Застыв как статуя

Статую Эрвина перенесли в комнату Леви вскоре после того, как он дал свое согласие матери. Потребовались его отчим, мать и помощь ещё двух соседей, чтобы передвинуть эту большую штуку в угол его спальни рядом с кроватью, и когда она, наконец, была там размещена, он остался с ней наедине. Наступила тишина. Леви ничего не говорил, и статуя, естественно, тоже. — Прости, что игнорирую тебя, — сказал он наконец. Боже, он реально двинутый. Он разговаривает со статуей. — Я просто, — продолжил он. — Не знаю. Я чувствую себя странно из-за всего этого, понимаешь? Глядя в резные мраморные глаза Эрвина, он почти чувствовал, что его слушают. — Ты не сделал ничего плохого. Не ты, — заверил он статую, похлопав ее по голой ноге. — Ты был… великолепен. Ты великолепен. Я просто не знаю, правильно это или нет. И я боюсь, что меня поймают, — пока он объяснял, его рука мягко лежала на ноге Эрвина. Ему казалось, что он каким-то образом обидел неодушевленный предмет, не использовав его в последнее время в качестве секс-игрушки. Тонкие мраморные губы Эрвина выглядели все более и более соблазнительными. Конечно, хуже же уже не может быть, да? Дверь его спальни была заперта, и они были только вдвоем. — Можно я тебя поцелую? — спросил он, как будто ожидал какого-то ответа. Он его, конечно, не получил и все равно двинулся вперед, наклонившись к коленями Эрвина и прижавшись легким поцелуем к его губам. Он ничего не мог с собой поделать и через несколько секунд уже целовался с мраморной статуей, возбуждаясь все сильнее и сильнее. Он расстегнул ставшие тесными джинсы и потянулся назад, чтобы обхватить член Эрвина. Его сердце бешено колотилось, а кровь стучала в ушах. — Уже возбужден, да? — пробормотал он, хотя это было глупо, ведь у Эрвина всегда стоял. По правде говоря, он совсем не возражал и стянул штаны. Член в трусах был тверд, как камень. Ему не потребовалось много времени, чтобы взять вазелин из ванной, но он остановился, прежде чем зачерпнуть немного в руку. Может быть, чтобы загладить вину перед Эрвином, ему следует сделать что-то… дополнительное. Он вернулся к статуе, встал на колени и взял большой мраморный член в руку, осторожно прижимая свои губы к головке. Он никогда не делал этого раньше и не был уверен, как правильно, поэтому был благодарен Эрвину за то, что тот был мраморным, и ему не нужно беспокоиться, что его зубы заденут член. Сначала он взял в рот кончик и пососал, быстро устраиваясь поудобнее, начиная двигать головой вверх-вниз. Его член истекал смазкой в боксерах от самого ощущения холодного мрамора на языке. Одной рукой он обхватил искусно вырезанные из мрамора яйца Эрвина, старательно массируя их, пока отсасывал. Через несколько минут он отстранился, так как больше не мог терпеть, сбросил боксеры, намазал член Эрвина вазелином и снова приложился своими мягкими губами к холодным мраморным, облизывая языком твердый материал и желая, чтобы статуя была сделана с открытым ртом. Господи, он бы с удовольствием засунул свой член между этими тонкими, твердыми губами, проникая по самую глотку Эрвина… Он быстро опустился на член, седлая его в бешеном темпе, облизывая и кусая мраморное ухо Эрвина, шею и подбородок, громко скуля и постанывая, когда член попадал в самое нужное место внутри него. — Блять, да, Эрвин, о Боже, — выдохнул он, поджимая пальцы ног, поднимаясь вверх и насаживаясь сильнее. — Да, черт, вот так. Вот так, о, блять, так хорошо. Он быстро кончил, но не слезал с члена, его же собственный обмяк, пока он насаживался бедрами, дразняще поднимаясь и опускаясь менее чем через секунду. — Хочешь кончить в меня? — спросил он, затаив дыхание, руки блуждали вверх и вниз по гладкой груди и подтянутому животу Эрвина. Он покачивал бедрами вверх и вниз. — Да, черт возьми, конечно да. Я знаю, что ты хочешь. Давай. Он замер совершенно неподвижно, почувствовав что-то внутри себя. Почти как… тепло. Он тут же отстранился и просунул руку между ног, нащупывая влагу. Он почувствовал липкую смазку и что-то очень, очень теплое. Он бросил взгляд и понял, что это была не кровь, а что-то белое и водянистое. Эрвин же не… Мог ли он…? Леви посмотрел на статую и покачал головой. Нет, это было невозможно, только если Леви уже окончательно не сошел с ума. Это, вероятно, вазелин растаял от грубого трения мрамора о его внутренние стенки. Конечно, это не могло быть тем, что он себе представлял. Он привел себя в порядок, затем и Эрвина, и нежно поцеловал статую в губы, прежде чем забраться в постель и погрузиться в мирный сон. В течение следующих нескольких недель Леви все больше сближался со статуей в своей спальне. Он чувствовал себя в безопасности, когда спал, зная что она стоит у кровати, и секс с ней был настолько хорош, что он был уверен, что никогда не найдет никого лучше. Он часто трахал Эрвина в позе наездника, хотя втайне желал, чтобы статуя была более функциональной. Он хотел, чтобы его жестко втрахивали в матрас, чтобы им овладели, чтобы над ним доминировали, хоть он и не жаловался на свое нынешнее положение. Он тер их члены друг о друга, вставал на колени Эрвина и кончал ему на лицо, слизывая сперму с него, как будто это была глазурь. Он разговаривал с Эрвином, рассказывал ему о школе, а в некоторые ночи, когда чувствовал себя особенно сентиментальным, он оборачивал одеяло вокруг плеч Эрвина и забирался к тому на колени, игнорируя член, прижимавшийся к нему, и клал голову на холодное мраморное плечо, позволяя статуе обнимать его. Становилось только хуже. Он полностью влип, обнаружив, что все меньше и меньше заботится о том, что у него развиваются и уже развились сильные чувства к статуе. Это не его вина. Статуя была прекрасной, такой красивой, и она удовлетворяла все нужды Леви. Он был благодарен за это. Он мог бы даже сказать, что любит ее, если бы не боялся зайти так далеко. Короче говоря, он привязался. Очень, очень привязался. Вот почему, придя однажды домой и обнаружив, что статуя пропала из его спальни, он, можно сказать, запаниковал. Он искал повсюду и не мог ее найти. Ужас сжал его сердце и желудок. Неужели его мать избавилась от нее? О Боже, неужели Эрвин был где-то там один, без Леви? Думая, что его бросили? Он позвонил своей матери почти в слезах, которая была совершенно сбита с толку. — Леви, я не понимаю, о чем ты говоришь, — Леви понял по голосу, что та говорит правду. — Мы ничего не сделали со статуей. Она все еще в твоей спальне. Леви уже собирался возразить, когда услышал шум в другом конце дома. Он быстро повесил трубку. На этот раз им овладел другой страх. Кто находится в его доме? К ним ворвались грабители? Он был уже готов позвонить в 911, но потом его осенило. Если тут грабители, а Эрвин пропал, значит, те украли его статую. Этого было достаточно, чтобы он пошел на кухню и схватил большой кухонный нож, следуя за звуком через гостиную, хоть его тело и тряслось от ужаса. Шум привел его в ванную комнату родителей. Душ был включен, и, быстро заглянув внутрь, он увидел полоску кожи. Кто-то… принимал душ? Он шагнул внутрь, держа нож обеими руками, но пар мешал четко видеть. — Кто бы ты ни был, верни мне мою статую и убирайся к черту! Сейчас же! — он ткнул ножом в качестве безмолвной угрозы. Душ со скрипом выключился, и Леви закрыл глаза в испуге. Наступила тишина, а затем раздался глубокий незнакомый голос. — Леви. А? Откуда, черт возьми, этот подонок знает его имя? Он очень медленно открыл глаза и увидел… Эрвина. Эрвин, это был Эрвин, в этом не было никаких сомнений. Те же идеально причесанные волосы, но сейчас они были просто светлыми, а не резными белыми. Те же строгие, волевые черты лица, кожа мягкая на вид и телесного цвета. Тот же самый член, безвольно свисающий между его бедер. О Боже. Это был Эрвин. Спал ли он или просто двинулся умом, ему было все равно. Он таращился на мужчину, как идиот, добрых тридцать секунд, прежде чем бросить нож. Эрвин улыбнулся ему, и, о Боже, его зубы тоже были идеальными. — Приятно наконец-то поговорить с тобой. До этого я не мог это сделать. Сердце Леви билось так сильно, что казалось, вот-вот взорвется. Эрвин был так красив. Он не знал, что сказать. Эрвин понимающе улыбнулся ему и шагнул вперед, шаг, еще, пока его грудь не оказалась в нескольких дюймах от Леви. Леви даже не мог сказать, злился ли он из-за того, что его нос едва доставал Эрвину до ребер. — Как ты… Как… Ты не… Как….? — его голос был тихим, и ломался так, будто он снова проходил период полового созревания. Эрвин рассмеялся, и смех словно исходил из глубины его груди. — Я не совсем уверен. Раньше я не мог этого сделать. Очень приятно иметь возможность размять ноги. Леви продолжал ошеломленно таращиться на него, пока обнаженное тело Эрвина не заставило его сделать хоть что-то. Он провел озадаченного Эрвина в комнату родителей и одел в одежду отчима. Затем он привел его в свою комнату, и они оба сели на кровать, не говоря ни слова. Долгое время стояла тишина. Леви уставился на Эрвина, и Эрвин уставился на него в ответ. — Разве я тебе не нравлюсь таким? — Эрвин казался искренне обеспокоенным, когда наконец нарушил тишину. — Я, наверное, могу вернуться обратно в то состояние, если тебе так больше нравится. В конце концов, ты дал мне дом. Леви не знал, что сказать. Именно об этом думал сейчас Эрвин? Лицо Эрвина вытянулось, и он опустил глаза, когда Леви не ответил. Не в силах видеть, как эти красивые черты светятся печалью, Леви бросился на Эрвина. Он больше не мог сдерживаться. Сильные руки обняли его, и он уткнулся лицом в теперь уже теплую шею, прижимаясь, как младенец к матери. Эрвин обнимал его так крепко, что Леви готов был заплакать. Это… это было то, чего он хотел, это было то, чего он жаждал. Эрвин обнимает его, Эрвин целует его в макушку, Эрвин теплый, податливый и живой под кончиками его пальцев. Они поцеловались в первый раз в этот день. Леви был неопытен, и это внезапно стало болезненно очевидно из-за их разницы в возрасте. Эрвин целовался как мужчина, правильно двигая языком и идеально давя на губы Леви, в то время как сам он был неряшливым, словно щенок, пытаясь попробовать на вкус как можно больше губ мужчины, насколько это вообще было возможно. Они не занялись сексом и не говорили об этом. Эрвин обнимал Леви долго, очень долго, так долго, что большинство людей уже пожаловались бы или захотели отстраниться. Леви же просто лежал, прижавшись к его груди, боясь пошевелиться или заснуть, чтобы этот рай не исчез. Однако, он все-таки заснул, не в силах удержаться от сна в теплых объятиях Эрвина. Он задремал, крепко обнимаемый его сильными руками. Когда он проснулся, дезориентированный, было уже темно. Его мать звала его из гостиной, и он сел прямо, сразу же запаниковав. О, черт, что ему делать с Эрвином? Он лихорадочно огляделся и понял, что один в кровати. Одежда его отчима была сложена на полу, а Эрвин снова превратился в статую, молча сидящую в углу комнаты Леви, как будто никуда и не уходил.