Здесь кто-нибудь есть?

День первый

       Туман в голове и звуки машины. Сережа открыл глаза и сразу понял, что его куда-то везут. Вот же… Глубокий вдох и он пытается приподняться из-за чего чувствует тошноту. Превозмогая себя и свои биологические порывы, он все-таки принимает сидячее положение и пытается рассмотреть человека за рулём. Вокруг все плывёт. Он ничего не помнит. Хочет что-то сказать, но во рту настолько сухо, что получается лишь громко кашлять. Так сильно, что кажется, словно его лёгкие прямо сейчас выйдут наружу, но благо этого не происходит, да и в кармане кресла он видит бутылку воды. Руки были в наручниках, но они не мешали взять сосуд и открутить крышку, а потом и сделать глоток. У Разумовского словно мир ожил после него, а в голове даже начала появляться ясность.        — Честно, думал вы проспите больше, — спокойно сказал врач и улыбнулся, поворачивая на «пациента» голову. Тот лишь скривил лицо и закатил глаза. Воспоминания начали приходить и, Боже, лучше бы это был страшный сон. В любом случае, Олег вроде умер окончательно, поэтому не так уж и страшно. Пускай его везут в пустой дом. А если не умер…? Парень закусил губу и повернулся в окно. Влюбиться в призрака. Черт, на земле чуть больше семи миллиардов людей. Он мог полюбить кого угодно, почему именно призрак?! Внутри все словно сжалось от боли. Сережа издал болезненный стон и прижался к окну. Они скоро подъедут к дому, а это значит конец. Либо его убьют, либо Волков появится и… И что будет дальше, он даже не хочет думать.       Машина подъехала к знакомому дворику. Сережа тихо простонал и упёрся лбом в стекло. Как же ему все осточертело. Хочется покоя. А вечного ли или обычного, уже не принципиально. Вдруг задняя дверь открылась и тот чуть не упал вниз, благо Рубинштейн подхватил парня.        — Сергей, так и убиться можно, — рассмеялся психиатр, вытаскивать его из машины, словно недовольного кота из переноски. Серьёзно, если бы в нем сейчас не было лошадиной дозы успокоительно, то лицо бы Вениамина пострадало. Разумовский не хотел этого. Не хотел заходить туда. Не хотел вредить Олегу, ему никогда не было так страшно, поэтому, когда они подошли к двери, он замер. Сердце застучало бешено, а внутри появилась паника из-за которой он просто взял и вырвался из чужих рук и попытался убежать, но споткнулся обо что-то и упал, разбивая нос. — С тобой как с ребёнком, — улыбаясь, произнес врач, подходя к нему и, хватая за руку, а потом рывком поднимая, для того, чтобы отвести до машины и вытереть нос от крови салфеткой.       Разумовский же хотел спрятаться от всего мира и разреветься. Черт, все и так дерьмо, ещё и этот Рубинштейн… Его жизнь стала похожа на ад и парень ничего с этим не может сделать. Попытался и тут же получил пинок от судьбы в виде сломаного носа.        — Ну чего вы? — увидев мокрые глаза, произнес мужчина, а потом, убрав кровь с лица, снова повёл Сережу в сторону дома. — Сейчас приложим лёд и все хорошо будет.       «Дело тут совсем не в носе и мы оба это прекрасно знаем! »       Проскочило в его голове и тогда они зашли внутрь. Холодно, пустынно и одиноко. Во время первого приезда, все было иначе… Рубинштейн усадил парня на диван.       — Зовите своего друга, — спокойно произнес он, доставая блокнот и ручку. Разумовский снова закусил нижнюю губу и отрицательно мотнул головой. Не предаст. Он не скажет ничего. Даже если Олег и умер, парень не позволит себе вести себя так. Факты, открытие того, что между ними было за эти дни, да и вообще информацию о Волкове, для Разумовского было предательством… — Ладно, — тот выдохнул и отложил блокнот в сторону. — Не хотел я этого делать, — мужчина достал из кармана нож. — Вы уверены?       — Кончайте уже со всем этим, — спокойно произнес Разумовский, смотря на острие. Ему страшно. Ужасно и безумно, но что он может сделать в этой ситуации, лишь смириться… Вениамин ухмыльнулся и встал с кресла. Все не так просто. Он осторожно прошёлся острием про руке, оставляя на ней красную полоску из которой за секунду пошла кровь. Разумовского таким не удивишь, он страдал селфхармом в подростковом возрасте и поэтому такие поглаживая ножом были неприятны, но терпимы. Рубинштейн выдохнул и вдруг резко загнал ему нож в руку. Тогда же и услышал первый крик боли.       — Зови своего друга, — спокойно сказал он. Сейчас врач не чувствовал ничего, словно он не пытает человека, а просто делает научную работу.       — Он мёртв, а я шиз! — кричит Разумовский, а мужчина поворачивает нож в ране оставляя ужасную боль. Парень начинает плакать из-за понимания, насколько безвыходна его ситуация… Он хочет к Роме, к его семье. С Котковым была его семья, но из-за своей дурости он лишился всего… Рубинштейн вдруг остановился и вынул нож, а потом сделал перевязку. Сережа нужен ему живым и это понимали они оба, поэтому дать ему умереть от потери крови, было бы весьма глупой затеей.        — Ты хочешь этих мучений? — завязывая бинт, произнес врач, а парень отрицательно мотнул головой. — Тогда позови его.       — Когда он узнал имя убийцы, — хрипит тихо Серёжа. — Он исчез. Возможно сейчас где-то на облочках, я не знаю, — боль в руке проносится во всем теле. Он рвано дышит и просто хочет умереть вслед за Олегом, но что-то подсказывает, что он так просто не отделается.        — Хорошо, я тебя понял, — спокойно произнес врач, поднимаясь и хватая Сережу за руку, а потом грубо повёл его в подвал. — Теперь это твой дом. С сегодняшнего дня, ты моя лабораторная мышь и есть два выхода. Сдохнуть от экспериментов или позвать своего дружка, — закрывая дверь, произнес врач. Разумовский плача, прижался к стенке… За что ему все это…?

День 7

      За эту неделю его кормили два раза и как какую-то собаку, ему кидали объедки. Первое время Сережа противился, но когда живот скпутило от боли так сильно, что он не мог дышать, даже плесневелый хлеб оказался чем-то вкусным. Как назло, Рубинштейн заботился о его здоровье… Не давал умереть. Руку обрабатывал ежедневно, колол витамины и не давал сдохнуть. Раздражает, бесит. Почему Разумовский должен все это терпеть. По щекам снова полились слезы, а дверь открылась, прямо в эту секунду.        — Вы что-то вспомнили о друге? — спокойно произносит врач, входя в холодный подвал. Парень лишь отворачивается к стене, как вдруг его грубо берут за волосы и валят на пол. — Будешь молчать, твоя учесть не будет завидной.       — Я не буду говорить об Олеге, — хрипит парень, пытаясь подняться, но в глазах темнеет. Рубинштейн ухмыльнулся и достал из кармана пробирки с кровью. — Вы когда-нибудь, что-нибудь слышали про ВИЧ?        — Нет, — испуганно шепчет парень, а доктор набирает кровь в шприц. — Нет, прошу! — кричит Серёжа, когда его валят на пол и вводят инициированую кровь… Даже если он выберется, то навсегда останется больным, не только ментально, но и физически, благодаря Рубинштейну…

30 день

      Пока слишком рано для того, что бы болезнь дала о себе знать, а Вениамин же видимо решил, что на огрызках Сереже долго не прожить, поэтому начал кормить его два раза в неделю нормальной едой. Конечно, это катастрофически мало, но хватало на то, что бы он не сдох от голода. Теперь, парень не жил, а выживал. В голове постоянная боль, а в теле слабость. Он безумно похудел, зеркала у него не было, но по торчащим рёбрами можно было понять, что тот на грани. Каждый свой приход Рубинштейн задавал один и тот же вопрос:       «Что ты можешь рассказать об Олеге?»       И всегда получал в ответ молчание. По сути, опыты над Сережей не проводят. Его просто мучают. Уничтожают ментально и физически. Делают так, что бы он умирал долго и мучительно, за свое упрямство…       — Я знаю, что не верующий, — хрипит парень, обнимая свои костлявые ноги и сворачиваясь в клубок. — Но прошу. Умоляю. Спаси меня, — губы дрожат, как и голос. Молится ли он о смерти или о спасение, парень и сам не знает. Он устал. Он хочет исчезнуть…

50 день

       Серёжа нервно трясётся. Лихорадка. Уже четвёртый день. Рубинштейн даёт лишь жаропонижающие и то, когда температура поднимается до сорока. В такие моменты, Разумовского очень часто приследуют образ Олега. Он говорит парню не сдаваться, говорит, что скоро они будут вместе, а потом Серёжа снова просыпается в этом сыром подвале…

День 75

      Температура прошла, как и признаки лихорадки. ВИЧ вступил в невидимую фазу и это знали все в этом доме. Инфекция распространяласб быстрее, чем было положено и почему-то парню кажется, что это дело рук Рубинштейна. Хотя, тут мог и сказаться стресс и экстремальные условия для организма, который не понимает, бороться ли ему с голодом, лечить синяки и шрамы, которые ему оставил психиатр, пытаться ли сохранить тело или бороться с инфекцией… Сережа тоже не понимал… И не хотел понимать. Хотел, что бы все это прошло, как страшный сон. Или же просто хотел не проснуться…

День 100

      Он просто лежит и смотрит в стену. Разумовского не спасут. Он остался один. Олег больше не приходит в галлюцинациях, а в голове такой туман, что он перестал соображать вообще. Просто лежит, разлагается и чувствует себя овощем. Как же ему хочется к Роме… Хочется банально увидеть солнце и коснуться травы… Интересно, какое сейчас время года? Парень не знает, сколько он здесь. Всё это время, он просто существует и уже не считает дни. Нет просто смысла. Его все равно не спасут.

День 126

       — С днем рождения, — заходя в подвал произнес Рубинштейн. В ответ тишина. — Не ври, я знаю, что ты жив, — спокойно произнес он, закатывая глаза. Парень лежал молча. Не было сил даже моргать… Он просто сутками спал. — Я тебе подарок приготовил. — Хочешь выйти на улицу? — спокойно произнес он, а парень чуть приподнял голову, получая из-за этого сильную боль в виске.       — Да, — хрипит вдруг он. Вениамин улыбается. Это первые его слова за два месяца. Мужчине уже начинало казаться, что паренёк говорить разучился, а нет.       Рубинштейн сегодня расщедрился и вместо гречки, даже поставил возле кровати тарелку с пирожным. У Сережи снова слезы. Сука, он столько сладкого не ел… Это так мерзко, так ужасно. Кажется, психиатр этим «добрым делом» уничтожил Сережу сильнее, чем когда вколол в него кровь инфекционного…       — Ешь, я приду через час, — спокойно произнес врач, уходя.        В Разумовском сейчас боролась гордость, которая вопила ему о том, что бы он не брал это чёртово дешманское пирожное и желание поесть… Вкусно поесть. Хоть как-то скрасить эту жизнь собаки. По другому он не может это назвать…        Парень кое-как приподнялся и посмотрел на тарелку. Нет. Он не должен… Но живот так придательски завурчал… Сережа осторожно поднял дрожащими руками тарелку. Охренеть, у него даже на это сил нет, ибо он её чуть не выронил. Он аккуратно поставил на кровать и просто смотрел. Минут пятнадцать точно, в голове, сквозь пелену, проскакивало много мыслей… Спустя почти полчаса, он все-таки решается и осторожно ложкой отламывает кусок. Не смотря на то, что это было самое не вкусное и дешёвое пирожное, Сережа ел его так, словно оно было самым лучшим. Правда со слезами на глазах, осознавая свою ничтожность… Это чёртово сладость, кажется надломило в нем больше, чем Рубинштейн, когда выпытывал информацию…

146 дней

       Серёжа не ест. Не пьёт и не встаёт с кровати. Даже в туалет ходит под себя из-за бессилия. Его вес почти тридцать два килограмма и это при почти двух метров роста. В его голове постоянные боли, а сон становится все длиннее. Если парень не спит хотя бы пять часов в сутки, это считается победой. Вениамин уже уехал из особняка. Знает, что Разумовский скоро умрет. Поэтому через недельки три он вернётся и замурует подвал, запуская туда крыс. Даже если парень и остаётся живым, то животные мигом это исправят. А жаль, что это закончилось. Но ничто не вечно. Скажем так, Разумовский был точкой для Рубинштейна в его прошлом.

150 день

      Серёжа чувствует холод. Он не понимает, спит ли или нет… Внутри болит все. Вдруг, внутри что-то закололо и перед ним появился Олег.       — Прости меня, моя любовь, — хрипит он, смотря на измученое тело. — Теперь мы будем вместе. — Вдруг комната загорается белым светом, а Сережа улыбается… Теперь им не будет больно… Теперь они навсегда будут вместе. Олег вдруг притянул Разумовского для поцелуя и улыбнулся. — Мы попали в рай, в наш рай, — заправляя рыжие волосы за ухо, произнес он. — И теперь, душа моя. Мы не будем чувствовать боли, — у Сережи снова слезы, но теперь слезы радости… Он наконец-то дома…