Лиши меня всего

      В подвале пахнет сталью, машинным маслом и порохом. Гарри стоит у станка, подарка Тома. Металлическая стружка, тонкая и острая, как бритва, завивается под резцом, падая на защитный фартук. Он вытачивает сердечник для патрона. Для Амбридж. Для мамы, папы. Для Сириуса.       Шум станка заглушает шаги, но Гарри чувствует присутствие. Он выключает машинку, и опускается тишина, густая, наполненная только жужжанием ламп и его собственным дыханием.       Том стоит на ступеньках, ведущих в подвал. Безупречный костюм, галстук идеального узла, ни пылинки. Его взгляд скользит по станку, по заготовкам на верстаке, по рукам Гарри, испачканным маслом и графитом, и останавливается на лице. В глазах Тома спокойный, глубокий интерес.       — Прогресс? — спрашивает он.       Гарри снимает защитные очки, берёт почти готовую пулю и, поднеся её к свету от настольной лампы, проверяет симметрию.       — Сириус учил меня делать охотничьи патроны, но они показались мне мягче, а эти… — он кивает на заготовки. — Они пробьют что угодно.       Том спускается вниз. Не так давно Гарри держал его в этом самом месте, но Том не показывает эмоций по этому поводу. Его туфли бесшумно ступают по бетонному полу, он подходит к верстаку, не прикасаясь, лишь скользя взглядом по инструментам, по аккуратным коробкам с гильзами, порохом, по напряжённой спине Гарри.       — Это ремесло требует терпения, точности, — в его словах звучит одобрение, признание ценности процесса.       Гарри ищет пальцами пальцы Тома и касается их в знак благодарности. Сегодня руки Гарри дрожат, но не от нетерпения, не от ярости, а от чего-то более глубокого, холодного. Страха.       Неделю назад они обсуждали детали по убийству Амбридж в лесу у дома Гарри.       — Корнелиус, — сказал тогда Том, возвышаясь над сидячим на траве Гарри. — Он действовал из страха, он боялся гнева толпы, боялся потерять кресло, — он сделал паузу, его взгляд изучал лицо Гарри, ловя каждую тень эмоции. — Долорес действовала из иных побуждений: чиновничий садизм, удовольствие от власти над судьбами, от возможности спрятать грязь под ковёр закона. Её вина… более изысканна.       Гарри усмехнулся и кинул мяч Бродяге.       — Не говори о ней, как о чём-то изысканном.       Бродяга, виляя хвостом, кинулся за мячом вглубь леса.       — Как ты предпочитаешь, чтобы я говорил о ней?       Гарри переместил твёрдый взгляд с леса на Тома. Тот смотрел с нескрываемым интересом, и Гарри предполагал, что этот интерес наигранный, потому что Том догадывался о следующих словах. Он хотел, чтобы они вышли из мыслей Гарри, были произнесены его ртом.       — Она — мясо, — сказал Гарри, замечая одобрение в глазах Тома.       — И как бы ты хотел сделать это?       Гарри не отводил взгляд.       — Я бы хотел застрелить её в той самой подворотне, где умерла моя семья. Или прямо на пороге её розового особняка. Без предупреждения. Без почестей, — он склонил голову к плечу, уже зная, как подействуют на Тома слова: — Я бы застрелил её, как бешеную свинью.       Глаза Тома едва заметно сузились. В уголках губ дрогнула не улыбка, а тень глубокого, почти эстетического удовлетворения. Он видел трансформацию собственными глазами: из сломленного алкоголика в орудие мести, холодное и заточенное. И это было прекрасно.       — Свиньи не достойны почестей, — повторил Том. — Но такое представление достаточно… шумное. Выстрел в городе привлечёт ненужное внимание полиции и прессы. Фадж почует угрозу и усилит охрану.       Гарри плевать хотел на шум, он бы, зная, что его не будут судить, подвесил виновных на площади. Но Том мыслил на десять шагов вперёд, обдумывал каждый виток событий, минимизировав риски.       Том присел на корточки, его рука легла на запястье Гарри. Прикосновение твёрдое, властное, но не грубое (никогда не грубое).       — Я знаю, о чём ты думаешь, Гарри.       Они не обратили никакого внимания на прибежавшего пса. Бродяга присел рядом с ними и стал спокойно ждать.       — Твоя ярость оправдана, — продолжил Том. — Она… восхитительна в своей чистоте, но позволь мне направить её, — его пальцы слегка сжали запястье. — Фаджа мы уберём политически, его карточный домик уже шатается. Слово в нужное ухо, утечка о наркотиках… его собственная партия уничтожит его. Крах перед выборами… — Том наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось уха Гарри, — это более изощрённая смерть для политика, чем пуля.       Логика Тома была безупречна. Уничтожить Фаджа его же оружием — властью, которой он так дорожил. Это было хитро и красиво, как и всё, что делал Том. Гарри медленно выдохнул, напряжение в плечах немного спало.       — А Амбридж?       Рука Тома скользнула вниз, коснувшись тыльной стороны ладони Гарри.       — Амбридж… — произнёс он с лёгким, почти незаметным оттенком презрения. — Она заслуживает твоего гнева лично, но даже свинью забивают в тихом месте, чтобы не пугать стадо. — Его взгляд стал расчётливым, опять в нём было больше Волдеморта, чем Тома. — Её привычки предсказуемы, маршруты, любовь к определённым клубам. Мы найдём момент, и тогда, Гарри, ты сделаешь это лично. Без почестей и без свидетелей.       На лице Тома читалась не просто готовность к соучастию, а глубокая радость от их планов, от их жажды крови. Это было нездорово. Извращённо. Но для Гарри в его изломанном мире это было единственной формой любви, которую он мог принять и на которую мог ответить.       — Хорошо, — тихо сказал Гарри.       Том оставил поцелуй на чужих губах, взял мяч у Бродяги и, выпрямившись, кинул мяч в лес. Дальше, чем когда-либо мог Гарри. План был хорош, Гарри уверен, что он был идеальным, но дело совсем не в плане.       — Что случилось? — спрашивает Том в настоящем.       — Мысли… разбегаются, — отвечает Гарри, натужно улыбаясь.       — О мести? — предполагает Том, делая шаг ближе. Его тень падает на станок.       — Да, наверное, — Гарри играет с пальцами Тома, не поднимая взгляд, зная, что его глаза выдадут уязвимость.       — Что не так? — Том поднимает руку и медленно, давая Гарри время отстраниться, касается пальцами щеки, нежно проводит по линии скул. — Я бы хотел знать.       Гарри прикрывает глаза, чувствуя жар стыда на шее.       — Когда я отомщу, у меня не останется врагов, которых я должен буду убить. Не останется ярости, которая так тебе нравится. Я стану скучным, неинтересным человеком.       Том приподнимает лицо Гарри двумя пальцами и просит: «Открой глаза». Гарри готовится к усмешке, но, посмотрев на Тома, он видит лишь тёплую и редкую улыбку, ту, которая затрагивает глаза.       — Ты так сильно заблуждаешься, душа моя. Твоя ярость, жестокость и темнота, безусловно, восхитительны. Но они не причина. — Том берёт лицо Гарри в свои ладони. — Я в тебя влюблён, Гарри Поттер, не за то, что ты убиваешь, а за то, что ты есть. За твою волю, за твою преданность, за твою боль. Ты мог бы завтра решить, что хочешь провести остаток дней, выращивая розы в теплице и читая детективы или лепя горшки из глины, или просто сидя у камина, гладя Бродягу и ни с кем не разговаривая. И знаешь что? Я был бы рядом, приносил бы тебе чай, читал вслух и смотрел, как ты спишь. Убийца ты, садовник или просто молчаливый призрак в моём доме — это не имеет никакого значения.       Гарри впитывает слова Тома. Он бы мог жить в них, если бы была такая возможность.       — Но я нравлюсь тебе больше тогда, когда я готов кого-то убить.       — Мне нравится видеть тебя сильным, видеть, как ты берёшь то, что принадлежит тебе по праву, видеть, как твоя боль превращается в действие, — поправляет Том мягко. — Мне нравится быть твоим соучастником, твоей опорой. Месть за родителей — это твой путь, в котором я лишь помощник. Тебя интересует, что будет потом? — Том проводит большим пальцем по нижней губе Гарри. — Потом мы будем жить. Ты, я, Бродяга. И ничто не изменит того, как я к тебе отношусь.       Когда Гарри видит правду в глазах Тома, то дрожь в руках утихает.       — Будем просто жить?       — Да, — Том притягивает Гарри к себе, убаюкивая в объятиях. — Сосредоточься на Амбридж, на Фадже, на своей мести. Не думай обо мне. Я всегда буду ждать тебя на другой стороне.       Гарри закрывает глаза. Шум в голове стихает. Он поворачивает голову, его губы находят шею Тома и прижимаются к пульсу под кожей.       — Хорошо, — шепчет Гарри и чуть отстраняется, чтобы видеть лицо Тома.       Взгляд напротив такой же, как и всегда: одержимый, восхищённый, полный любви. И Гарри видит в нём обещание жизни после мести, обещание дома, обещание любить и оберегать.       — Хорошо, — ещё раз повторяет Гарри больше для себя, чем для кого-то ещё.

***

      Запах жареного лука, жира и сладкого кетчупа висят в воздухе «Вимпи» — бургерной недалеко от вокзала Кингс-Кросс. В школьные годы они собирались здесь большой компанией для подготовки к экзаменам (Гермиона настаивала на подготовке, все остальные наедались бургерами, картошкой и запивали всё это колой), шумели и веселились. Их даже несколько раз прогоняли. Сейчас здесь относительно спокойно, даже тихо для обеденного времени.       Гарри без особого интереса ковыряется в картошке фри, Гермиона предпочитает овощной салат, Драко разбирает бургер на части, вытаскивая маринованные огурцы, а Рон методично уничтожает двойной чизбургер с беконом.       — Помните, как Снейп нашёл нас здесь, когда мы сбежали с лекции по химии? — фыркает Драко, протирая уголок рта салфеткой.       Гермиона смеётся.       — Думаю, его больше возмутил факт того, что мы променяли его на дешёвую еду.       Они продолжают обсуждать школьные годы, проделки и вспоминать забавные случаи. Рон время от времени кидает боковой взгляд на Гарри, который не принимает участие в разговоре. Гарри предпочитает машинально помешивать лёд в коле и отправлять в рот остывшую картошку. Беззаботность друзей накрывает его, как знакомое тёплое одеяло, но под спиной у него не мягкий матрас, а холодные и острые прутья. Совсем скоро он будет в другом месте, с другим запахом в ноздрях, с ощущением тяжёлого и металлического пистолета в руках.       — С тобой всё в порядке, Гарри? — спрашивает Гермиона мягко, отложив вилку. Её взгляд проницательный, как обычно. Гарри не решится ответить правдой, никогда не решится. Гермиона и Драко — его спокойная гавань, островок нормальности. Рон уже знает о предстоящем убийстве, но Рон — это Рон. Он далёк от Гермионы и Драко, как и они все далеки от Тома.       — Да, — отвечает Гарри, заставив себя улыбнуться. На самом деле, он рад находиться сейчас с друзьями, проживать свои дни так, будто в подвале он не готовится забить Амбридж, как свинью. Это делает другой Гарри, тот, который всё ещё живёт под лестницей и напивается дешёвым пойлом. — Просто в последнее время думаю о многом.       — О Томе? — уточняет Драко, отпивая колу. — Как поживает наш будущий министр?       — Он в порядке, — отвечает Гарри. — У него напряжённая предвыборная гонка, но да… у нас всё хорошо.       Гарри замолкает, ловя взгляды троих друзей. Они знают о его прошлом, о боли, о долгом пути восстановления, об алкоголе, об агрессии. Они помогали и помогают ему до сих пор, они стояли на его стороне даже тогда, когда Гарри не был в силах выбирать сам себя. Они видят, как Том помог ему собраться, стать сильнее, выйти из зависимости. Они знают многое, но не знают всего. Не знают о станке в подвале, о пулях, о Скитер и миссис Коул. Об истинном лице Тома. Об истинном лице Гарри.       — Странно, правда? — неожиданно даже для себя бормочет Гарри. Он переводит взгляд на руки, на которых не видно ни масла, ни графита, но он их чувствует. — Что вот так… хорошо. Без драм, без падений, без алкоголя.       Без ночей, когда боль такая, что хочется разбить голову о стену. Без ночей, когда Гарри размышляет о самоубийстве. Без ночей, когда Гарри ненавидит всех.       Рон откладывает пустую коробку из-под бургера, вытирает руки и направляет спокойный взгляд на Гарри. Он спрашивает тихо, без нажима:       — Странно? Или страшно?       Гарри чувствует, как ком подступает к горлу. Он видит заботливые, открытые лица своих друзей и думает… что будет, если он провалится. Как они посмотрят на него, если он облажается, если его поймают на убийстве Амбридж? Одно дело быть жертвой и получать жалость, совсем другое — быть убийцей. Даже Рон, поддерживающий его во всём, не видит смысла в мести.       — Наверное? — спрашивает Гарри в ответ на вопрос.       — Бред, — резко говорит Драко, но не с гневом, а с налётом той заботы, которую он всегда даёт (чуть грубоватую, но честную). — Ты заслуживаешь быть счастливым, заслуживаешь человека, который смотрит на тебя так, будто ты центр Вселенной.       — Драко прав, — добавляет Гермиона, положив свою руку поверх руки Гарри на липком столе. — Ты имеешь право на счастье без сожаления и вины. — Она сжимает его руку в своей.       Гарри смотрит на неё и видит себя, бьющего клюшкой по голове Скитер снова и снова, пока её череп не раскалывается, мозги не разлетаются по машине, не попадают на одежду Гарри, на лицо, кровь пятнами пачкает очки, закрывая обзор. Но Гарри продолжает поднимать и опускать клюшку, помня, что у Скитер есть компромат на эту прекрасную девушку, которая стояла на коленях и умоляла его, которая сейчас сжимает его руку и улыбается. Гарри готов воскресить Скитер и убить её ещё раз только ради мимолётной улыбки Гермионы.       — Не ищи подвоха там, где его нет, — заключает Рон. — У тебя есть мы.       Гарри ловит взгляд Рона и видит в нём то, что чувствует сам — Рон бы тоже убил Скитер голыми руками, чтобы защитить тех, кто близок. Но разница в том, что Гарри убил бы её, даже если бы она раскрыла правду, а Рон — нет. Гарри стремится любыми способами к справедливости, даже после совершённого другим человеком он готов к мести. Рон стремится к минимизации возможного вреда, но если этот вред наступит, он будет справляться с ним без кровопролития.       Гарри моргает и сжимает руку Гермионы в ответ, чувствуя, как тепло от друзей растекается по нему, ненадолго отгоняя ледяную тень предстоящего будущего. Они верят в его счастье. В его хорошо с Томом. Они не знают, что это хорошо построено на крови и тайнах, что его покой построен на костях. Но их вера реальна и осязаема, как этот липкий стол, смех Драко над шуткой Рона, заботливый взгляд Гермионы.       — Спасибо, — шепчет Гарри дрогнувшим голосом. — Спасибо, что вы со мной.       Рон переводит тему на новый матч по лакроссу, где играет Джинни. Драко разносит в пух и прах её команду, указывая на неточности, Рон соглашается, но отстаивает уровень игры своей сестры. Гермиона качает головой, подмечая, что всегда их разговоры приходят к одному — лакроссу. А Гарри доедает картошку, посмеивается в нужных местах, вставляет комментарии и соглашается, что необходимо почаще играть в лакросс. Они встречаются на поле раза два в неделю с бывшими одногруппниками, но этого, кажется, мало. По крайней мере, для Гарри.       И где-то внутри, под слоем благодарности и тепла, зреет стальная решимость. Он сделает это в любом случае, даже если имеется шанс, что он будет пойман, потому что Амбридж — не журналистка, которую большинство людей ненавидят, и не монахиня, которая никому не нужна.       Гарри убьет её для родителей, Сириуса, себя, чтобы заслужить это хорошо. Даже если в будущем ему придётся нести этот груз в одиночку.       Когда они выходят на прохладный вечерний воздух, Гарри замедляет шаг, глядя на своих друзей. Они идут вместе: Гермиона и Драко чуть впереди, Рон чуть сзади, продолжая баталии о лакроссе. Счастливые.       Тень от предстоящего дела снова накрывает Гарри, но теперь в ней нет прежнего страха одиночества. Только решимость и благодарность за этот вечер нормальности.

***

      Дождь стучит по узкому окну подвала, превращая мир за толстым стеклом в размытое пятно серого света. Гарри стоит у станка, но не работает, он смотрит на пули, как хирург на инструменты перед операцией. Завтра, послезавтра или через неделю — точная дата зависит от графика Амбридж, который отслеживает Том. Не имеет значение когда, Гарри готов в любом случае.       Стук в дверь подвала выводит его из задумчивости, и Гарри поворачивает голову, когда к нему спускается Рон с коробкой пиццы. Он окидывает взглядом станок, пули, фигуру Гарри, но ничего не говорит. Ставит пиццу на стол, снимает ветровку, капли дождя блестят на рыжих волосах.       Гарри разливает заранее заваренный чай по кружкам, каким-то шестым чутьем зная, что Рон придёт к нему сегодня. Рон всегда находит способ быть там, где он нужен.       Они едят пиццу и пьют чай в тишине, наполненной тем, о чём оба знают, но не произносят вслух. Дождь за окном — единственный звук.       — Всё готово? — наконец спрашивает Рон, усаживаясь в кресло. Гарри предпочитает стоять у станка.       — Да, — отвечает Гарри.       Рон кивает, жуя. Снова тишина. Гарри сжимает кулаки.       — Ты как-то сказал, что не понимаешь концепцию мести, но мою месть возьмёшь как собственную.       Рон отпивает чай, ставит кружку на подлокотник кресла. Его спокойный, рассудительный взгляд сосредотачивается прямо на Гарри.       — Так и есть. Но это не значит, что я одобряю убийства. Оно… стирает что-то в человеке, — он молчит несколько секунд, подбирая слова. — Но я — не ты, Гарри, как и ты — не я. Ты не должен следовать моим представлениям о морали, как и я — твоим. Но я выбираю быть на твоей стороне, потому что ты мой друг, потому что я помню, как мы теряли тебя, — его голос становится ниже. — И я помню, как ты лежал в рвоте в ванной и я отмывал тебя и думал, что, возможно, мы не сможем тебя спасти.       Гарри не отворачивается, продолжает смотреть на Рона, несмотря на то, что стыд и благодарность жгут ему горло.       — Но вот в чём заключается нюанс: мы предлагали помощь, которую ты не мог принять, потому что не хотел. Утопающему не нужна рука, ему нужна цель, чтобы выплыть. У тебя она появилась.       — Я не думал, что достоин помощи.       — Я знаю, — Рон вздыхает. — Мы оберегали тебя, как хрустальную вазу, не понимая, что ты далеко не хрустальный. Затем пришёл Том и выпотрошил тебя, он вытащил тебя. Жестоко, по-своему, но… я видел его лицо, когда держал его в подвале. — Они одновременно бросают мимолётный взгляд в угол подвала. — Его оскорбило предательство до глубины души, но из-за того, что это сделал ты… он бы простил тебе всё, Гарри. Он тот, кто поддержит твои желания в мести, в спокойной жизни. Ему нет разницы в том, что ты делаешь, лишь бы ты делал это с ним. — Рон сжимает кружку в руке. — Я люблю тебя, Драко и Гермиона любят тебя, но не так, как он. Я бы обеспечил тебе алиби, я бы прикрыл тебя, я бы убил ради тебя, но я бы никогда не восхищался этим так, как Том восхищается тобой.       Гарри сглатывает слюну.       — Делает ли это меня плохим человеком?       Ему важно знать ответ Рона, правда. До такой степени, что Гарри сжимает угол стола до боли.       — Тебя это беспокоит, — удивлённо бормочет Рон, улавливая напряжение в вопросе.       — Драко и Гермиона, — начинает Гарри, но не знает, как закончить. Он поджимает губы.       — Они не поймут, — прямо говорит Рон. Он опускает кружку и наклоняется вперёд, положив локти на колени. — Но ты же не передумаешь, потому что они могут посчитать тебя плохим человеком, не так ли?       Дождь за окном усиливается, молния освещает небо и мрачное лицо Гарри, а затем слышится грохочущие раскаты грома.       — Ты хочешь, чтобы я передумал?       Рон качает головой и, встав, подходит к Гарри.       — Я хочу, чтобы ты остановился после. — Его спокойные глаза смотрят на Гарри без осуждения, но с невероятной серьёзностью. — Когда это будет позади, когда месть свершится, ты должен будешь остановиться. Не дать этому, — он кивает на станок, на пули, — стать тобой.       Рон кладёт руку на плечо Гарри и притягивает ближе к себе.       — Ты мой друг, Гарри Поттер. Ты парень, который делился последним сэндвичем в школе, который тупил на астрономии, который плакал, когда мы хоронили Коросту. — Рон сжимает плечо. — Если я увижу, что становишься тем, кого бы сам возненавидел… я буду рядом. Я тебя вытащу, как бы сильно ты ни сопротивлялся. Понимаешь?       Гарри смотрит в глаза человека, который знает о нём самое страшное и всё равно стоит рядом, который похитил для него человека, которого боится вся страна, который верит в него, даже когда он сам в себя не верит.       — Понимаю, — отвечает Гарри.       Рон удерживает его взгляд ещё секунду, затем кивает, удовлетворённый. Он отпускает плечо, напоследок похлопав, и берёт кусок пиццы.       — Покажешь, как делать пули?       Гарри улыбается и начинает рассказывать и показывать процесс. Рон комментирует, пытается сам и отвлекается, делясь семейными забавными историями.       Дождь гремит за окном, в подвале витает запах масла, металла и пиццы, и между Роном и Гарри чувствуется невероятная, нерушимая связь. Рон знает, не одобряет, но всё равно поддерживает и обещает не дать Гарри потерять себя в темноте.       Рон — одна из последних нитей к тому Гарри, которым он был до подворотни. И Гарри клянётся самому себе: ради Рона, Гермионы и Драко, ради их дружбы он постарается эту нить не оборвать.

***

      Через несколько дней Амбридж для похода выбирает закрытый клуб для элиты с изящным фасадом, приглушённым светом и без единой вывески. Идеальное место для тихого убийства.       Том идёт следом за Гарри, который двигается в тени машины, припаркованной в переулке за клубом. Его чёрная одежда сливается с темнотой, глаза, не скрытые очками, горят холодным и решительным светом. Том ловит его взгляд и, позволив себе несколько секунд любования, кивает. Пора.       Они входят через служебный вход с помощью ключа, добытого Томом у управляющего, который платит долг Волдеморту молчанием. Их встречает тихая мелодия фортепиано, доносящаяся из главного зала, еле слышные стоны за дубовыми дверьми и скрежет. Том предполагает, что это цепи.       Гарри идёт рядом, и напряжение, излучаемое его телом, ощущается, как жар от раскалённого металла. И это прекрасно. Том сдерживает порыв притянуть Гарри к себе за шею и поцеловать, но не сдерживает себя от желания наблюдать — за изменившейся твёрдой походкой, за сжавшейся челюстью, за сканирующим опасность взглядом. Том отдал бы многое, чтобы видеть Гарри в момент убийства Скитер и миссис Коул. Наблюдать за его силой, свирепостью, жестокостью, за тем, как Гарри раз за разом опускал клюшку, разламывая череп или крест, оставляя всё больше дыр на теле. Том думает, что одержим Гарри так, что его любое действие будет иметь для него самого сакральное значение. И убийство — это иная ступень эволюции, трансформация, которая делает Гарри ближе к Тому на таком уровне, на котором он никого к себе не подпустит.       — Левый коридор, третья дверь, гардеробная для дам, — напоминает Том шёпотом. — У тебя семь минут.       Гарри кивает и, не глядя на Тома, сворачивает в указанном направлении. В его руке, спрятанной в глубоком кармане куртки, стиснут пистолет. У Тома сжимается грудь от гордости за путь, который прошёл Гарри — от смрада дешёвого виски и саморазрушения до ледяной, сфокусированной ярости. Том направлял, вскармливал… и сейчас Гарри совершенен.       Они подходят к двери с вычурной табличкой «Приват», из которой доносится высокий и фальшивый смешок. Амбридж. Гарри замирает и напрягает мышцы челюсти.       Их никто не отвлекает, никто не слоняется по клубу, никто не появится в этом коридоре (даже если и появится, Том убьёт любого). Том поворачивается к Гарри и нежно касается пальцами его щеки, скользит вниз, ощущая под разгоряченной кожей бешеный пульс.       — Она будет кричать, — ласково шепчет Том. Гарри на мгновение прижимается щекой к ладони Тома в коротком, жадном жесте доверия и потребности в опоре. — Как бы я не желал видеть тебя в твоём становлении, я буду за дверью, буду ждать тебя.       Гарри кивает и одними губами произносит: «Спасибо», понимая, зачем Том не идёт с ним. Это личное. Гарри берётся за ручку двери и, открыв её, скользит внутрь.       Дверь за ним тихо захлопывается.       Том прислоняется к прохладной стене, вслушиваясь в тишину коридора, в далёкие отзвуки фортепиано, в приглушённые голоса за дверью. Том представляет, как Гарри поднимает пистолет без приветствий, слышит испуганный вскрик Амбридж, оборвавшийся на полуслове. Гарри говорит с ней низким, неразборчивым голосом, но Том знает каждое слово. Гарри говорит о родителях, о Сириусе, о её подписи, о лжи. Он даёт ей понять, для чего он пришёл, за кого мстит и почему.       Том бы перерезал глотку без прелюдий, но Гарри… его милый Гарри всё же, несмотря на свою тёмную сущность, нуждается в одобрении, в оправдании. Гарри намного человечнее, чем Том когда-либо сможет быть. И это была одна из причин его влюблённости.       Гарри не просто убивает, он вершит правосудие с его уникальной, неуправляемой страстью.       Том сужает глаза, когда за дверью доносится резкий звук, а затем глухой удар тучного тела, падающего на ковёр. Он не двигается, не спешит к двери, давая Гарри время наедине с мёртвой местью, время ощутить вес сброшенной ноши. Наступает тишина, которая неожиданно пронзается ещё несколькими резкими звуками — Гарри, скорее всего, опустошает весь магазин, — и только потом приоткрывается дверь.       Гарри выходит. Его движения скованные, дыхание ровное, но учащённое, на лице застывает выражение, которое Том не может идентифицировать. Ни радость, ни сожаления, ни облегчение. Гарри выглядит, как человек, переживший бурю.       Том подходит и кладёт руку на затылок Гарри, пальцами вцепляясь в волосы у основания черепа. Он притягивает Гарри к себе, его лоб к своему плечу, чувствуя, как тот дрожит мелкой, почти невидимой дрожью.       — Как свинью? — спрашивает Том, губами касаясь чужого виска. Гарри кивает, уткнувшись лицом в ткань чужого плаща.       — Без почестей, — отвечает Гарри хриплым, но твёрдым голосом. Том на мгновение прикрывает глаза, запоминая этот момент в мельчайших деталях. Будь у него возможность записать его и пересматривать — он бы так и сделал, но все камеры выключены.       — Пошли. Я отвезу тебя домой.       Том отпускает волосы Гарри и тут же находит его руку, переплетая пальцы в мёртвой хватке. Он ни за что на свете не отпустит Гарри. Ни за что. Гарри — великое творение и единственная его слабость. Том любит его за это больше, чем когда-либо, восхищается им, превозносит его.       Том чувствует пульс Гарри на запястье, ровный, сильный. Он сжимает его пальцы, получая в ответ короткую и искреннюю улыбку Гарри. Том готов убить любого только ради этого.       Они идут обратно по тёмному коридору, садятся в машину и через полчаса паркуются в гараже дома Тома. Они заходят внутрь, и Гарри поражает разница запахов (в клубе преимущественно запах пудры, секса и пороха; дома — запах старых книг, дерева и Тома), разница звуков (в клубе — скрежет металла, тихие отзвуки клавиш и приглушённые стоны; дома — успокаивающая тишина). Том снимает и вешает плащ плавным и неспешным движением, пока Гарри прислоняется спиной к стене в прихожей и смотрит на свои с виду чистые руки. Адреналин после выстрела всё ещё звенит в жилах, но под ним уже клокочет другое чувство: неясное, тревожное, смешанное с глухой усталостью.       — Я горжусь тобой, — тепло говорит Том, вплотную подойдя к Гарри. Его пальцы касаются подбородка Гарри, мягко приподнимают его, чтобы встретиться взглядом. Гарри смотрит в ответ, словно загипнотизированный, знает, что ему не нужно ничего говорить. Том и так видит эту потребность Гарри, эту нужду, чтобы после проделанного акта возмездия кто-то другой взял на себя бразды правления, сказал ему, что делать, куда идти, как быть. Эта потребность пульсирует под кожей, смешиваясь с остатками ярости.       Глаза Тома изучают Гарри с такой интенсивностью, что тому хочется отвести взгляд.       — Ты напряжён, Гарри, — шепчет Том. Его большой палец проводит по нижней губе Гарри, заставляя того тяжело сглотнуть. — Сними куртку, — мягко командует Том, но так, что сомнений в ожидаемом послушании не остаётся. Он опускает свою руку и отходит на шаг назад. — Аккуратно.       Дрожащими пальцами (от адреналина? от предвкушения?) Гарри расстёгивает молнию, стягивает куртку и аккуратно вешает на предназначенный для этого крючок. На нём остаётся простая чёрная футболка.       — Хорошо, — одобряет Том, удерживая своим взглядом взгляд Гарри. Он делает ещё шаг назад, к широкой лестнице, ведущей в спальню. — Иди за мной.       Гарри следует за Томом, как за маяком в кромешной тьме. Каждый шаг по лестнице — акт полного доверия и добровольного освобождения от контроля. Том открывает дверь в спальню: просторную, минималистичную, с огромной кроватью в центре. Он входит и поворачивается к Гарри, стоящему на пороге.       — Сними футболку, — следует следующая команда. Поза Тома излучает терпеливую уверенность, руки опущены вдоль тела, он наблюдает. Если бы не пожирающий взгляд, то Гарри бы подумал, что Тому это не так интересно.       Гарри повинуется и, стягивая футболку через голову, оголяет уже не такой худой торс, как в дни пьянства, но всё ещё с едва торчащими рёбрами. Он остаётся лишь в джинсах и чувствует себя уязвимым. Его сердце грохочет сильнее и быстрее.       Том улыбается.       — Теперь подойди ко мне.       Гарри делает несколько шагов, пока не оказывается в сантиметре от Тома. Ему неловко от своего громкого дыхания, когда дыхание другого человека спокойное и контролируемое.       — Сними с меня рубашку, — произносит Том. Его голос становится чуть ниже. — Пуговица за пуговицей. Медленно.       Гарри замирает, облизывая губы. Он понимает, что отдавать контроль — это одно, а активно участвовать в его установлении — это совсем другое. Он не просто соглашается, он следует приказам.       Пальцы Гарри, всё ещё дрожащие, но твёрдые, находят первую пуговицу на манжете рубашки. И, медленно расстегнув их, двигаются к другой руке. Том не помогает, не двигается, лишь слегка наклоняет голову, наблюдая своим тяжёлым и обволакивающим взглядом.       Наконец, Гарри добирается до пуговиц на груди. Он чувствует ровное дыхание Тома под пальцами, тепло его тела. Каждая расстёгнутая пуговица, каждый сантиметр обнажающейся кожи под дорогой тканью рубашки ощущается как шаг в новую, интимную территорию. Гарри стягивает рубашку с широких плеч Тома, помогает ему освободить руки, и ткань бесшумно падает на пол.       Гарри смотрит на обнажённый торс Тома: мощный, гладкий, воплощающий силу. На мгновение он чувствует стыд за свою наготу, но Том берёт его руки в свои, и стыд притупляется.       — У тебя хорошо получается, — одобряюще говорит Том и, сжав чужие пальцы, убирает руки. — На колени, Гарри. Сними мои брюки.       Гарри опускается на одно колено. Его пальцы касаются холодного металла на пряжке дорогого ремня, он начинает расстёгивать его и тянуть. Его сердце глухо бьётся в ушах, пальцы переходят к пуговице на брюках, затем к молнии. Он стягивает брюки и бельё вниз, помогая Тому освободить ноги. Теперь Том стоит полностью обнажённый и в его глазах горит тот самый редкий огонь, который Гарри видит только в моменты, касающиеся его одного.       Том протягивает руку.       — Встань. — Гарри поднимается. Том проводит ладонью по его щеке, по шее, останавливается на ключице. — Сними свои джинсы, пожалуйста.       Гарри торопливо расстёгивает ширинку, стягивает джинсы и нижнее белье, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Он стоит перед Томом, физически и эмоционально уязвимый, испытывающий глубочайшее доверие. Обожание в глазах Тома почти осязаемо.       — Ты прекрасен, Гарри, — говорит он тихо и, взяв Гарри за руку, ведёт к кровати. — Ложись на спину.       Гарри ложится, и прохладный шёлк простыни касается его горячей кожи. Он смотрит вверх, на Тома, стоящего у кровати. Высокого и доминирующего.       Том садится на край кровати.       — Закрой глаза.       Гарри повинуется. Его мир сужается до темноты под веками, до звука собственного дыхания и до… Тома.       Пальцы Тома медленно скользят по обнаженной коже, по ключицам, по грудной клетке, по животу, словно он заново открывает каждую линию, каждый изгиб. Странное чувство накрывает Гарри волной за волной — облегчение. Огромное, парализующее облегчение от того, что не нужно решать, не нужно бороться, не нужно контролировать каждый вдох. Просто… быть объектом этого невероятно сфокусированного внимания.       Гарри чувствует, как по обеим от него сторонам прогибается матрас. Том встаёт на колени. Его руки продолжают исследование и теперь скользят к талии Гарри. Гарри начинает мелко дрожать, ощущая даже с закрытыми глазами, что Том смотрит на него не с похотью, а с поклонением, будто видит перед собой не просто тело, а нечто бесценное, священное. Он прижимается лицом к животу Гарри, губы касаются кожи чуть ниже пупка. Дыхание становится поверхностным и горячим.       Каждое прикосновение Тома сопровождается волной мурашек. Пальцы, скользящие по чувствительной внутренней поверхности бедра, губы, обжигающие кожу на шее, язык, описывающий мочку уха. Том предугадывает каждую реакцию, каждую точку напряжения, каждый сдерживаемый стон. Он играет на теле Гарри, как на редком, сложном инструменте, извлекая звуки, о которых Гарри и не подозревал.       — Посмотри на меня, — голос Тома бархатный и гипнотический. Гарри ничего не может с собой поделать, когда следует этим приказам. Он встречается с пристальным взглядом.       Пальцы Тома обхватывают основание эрекции Гарри, не сжимая, просто утверждая владение. Гарри стонет, он тянет руки к Тому, но тот мягко цыкает, и Гарри опять сжимает простыни в кулаках.       Рука Тома начинает двигаться невероятно медленно вверх по напряжённому члену. Большой палец проводит по чувствительной головке, собирает выступившую влагу. Гарри кусает губу, не отрывая взгляда. Это невыносимо и божественно одновременно.       — Ты создан для меня.       Рука Тома продолжает свою размеренную работу, задавая ритм, который Гарри может только принять. Другая рука скользит вверх, пальцы вцепляются в волосы Гарри у виска, мягко, но не позволяя ему повернуть голову, удерживая его в этом пространстве, где существуют только приказы Тома и ответы его тела.       — Сейчас я подготовлю тебя, — говорит Том, его голос низкий от желания, но он сохраняет абсолютную ясность.       Гарри не может говорить, он кивает в ладонь Тома, глухо мыча в согласии. Да. Он хочет этого. Хочет этого растворения в воле Тома, этой окончательной потери себя в человеке, который даёт ему всё: трезвость, цель, месть и… глубокое, жгучее облегчение от того, что больше не нужно решать, не нужно бороться.       Том наклоняется. Его губы касаются Гарри, его виска, угла челюсти, шеи. Том двигается, занимая позицию между его ног, Гарри чувствует тепло и силу чужого тела, нависающего над ним.       Том нежно целует бедро Гарри, а затем прикусывает его, не переставая дрочить. Гарри немного шире расставляет ноги, давая больше пространства. Том берёт член Гарри в рот. Гарри сжимает простыни сильнее и выгибается всем телом, запрокинув голову. Ему нравится, когда Том становится грубее, менее контролирующим, ему нравится, что он может вывести Тома из равновесия. Гарри стонет так громко, как никогда прежде, и Том берёт член до основания, поощряя.       Гарри смотрит на него полуопущенными веками, одурманенный взглядом. Член Тома твёрд, как камень, от желания, он дёргается, когда Том работает ртом, вылизывая головку. От паха Гарри по позвоночнику вверх бежит волна удовольствия. Он делает это с Томом, желание Тома — его заслуга.       Дрожащие бёдра Гарри непроизвольно дёргаются при прикосновении смазанных пальцев Тома к его входу (он даже не понимает, когда Том успел взять смазку). Гарри зажмуривается, дышит через рот, пока тело напрягается в предвкушении. Том вводит первый палец, продолжая отсасывать так, будто это его единственное желание, и Гарри, несмотря на жжение, расслабляется.       Том отстраняется от члена с непристойным звуком, чтобы смазать прохладным лубрикантом расщелину между ягодицами. Том прижимает подушечку второго пальца к отверстию, ловит затуманенные взгляд Гарри и, не отпуская взгляда, вводит два пальца.       У Гарри перехватывает дыхание. Том передвигается вверх, тихо шепчет успокаивающие слова, одаривает комплиментами и целует все места, до которых может дотянуться. От такой нежности у Гарри выступают слёзы в уголках глаз. Он пытается обнять Тома, но тот предупреждает:       — Руки, Гарри.       Гарри возвращает руки на простынь, сжимая её до побелевших костяшек.       — Молодец.       Член Гарри дёргается от похвалы. Том вводит пальцы, целясь в простату, и получает в ответ крик Гарри. Его тело стремится навстречу, полностью открытое, принимающее. Боль смешивается с наслаждением, растворяясь в нём под точные, ритмичные движения пальцев Тома. Он смотрит в тёмные глаза над собой и видит в них отражение своей капитуляции. Он хочет сказать: «Пожалуйста», но у него не выходит ни одного связанного слова.       Том спускается вниз, продолжая цепочку поцелуев, прикусывает у тазовой косточки и, вынимая пальцы, останавливается между бёдер Гарри, которые тот раскрывает ещё шире в открытом приглашении. Этот вид заставляет Тома сжать челюсть.       — Ты заставляешь меня каждый раз опускаться на колени от желания угодить тебе, — шепчет Том, пристраиваясь. Он наблюдает за тем, как широкая головка его члена исчезает в отверстии Гарри, как Гарри весь начинает мелко дрожать, отчаянно желая насадиться, но Том не позволяет. Он кладёт руку на его живот в безмолвном приказе не двигаться.       Гарри хочет убить Тома, но останавливается, тяжело дыша ртом. Его мир сужается до точки соприкосновения их тел, до жара, до этого невыносимого, нарастающего давления внизу живота. Он пассивен, ведом и при этом чувствует невероятную силу, видя, как Том на мгновение прикрывает глаза и шумно выдыхает.       Удовольствие пульсирует в члене Гарри, он хочет коснуться себя, но сильнее сжимает руки, понимая, что Тому это не понравится.       — Ты принадлежишь мне, Гарри. И одна только мысль о твоём уходе порождает во мне вещи… — Одной рукой Том продолжает удерживать Гарри на месте, другой начинает гладить его член, сам оставаясь неподвижным. — Я никогда не смогу причинить тебе боль, но, если ты подумаешь о том, чтобы уйти от меня, я сломаю тебе ноги, свяжу руки, заточу в золотую клетку… Ты моя единственная слабость. Моя религия и моя пытка. — Его движения рукой на члене Гарри становятся чуть резче. — И до последнего моего вздоха, до последнего трепета твоего сердца… ты будешь моим, потому что я так сильно люблю тебя, что сама мысль о твоём отсутствии — невыносима. Ты понимаешь меня, Гарри?       Гарри сглатывает, его пальцы ног поджимаются от продолжающей стимуляции члена, но Гарри всё равно упрямо старается быть в сознании.       — Я понимаю, — хрипло отвечает он.       Том улыбается и без предупреждения входит до конца, беря быстрый и резкий темп. Из широко раскрытых глаз Гарри текут слёзы удовольствия, он качает головой из стороны в сторону, волосы прилипают ко лбу от пота. Том прижимается к нему всем телом, убирая руки по обе стороны от лица Гарри, и целует в приоткрытый рот. Волна удовольствия накрывает Гарри с головой, вымывая все мысли. Он хватается за Тома, за его мускулистые плечи, как за единственную реальность в рушащемся мире.       Том берёт Гарри за бёдра и, приподняв, насаживает его грубее на свой член. Он пожирает его шею, сжимает руки и зубы так сильно, что оставляет синяки. И Гарри, не выдержав, со срывающимся криком кончает. Том следует за ним почти мгновенно с глухим стоном, заполняя Гарри спермой.       Потом наступает тишина, наполненная только их прерывистым дыханием и бешеным стуком двух сердец. Том не отпускает Гарри сразу, он остаётся над ним, их тела всё ещё соединены, его губы касаются влажной кожи виска Гарри, шепча что-то неразборчивое — шёпот обожания, благодарности, одержимости.       Гарри лежит обессиленный, его мышцы дрожат от напряжения и последующих волн расслабления. Он наполнен странным, тёплым спокойствием.       Том смотрит на него взглядом, в котором прячется что-то незащищённое, почти испуганное силой собственных чувств. В его глазах читается потрясение от глубины этой связи, того, что только что произошло.       — Том, — начинает Гарри хриплым от крика голосом.       — Ты был совершенен, — перебивает его Том, робко касаясь пальцами его щеки. — Я никогда не смогу дышать без тебя, душа моя.       Гарри притягивает голову Тома вниз, соприкасаясь с ним лбами.       — Обещай мне, — тихо шепчет Гарри.       — Обещаю.

***

      Гарри не спится, и он выходит из комнаты ночью, спускается по лестнице, входит в гостиную: тёмное дерево, кожаные кресла, книги в идеальных рядах. Он опускается на ковёр перед огнём в камине, спиной к дивану. Рядом сопит Бродяга. Когда Гарри утыкается лицом в его грубую шерсть, пёс не протестует.       Тело Гарри тяжёлое, приятно измотанное после Тома. Плоть помнит чужие властные, знающие каждое чувственное место прикосновения… но теперь наступает очередь другой памяти.       Гарри закрывает глаза и сворачивается около Бродяги, обнимая.       Сегодняшнее убийство только его. Не для защиты Гермионы и Тома, как со Скитер, не для отмщения и большего понимания Тома, как с Коул. Гарри ощущает эту разницу физически, в мышцах предплечья, помнивших отдачу пистолета…       Он вошёл в комнату, и в нос первым делом ударил запах дорогих, удушливо-сладких духов. Долорес Амбридж, стоявшая у трюмо и поправляющая розовую брошь в виде кошки на платье, вздрогнув, обернулась. Её маленькие, свиные глазки расширились от узнавания и мгновенного животного страха.       — Охрана! — пискляво выдохнула она, отступая на шаг, спиной наткнувшись на трюмо.       Гарри не обратил на это никакого внимания. Он шёл к ней медленно, шаг за шагом, без спешки, его чёрная одежда сливалась с полумраком комнаты. Его лицо было маской, только глаза, зелёные и холодные, неотрывно держали её в поле зрения. В правой руке, опущенной вдоль тела, он чувствовал знакомый, утяжеляющий ладонь холод металла.       — Кричать бесполезно, — сказал он наконец. Как бы он ни наслаждался её криками, ему не нужно было подставлять Волдеморта больше необходимого.       Амбридж замерла, страх сменился попыткой высокомерия.       — Я судья! Одно моё слово…       — Ваше слово, — перебил её Гарри, остановившись в двух шагах. Достаточно близко, чтобы видеть капельки пота на её напудренном лбу, каждую пору на её раздувшихся от страха щеках. — Ваше слово не дало моим родителям правосудия.       — Дело закрыто по всем правилам. Сумасшедших выпустили, — сказала она, отодвигаясь вдоль трюмо, цепляясь за него пухлыми пальцами.       — Вы закрыли дело, — дополнил Гарри, двигаясь синхронно с ней, блокируя путь к двери. — Чтобы народ не сожрал Фаджа за его глупость.       — Это называется минимизацией последствий, глупый ты мальчишка, — процедила она, споткнувшись о ножку пуфика. Флакон духов с грохотом упал на ковёр.       Гарри остановился и поднял пистолет. Рука не дрожала. Холодная сталь дула смотрела прямо в середину её лба, между испуганно бегающих глаз.       — Минимизация последствий? — он произнёс слова тихо, почти задумчиво. — Как вам такая минимизация последствий, судья Амбридж?       Амбридж вжалась в трюмо. Она открыла рот, возможно, для новой мольбы или угрозы, но Гарри не стал ждать. Он увидел всё, что хотел увидеть. Весь её ничтожный страх, всю ложь и гниль.       Гарри взвёл курок. Амбридж замотала головой, беззвучно шевеля губами.       Гарри нажал на спуск.       Звук выстрела в маленькой комнате был оглушительным. Тело Амбридж дёрнулось, как марионетка, и сползло по трюмо на пол, оставляя на зеркале широкий, ало-розовый мазок. Голова её упала на бок, маленькие глазки остекленели, уставившись в пустоту. Розовый костюм быстро потемнел от крови, сочащейся изо лба.       Гарри опустил руку с пистолетом. Дымка пороха щипала ноздри, смешиваясь с духами. Он смотрел на тело и ждал, что почувствует торжество, отвращение, хоть что-то, но была лишь усталость и странная отстранённость, будто он наблюдал за происходящим со стороны.       Он шагнул ближе, посмотрел в остекленевшие глаза. Ничего. Никакого ответа за годы его боли. Только тушка в розовом костюме, как свинья на бойне.       Он поднял пистолет и выпустил весь магазин перед тем, как повернулся и, не глядя больше на тело, пошёл к двери. Краем глаза ему показалась кровь на собственных руках, но они были чисты. Возможно, эта воображаемая кровь — это кровь родителей которая, казалось, никогда не отмоется.       В какой-то момент он владел Амбридж: её жизнью, её последним вдохом, её страхом — всё это было в его руках. Он был не жертвой, не был беспомощным мальчишкой, не был тем отчаянным алкоголиком…       Бродяга тяжко вздыхает, перевалившись на бок. Гарри машинально открывает глаза и почёсывает его за ухом.       Он понимает, что не наслаждался её страданием, как мог бы наслаждаться Том (Гарри чувствовал его холодное удовольствие от процесса, даже когда тот ждал за дверью). Удовольствие Гарри — в восстановлении баланса, в ощущении, что он наконец сделал что-то для родителей и Сириуса, не просто выживал, не просто разрушал себя, а действовал, мстил.       Он поднимает руку, рассматривая её в свете огня. Та самая рука, которая держала пистолет. Гарри видел в глазах Тома потом, в машине, в тишине их спальни не просто одобрение, а восхищение, что Гарри стал тем, кем должен был стать, тёмным отражением Тома, но со своей собственной, неукротимой яростью.       Гарри гладит бок Бродяги, отчего пёс слабо виляет хвостом. Здесь, в тишине гостиной, с запахом дорогого одеколона Тома и пыльной шерсти собаки Сириуса Гарри чувствует… целостность.       Следующими будет убийца, которого Том ещё не показал, и Фадж, для которого у Тома имеется политический план. Гарри почти улыбается в полумраке. Пусть Том играет в свои игры с властью, но если что-то пойдёт не так… Гарри знает, что делать. У него есть руки, у него есть станок и уверенность: «Никто больше не отнимет у меня то, что моё».       Он прижимается лбом к спине Бродяги, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Мир ужасен. Он сам ужасен. Но больше никогда не беспомощен.