Застыв как статуя

Мать Леви… Претенциозна. Он это знает, она это знает, все это знают. Это не обязательно плохо. Она не тычет этим людям в лицо. Она не из тех пафосных, что носят меховые шубы и бриллиантовые браслеты и расхаживают так, словно им принадлежит каждая комната, в которую те заходят. Она скорее любительница своего рода исторической претенциозности, и поэтому её (и, в свою очередь, Леви) дом был заполнен старинными картинами, одеждой и артефактами всех времен. Для Леви было обычным делом, вернувшись из школы, обнаружить грузчиков, выгружающих очередную африканскую вазу или японское комнатное растение и подобную поеботу. Поэтому, когда он около четырёх вернулся домой и увидел перед своим домом большой грузовик и двух или трех рабочих, садящихся в него, он не особо обеспокоился. Он решил, что это, должно быть, просто еще одна навязчивая идея его матери, вошедшая теперь в их семейную жизнь. Его отчим не мог сказать ей «нет», поэтому просто соглашался со всем. Впрочем, как и Леви. Однако когда он вошел в гостиную и направился было по коридору в свою комнату, он остановился как вкопанный. Это было что-то новенькое. Статуя, сделанная из мрамора, сидящая на стуле. У нее, или, вернее, у него, было красивое лицо. Это был мужчина, его волосы были разделены пробором справа ото лба и зачесаны по обе стороны. Кем бы он ни был, Леви пришлось признать, что он был привлекательным, с волевым подбородком, широкими плечами и строгой линией рта. Даже он мог видеть, что резьба была выполнена невероятно точно — он даже мог разглядеть большие брови над глазами мужчины. Проблема была не в этом. Нет, проблема была в том, что у статуи был член. Невероятный эрегированный член. Мужчина был обнажен, он сидел на стуле, его эрегированный (и большой, надо сказать) член гордо изгибался к животу. Конечно, будучи пубертатным гомосексуальным подростком, Леви воспользовался моментом, дабы восхититься тем, насколько красивым был упомянутый член. Он был толстым, длинным. Довольно огромным, на самом деле. Толщиной почти с запястье Леви. Конечно, он не имел бы ничего против такого при любом другом раскладе. Но подобная непристойная статуя посреди коридора? Что, черт возьми, он должен был думать? Его мать какая-то скрытая извращенка или что? Зная ее, это, вероятно, было метафорой экзистенциальности жизни, или познанию и принятию себя. Леви, на самом деле, даже не удивился бы. Статуя и правда вызывала почти тревожное чувство, учитывая, насколько реалистично она выглядела, не говоря уже о большом гребаном пенисе, торчащем у неё между колен. У нее даже были яйца, висящие внизу, и Леви не осмелился проверить наличие дырки в жопе. Вместо этого он снял куртку и бросил ее на колени статуи, чтобы прикрыть член (он мог восхищаться хорошим членом, и, возможно, восхищался именно этим даже слишком сильно), а затем направился в свою спальню и закрыл за собой дверь. Он поднял эту тему в тот же день за ужином. Он проглотил большую ложку картофельного пюре, сидя за столом напротив своих отчима и матери: так он, когда немного откидывался назад, мог видеть статую в конце коридора. — Мам, а что за голый парень у нас в коридоре? — спросил он, и она подняла глаза, поправляя очки на носу. — Ах, это? О, — она улыбнулась. — Это Эрвин. Он из Древней Греции, его откопали всего несколько недель назад. Он обошёлся мне в кругленькую сумму. Но разве он не великолепен? Эрвин. Леви на мгновение замолчал. Это имя звучало не особо по-гречески, но он знал, что только обидит свою мать, если упомянет это. Она тоже была права. Он был очень привлекательным мужчиной. И, Господи, этот член… Он потряс головой. Об этом не следовало думать за обеденным столом. — Да, конечно. Но, мам, у него член. Она прищелкнула языком. — Следи за языком, Леви. Это произведение искусства, поэтому он такой… очеловеченный, — она начала болтать об эротизированной природе человеческой жадности, и Леви перестал её слушать, набив рот картофельным пюре. Так его звали Эрвин, хм? Эрвин. Казалось, имя ему шло. Позже, той же ночью, когда его родители крепко спали и все лампы, кроме той, что в его спальне, были выключены, он обнаружил себя стоящим перед статуей, рассматривая ее. Он подумал, как бы попроще объяснить это его друзьям, когда те зайдут в гости, но осознал, что, на самом деле, ему все равно. Она же безобидна, по сути-то. Да и кто он такой, чтобы отказываться лицезреть привлекательное лицо и красивый член? Он, по большей части, старался ее игнорировать. За следующие несколько дней он даже привык к ней и едва удостаивал взглядом, когда проходил мимо, направляясь в школу. Его родители в тот вечер пятницы уехали на какую-то вечеринку, на которую не взяли Леви из-за возраста, так как там был алкоголь. И он, как и любой другой подросток, проводил свое свободное время за мастурбацией. Засунув два пальца в задницу и обхватив свой член другой рукой, он смотрел какое-то порно, на которое наткнулся, введя в поиске «папочка» и «педик», на экране своего ноутбука. Но этого было недостаточно, его пальцы не могли проникнуть внутрь достаточно глубоко, и он невероятно быстро разочаровался. Он был так возбужден, что даже огурец из холодильника начинал казаться хорошей идеей. Конечно, у него не было дилдо. Его мать любила осматривать его комнату, когда теряла какую-нибудь вещь, что случалось очень часто, и он не смог бы вынести позорного стыда, если бы она нашла купленную им секс-игрушку. Раздраженный, он встал, голый по пояс, в одних рубашке и толстовке, направляясь в коридор. Видит бог, он направлялся прямо на кухню, чтобы забрать огурец в надежде достичь хоть какого-то подобия сексуального удовлетворения, когда кое-что привлекло его внимание. Блестящая мраморная статуя, стоящая прямо около двери его спальни. Статуя, у которой так удобно был… член. Он не мог. Ни за что в жизни. Даже думать об этом было совершенно нелепо. Это же блядская статуя, ради всего святого! Но… Этот толстый член выглядел все более и более привлекательным. И лицо было таким красивым. Леви просто ничего не мог с собой поделать. Он пошел в свою спальню и зачерпнул полную ладонь вазелина, затем вернулся к статуе, нервно смотря на нее, как будто это любовник, а не кусок камня. Он коснулся этого большого члена, нанёс на него скользкую субстанцию, пока тот не засиял еще сильнее, чем раньше, и забрался на большие колени статуи. На Эрвина. На колени Эрвина. Он не мог поверить, что делает это. Его пульс забился в нервном предвкушении, и он ухватился за широкие плечи статуи, устраиваясь, пока не уселся верхом. Он чувствовал, как холодный кончик члена трется о расщелину его задницы. Он очень, очень медленно опустился вниз. Это было больнее, чем он думал, но, с другой стороны, у него никогда и не было в заднице чего-то большего, чем три его же пальца, и они были совсем не похожи на большой член, разрывающий его сфинктер в данный момент. Он опустился на дюйм или два и остановился. Он был так чертовски заполнен, и это ощущение уже удовлетворяло его больше, чем он когда-либо делал сам себе, а в нем еще не было и четверти члена. Он медленно, медленно, медленно насадился вниз, прижимаясь пылающей щекой к холодной мраморной шее, и через, как ему показалось, несколько часов наконец полностью опустился на ее колени. Он испустил долгий, тяжелый вздох, крепко сжимая пальцами мускулистые бицепсы, изящно вырезанные из камня. Иисус Христос. Этот член достиг тех мест внутри него, о существовании которых он даже не подозревал. Его рука двинулась вниз, чтобы сделать несколько сильных рваных движений на своем члене, затем вернулась к бицепсу Эрвина и скользнула вверх, ухватив за гладкое широкое плечо. Он разок приподнялся, а потом снова опустился, мыча себе под нос. Он ожидал, что член будет холодный, острый, что будет больно, но внутри у него было почти тепло. Он приписал это внутреннему жару тела. Ему потребовалось мгновение, чтобы поймать ритм, и как только он это сделал, он начал двигаться вверх и вниз на коленях статуи — Эрвина — одной рукой обхватив его за шею, а другой сжимая предплечье. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, тяжело дыша, постанывая и кряхтя в прохладный мрамор. Это было приятно. Это было так чертовски хорошо. У него никогда раньше не было внутри ничего фаллической формы, и он никогда не думал, что это может быть так чертовски хорошо. Он хотел бы никогда не останавливаться. Тем не менее, он быстро довёл себя до оргазма, издав стон, эхом разнесшийся по всему дому, двигаясь вверх вниз на этом толстом мраморном члене, крепко упершись обеими ногами в пол по обе стороны от ее коленей. Он схватил статую крепче, оказавшись прижатым к ней грудью, когда кончил, выплескивая толстые струи спермы на ее живот. Как только он отошёл от оргазма, он почувствовал себя невероятно виноватым. Это была статуя его матери, черт возьми, она, вероятно, потратила на нее огромную сумму денег, и вот он оскверняет ее, как какой-то помешанный на сексе инкуб. Он тщательно вытер её насухо, боясь даже взглянуть на ее лицо от чувства вины, и, прихрамывая, вернулся в свою спальню, закрыл ноутбук и лег спать. Он просто хотел забыть все, что только что произошло. Очевидно, этому не суждено было случиться, потому что он проснулся в боксерах, мокрых от самого горячего эротического сна, который он, возможно, когда-либо видел, с участием не кого иного, как сам Эрвин Статуя. После, он долго лежал в постели, гадая, как сильно он ебанулся. Когда он вышел из своей спальни, чтобы позавтракать, его взгляд снова остановился на статуе. Как же наверное жалко выглядело то, как он отвел взгляд, затем снова посмотрел, и мгновение спустя поспешил по коридору, едва подавив желание поприветствовать ее. Как будто он был влюбленной школьницей, что само по себе чертовски глупо, потому что Эрвин был статуей, и заниматься с ним сексом даже всего один раз уже было достаточно крипово. Это знание, однако, не помешало Леви время от времени поглядывать на нее, просто чтобы напомнить себе о том, что он сделал. Когда он осознал, что его мать и отчим ничего не узнают, чувство вины ушло и сменилось чем-то вроде ликующего озорства. Чего он думал, что никогда не сможет почувствовать. В ту ночь он решил, что это неизбежно. Когда его член начал твердеть, как это бывало почти каждую ночь (на самом деле почти как по часам), он не пожалел времени, чтобы убедиться, что его родители точно спят, а дверь их спальни плотно закрыта, прежде чем вернуться к статуе. Несомненно, было более рискованно делать это здесь и сейчас, когда существовала возможность быть пойманным, поэтому он не осмелился полностью раздеться. На нем были свободные спортивные штаны, без боксеров, и на этот раз он скользнул на колени статуи задом наперед, так что оказался сидящим лицом в коридор. Таким образом, было легко увидеть открывающуюся дверь спальни его родителей. Он стащил свои спортивные штаны, несколько раз провел рукой, полной вазелина по мраморному члену Эрвина, затем пристроился и опустился на него. На этот раз он не хотел производить слишком много шума и прикрыл рот, когда стенки его ануса широко раздвинул холодный мраморный член Эрвина, как только он полностью насадился. Его ноги безвольно свисали с колен Эрвина, и он скользнул рукой в перед спортивных штанов, удовлетворенный тем, что просто дрочил, пока Эрвин был внутри него. Он кончил, позволив себе излиться в штаны и испачкав их, и прикусил большой палец, чтобы заглушить стоны. Он поднимался медленно-медленно, наслаждаясь скользким звуком выскользнувшего из него члена Эрвина. Как только его спортивные штаны были снова надеты полностью, он почувствовал себя так, будто сделал что-то плохое. Это было сумасшествие, реально больное безумие, но ему показалось, что статуя еще не кончила, и поэтому нуждалась в каком-то взаимном действии. Ему казалось несправедливым, что он вообще не двигался и просто использовал ее член для собственного удовольствия. Поэтому, посреди ночи, Леви присел на корточки и начал дрочить одной рукой древнегреческой мраморной статуе, выкручивая запястье и потирая пальцами головку, как он сделал бы для самого себя. Он прислонился лбом к колену Эрвина и почувствовал себя почти безмятежно. Мягкие скользящие звуки движения его руки продолжались и продолжались, пока запястье не устало, и он, наконец, не остановился. Он вымыл Эрвина влажной тряпкой, взятой из ванной, и едва удержался от того, чтобы не поцеловать статую в губы. Это просто смешно, сказал он сам себе. Он был абсолютно, блядь, безумен. Использовать статую в качестве секс-игрушки было уже само по себе ненормально, но дрочить ей? Хотеть поцеловать? Неужели он действительно был настолько сексуально развращен, что испытывал чувства к гребаному неодушевленному предмету? Он изо всех сил старался отстраниться от Эрвина всю следующую неделю или около того. Это уже становилось странным (как будто уже не было). Однако девять дней спустя, когда он вернулся из школы домой, его мать взволнованно бегала по дому. — Мам? Что случилось? — спросил он, бросая рюкзак на кухонный пол и открывая холодильник, чтобы взять банку содовой. — Ты выглядишь как бешеная курица. — У твоего отчима деловая встреча здесь, в нашем доме, и мне нужно прибрать некоторые вещи, — объяснила она, снимая пыльную старую вазу со стойки и засовывая ее под раковину. Леви сразу же вспомнил о мраморной статуе, стоявшей рядом с его спальней. — А как насчет Эр… Как насчет статуи? — спросил он, пытаясь изобразить безразличие. — Хм? О, боже мой, — его мать сделала паузу. — Я даже не подумала об этом. Леви, будь добр, пожалуйста, позволь мне перенести ее в твою комнату. Всего на один вечер? Пожалуйста, дорогой, мне правда нужно, чтобы в доме было чисто к деловой встрече твоего отчима. Леви согласился слишком быстро.