление. Переезжай ко мне с Бродягой, — он кивает на пса, который лишь ведёт ухом.       Гарри расслабляется, хитрая и довольная улыбка трогает его губы.       — Я поспорил с Роном, что ты предложишь мне это до конца месяца. Он считал, что ты протянешь ещё пару недель.       Том откладывает книгу на маленький столик рядом с диваном. Затем он раскрывает руки в немом, но ясном приглашающем жесте. Гарри не заставляет себя ждать. Он поднимается, пересекает пространство между ними и буквально падает на Тома, устроившись у него на коленях, спиной к его груди. Том заключает его в объятия, его руки смыкаются на груди Гарри, подбородок упирается в макушку.       — Если хочешь, — предлагает он, — мы можем жить в твоём доме.       Гарри качает головой, прижимаясь затылком к твёрдой груди Тома, ощущая биение его сердца сквозь тонкую ткань рубашки.       — Я не хочу жить там, — отвечает он. Собственный дом не кажется Гарри хорошим местом. — Буду использовать его как отступление на случай, если мы поссоримся.       Он чувствует, как мышцы Тома под ним напрягаются.       — Я не думаю, — говорит Том медленно, — что будет такая ссора, после которой тебе придётся съезжать.       Гарри усмехается про себя.       — Ты хотел сказать, что не будет такой ссоры, после которой ты меня отпустишь?       Руки Тома сжимают его чуть сильнее.       — Я не в силах тебя отпустить.       Гарри поворачивает голову, и его щека касается груди Тома.       — И не надо, — шепчет он. — Я не прошу.       Они лежат так в тишине, нарушаемой лишь храпом Бродяги. Гарри закрывает глаза, растворяясь в этом тепле, в этой безопасности.       — Я перееду завтра, — говорит он, уже почти погружаясь в сон.       — Хорошо, — отзывается Том. — Я вызову грузчиков и машину.       Он осторожно, чтобы не потревожить Гарри, дотягивается до книги, поднимает её и, устроившись поудобнее, так, чтобы Гарри оставалось комфортно, продолжает читать. Страницы шелестят. Сердце Тома стучит ровно под ухом. И Гарри погружается в глубокий, безмятежный сон.

***

      Стадион погружается в сумрак. Фонари, высокие и мощные, заливают ярким белым светом только само поле, идеальный изумрудный прямоугольник, окаймлённый белыми линиями. Нижние ряды трибун освещены слабо, верхние тонут в глубокой тени. Воздух, ещё теплый от ушедшего дня, пахнет свежескошенной травой.       Том организовывает импровизированный матч по лакроссу после проигранного спора Рону. На поле появляются Драко, Рон, Гарри, несколько старых друзей со школы и даже Джинни (Том лично зовёт её, возможно, из-за мелочности). Сам Том и Гермиона располагаются на нижних трибунах, в зоне света.       Игра начинается несерьёзно с шуток и подколов, но очень скоро азарт берёт своё. Мяч свистит в воздухе, мелькая между игроками, и Гарри носится по полю как одержимый. Он ловит мяч на лету сеткой клюшки с невероятной ловкостью, отбрасывает соперников корпусом с силой, граничащей с жестокостью, но в рамках правил, посылает сокрушительные броски в сторону импровизированных ворот, которые защищает Рон. Драко изящно уворачивается, относясь к игре с большей лёгкостью. Джинни выжимает максимум, забивая гол после стремительного прохода. Крики, смех, одобрительные вопли, ругань — всё смешивается в одну какофонию.       Том не следит за игрой, он следит исключительно за Гарри. За тем, как тот грациозно и мощно двигается; за яростью и сосредоточенностью, когда он прорывается сквозь защиту; за оскалом на его лице, когда он отбивает мяч у Драко; за каплями пота, темнеющими на футболке. Том видит не спортсмена, он видит воплощение силы, страсти, жизни, которую он сам помог вытащить из трясины отчаяния. И это зрелище, этот Гарри — живой, яростный, свободный — завораживает его сильнее любой политической победы, сильнее любой тайной операции. Восхищение, тёмное и всепоглощающее, тлеет в его груди.       — Я рада, — раздаётся рядом голос Гермионы. Том поворачивает голову. Она смотрит не на поле, где её муж пытается перехватить мяч у Гарри, а прямо на него. — Я рада, что ты есть у Гарри, что вы нашли друг друга после всего… — Она не договаривает, но продолжение висит в воздухе.       Том улыбается.       — Спасибо, что вы были с ним всё это время.       Гермиона отвечает тёплой и понимающей улыбкой.       — Мы будем с ним и дальше.       Том кивает, его взгляд снова скользит к Гарри, который совершает головокружительный разворот и посылает мяч в самый угол ворот мимо орущего Рона.       — Я знаю. Он ценит это сильнее всего, — говорит Том. — Даже если нечасто говорит об этом вслух.       Гермиона мягко и по-дружески толкает Тома плечом.       — Я знаю. И я рада, что теперь он может позволить себе эту часть жизни тоже, — она машет рукой в сторону поля, где Гарри, смеясь, помогает подняться споткнувшемуся Драко.       Перерыв в игре берётся больше для того, чтобы перевести дух и попить воды, чем по необходимости. И тут из густой тени самой верхней, неосвещённой трибуны раздаются аплодисменты. Все замирают, удивлённо глядя вверх. По ступеням медленно спускается мужчина в спортивном костюме, с седеющими висками и острым, оценивающим взглядом. Его аплодисменты не стихают, пока он не сходит вниз на край освещённого поля.       — Потрясающе, — произносит он с искренним восхищением. Он смотрит прямо на Гарри, игнорируя остальных. — Просто потрясающе, парень. Чистая природная мощь, скорость, видение поля… — Он качает головой. — Я буду жалеть до конца своих дней, если ты не будешь играть в моей команде. Назови любую цену, и я заплачу её.       Джинни зажимает рот от восторга, узнав одного из самых известных тренеров, Гермиона ахает, Драко замирает с бутылкой воды у губ, его брови ползут вверх, Рон широко ухмыляется и хлопает ошеломлённого Гарри по спине так, что тот едва не спотыкается. Том, спустившийся с трибуны вместе с Гермионой, произносит:       — Боюсь, он бесценен.       Тренер добродушно смеётся.       — Всё имеет цену, мистер Реддл. — Он вытаскивает из-под мышки папку с бумагами и протягивает её Гарри. — Стандартный контракт, но с очень нестандартными бонусами.       Гарри автоматически берёт папку, его пальцы сжимают гладкий пластик. Он выглядит растерянным, будто его выдёргивают из одного мира и швыряют в другой. Поле, клюшка, азарт игры — это понятно, а контракты, команды, профессиональный спорт… это слишком внезапно, слишком грандиозно.       Тренер замечает его замешательство.       — Не торопись, — говорит он. — Не подписывай сгоряча, прочитай, взвесь всё, обдумай. Я предлагаю тебе не школьные турнирчики или любительскую лигу. Это другой уровень, и он требует времени, сил, дисциплины и ответственности. Подумай столько, сколько потребуется. Я подожду, — он подмигивает. — Хотя, возможно, я передумаю ждать и просто похищу тебя. Воровать таланты — часть моей работы.       Все смеются, и напряжение спадает. Шутки, поздравления, похлопывания по плечу. Друзья окружают Гарри, разделяя его неожиданный триумф. Сам он улыбается, кивает, но взгляд его остаётся немного отсутствующим, ушедшим в себя. Том наблюдает за ним, стоя чуть в стороне.       Постепенно шумная компания расходится вслед за тренером. Гарри снимает шлем, растрёпанные чёрные волосы слипаются от пота на лбу и висках. Джинни, кинув взгляд на Тома, кивает ему в знак благодарности, Рон забирает экипировку Гарри, а Драко и Гермиона идут провожать остальных, обещая скоро вернуться. Свет на поле горит по-прежнему ярко, но трибуны окончательно погружаются во тьму.       Остаются только двое. Гарри стоит посреди изумрудного поля, освещённый белыми лучами, словно на сцене. Его футболка темнеет от влаги, прилипая к торсу, обрисовывая рельеф мышц, налитых усталостью и адреналином. Дыхание всё ещё не восстанавливается, грудь поднимается и опускается. Капли пота стекают по шее, исчезая под мокрой тканью на груди. Он разгорячённый, уставший, пахнущий травой, потом и пылью, и для Тома в этот момент он воплощение дикой, необузданной красоты.       Гарри делает несколько шагов к нему, его кроссовки оставляют следы на безупречном газоне. Останавливается перед Томом, всё ещё держа в руке папку.       — Ты купил его? — спрашивает он прямо, без предисловий. Тому нравится, что Гарри знает его достаточно хорошо, чтобы сделать такое предположение.       — Нет. Я лишь выполнил обещание, которое дал тебе, — отвечает он честно. — Я сказал тренеру, что он увидит то, ради чего стоит прийти.       Гарри сдавленно выдыхает, как будто сбрасывает тяжеленный груз.       — Я буду часто в разъездах на турнирах, сборах… — говорит он, глядя куда-то за плечо Тома, в темноту. — По всей стране. Возможно, заграницей.       — Хорошо, — отзывается Том спокойно.       — Буду приезжать уставший до смерти, — продолжал Гарри, его взгляд возвращается к Тому, ища в его глазах хоть тень сомнений. — И валиться спать, едва переступив порог. Без разговоров. Без… всего.       — Хорошо.       — Мы будем мало проводить времени вместе, — настаивает Гарри, в его голосе звучит почти паника, будто он пытается отговорить самого себя. — Ты будешь занят министерством, а я буду пропадать на полях и в спортзалах. Мы…       Том не ждёт продолжения. Он шагает вперёд, сократив расстояние между ними. Его руки обрамляют влажное от пота и горячее лицо Гарри.       — Гарри, — произносит он тихо. — Гарри, дыши. Я никогда, слышишь, никогда не посмел бы лишить тебя того, что делает тебя таким… живым. — Его большой палец нежно проводит по мокрой щеке Гарри. — К тому же… карьера спортсмена обычно недолгая, — он позволяет себе лёгкую, почти невидимую улыбку.       Гарри смотрит на него, впитывая эту уверенность, эту абсолютную поддержку. Напряжение спадает с его плеч, уступая место новой волне усталости, но уже смешанной с облегчением. Уголки его губ дёргаются, потом ползут вверх. Он тихо смеётся, качая головой.       — Ты невозможен.       Они стоят так несколько мгновений лицом к лицу под белыми лучами прожекторов, в центре пустого стадиона. Шум города доносится приглушённо, где-то далеко. Гарри всё ещё держит папку, его дыхание почти успокаивается. Он смотрит на Тома, и слова приходят сами собой, тихие, но наполненные такой силой, что, кажется, их услышат на самых верхних трибунах:       — Я так сильно люблю тебя.       Том не отвечает сразу, будто впитывает услышанное признание.       — Я понял, что влюблён окончательно и бесповоротно, — отвечает он наконец, — в тот самый момент, когда ты похитил меня. Я подумал: «Вот что значит, когда твоё сердце живёт в чьей-то груди».       Гарри не перестаёт улыбаться.       — У тебя самые странные представления о любви.       — Не могу не согласиться, — Том улыбается в ответ.       Гарри наклоняется и касается чужих губ в мягком, нежном, бесконечно долгом поцелуе. Он благодарит за спасение, за возвращение, за право стоять здесь, на этом освещённом поле, под этим ночным небом.