Белая библиотека в антресоли

      У всех скрипачей красивые руки. Но Сяо Чжань всё равно отличался от них. Когда он играет у окна, в ярком лунном свете, Ван Ибо считает, что он похож на статую. И без того бледная кожа выглядела, как мраморная. А пальцы длинные, словно паучьи. И при этом Ибо прекрасно знал, что эти руки — меньше его собственных.       И музыка — странная, но красивая. Словно Сяо Чжань играл не на скрипке, а на струнах души. До больного приятная.       Сяо Чжаню это помогало думать. Ван Ибо это мешало спать. Но он уже давно не жалуется.       — Вам опять не спится? — тихо спросил он, прекрасно осознавая, что даже такой шёпот разобьёт эту мраморную статую, оживит бледного человека.       — Я снова вас разбудил? — тут же поворачивается к нему господин Сяо и Ван Ибо как будто снова умирает. Люди не должны быть настолько красивыми ночью, в лунном свете.       — Вы не перестанете играть, и извиняться снова не имеет смысла, — произнёс Ибо, как только заприметил тень виноватой улыбки.       Сяо Чжань — один из самых необычных и странных людей, которых Ван Ибо встречал в своей жизни. Шон Сяо — величайший сыщик из всех, которых Ван Ибо видел. Его способы непостижимы, он одновременно гениален и глуп. Иногда Ван Ибо хочет им восхищаться, а иногда смеяться над его неведением до колик в животе.       А иногда его хочется поцеловать. Вот как сейчас. Непростительно. Влюбиться в мужчину. Пусть уж даже и такого гениального. Уму непостижимо. Неправильно. Так больно.       — Вы знаете, что вы очень красивы? — всё-таки вырывается у него из самых глубин.       Почему человек не способен держать язык за зубами ночью? Почему это так сложно? Почему от удивления и смущения на лице напротив, надежда греет грудь?       — Думаю, я где-то в середине. Господин Ван намного красивее, — и Ван Ибо готов умереть прямо здесь и прямо сейчас. Просто чтобы грудь не заполнялась всей этой ложной надеждой.       — Вы просто редко смотритесь в зеркало, — тут же выдыхает Ибо и задерживает дыхание.       Сяо Чжань смеётся. И смех этот, как что-то инородное в мраке гостиной. Что-то совершенно отличающееся. Светлое, тёплое и такое острое, как тысяча кинжалов. Ван Ибо еле сглатывает, чтобы прямо сейчас не подбежать и не оставить на этой улыбке поцелуй.       — Доктор Ван, думаю, вам пора идти спать, — говорит Сяо Чжань и улыбается так сладко и так сонно, что Ибо хочет взять этого мужчину за руку и утащить в свою кровать. Не за грязным, а за простым сном.       — А поцелуй на ночь? — совсем тихо выдыхает он и замирает. Сяо Чжань — тоже.       В тишине мрачной гостиной слышен стук старых часов. Сяо Чжань стоит, опустив скрипку, смотрит прямо на него. Каждый стук — маленькая смерть для Ибо. После этой фразы ничего не будет прежним. Либо он съедет от стыда подальше, либо… но об этом и мечтать нельзя.       — Подойдите, доктор, — вдруг говорит Сяо Чжань и протягивает руку, приглашая.       Ослушаться Ван Ибо не может. Как щенок на привязи, следует за этой призрачной рукой. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, не в силах понять, что говорят ему глаза мужчины перед ним, — Поцелуйте меня, если хотите.       Ван Ибо кажется, что он ослышался. Ослышался, придумал, нафантазировал. Сошёл с ума.       — Вы хотите? — снова спросил Сяо Чжань и Ибо физически почувствовал, что даже великий сыщик, великий детектив, гений чистой воды, начал нервничать.       Один шаг, второй и Ван Ибо обхватывает Сяо Чжаня за талию в высоких брюках и целует. И кажется умирает снова. Потому что, зажмурив глаза, ожидая пока его оттолкнут, он чувствует, как чужие руки несмело ложатся на его плечи, как тонкие пальцы медленно проводят вверх по стриженному затылку, прижимают его ближе, как Сяо Чжань тихонько выдыхает через нос.       Пол холодит голые ступни, одна рука Сяо Чжаня ведёт вверх по пижаме, носить которую Ван Ибо привык ещё со времён его индийских и афганистанских странствий, и мурашки табуном проходят по коже. Он определённо точно спит.       — Такого поворота я не предвидел, — тихо смеётся Сяо Чжань, как только отстраняется на маленький миллиметр, заглотнуть воздуха, потому что его стало как-то катастрофически мало.       Ван Ибо его в ответ только целует.       Потому что любовь — это вам не страшное убийство на какой-нибудь Гоулстон-стрит.