узелки-нити

Чуе пятнадцать. Закрывая глаза, он по-прежнему чувствует холод стали в животе. Слышит пулемётные очереди над головой. Силой воли заставляет сокращаться мышцы, скованные ядом. Шрамы, узоры засохшей крови, смутные отголоски печали — реквием по тем, кто погиб по его вине. О близких, о друзьях. Среди воспоминаний слишком много гнилостных слов и моментов, причиняющих боль, от которых сердце горит, лёгкие рвутся на лоскуты. Его поливали из ведра грязью, сверху присыпая перьями, чтобы после громко высмеивать. «Скольким ты отсосал, чтобы тебя в мафию приняли?» «Ты губишь всё, к чему прикасаешься». «Монстр под личиной человека». Подобное случалось много раз, так что Чуя научился огрызаться и язвить, одним ударом отбивать желание трепать языком, все углы в себе заострил, но сердце не смогло покрыться непробиваемой бронёй. Ему было чертовски больно, но он улыбался так дерзко и ярко, как от счастья не улыбаются. Ненависть, ненависть — пылающими стрелами в других и в себя. По лестнице жизни вверх тащиться как на привязи, подволакивая сломанные ноги, перегрызать верёвки и падать, падать. Лежать, раскинув руки, и чередовать смех с рыданиями, пока кто-то не подберёт из жалости. Но главной насущной проблемой стал этот суицидальный придурок. Он смотрел на Чую так, словно тот был звездой, чей свет режет по глазам, но которой суждено потухнуть раньше срока. Словно загадывал на её падение желание: «сияй вечно». Чуя даже имя его пытался игнорировать, но оно с первого раза впиталось в мозг так, что и с хлоркой не вычистить. Дазай, катись он к херам, моментально находил Чую взглядом, стоило ему появиться поблизости, и неважно, сколько людей шаталось вокруг, какие важные разговоры крутились. Он бы даже в затягивающейся петле умудрился вывернуться, чтобы на Чую последний взгляд кинуть. Будто ничего важнее в мире не существовало. Чёртова головоломка. Чуя бы с радостью сторонился его всю оставшуюся жизнь — лет семь, если повезёт, — но по злой иронии они теперь напарники. Такое не переварить даже — стошнит. «Ваша задача найти доказательства, улики того, что наши информаторы были убиты именно этой группировкой» — прелестный приказ. Чуя уважал босса, но порой невыносимо хотелось смачно ему нахамить. На деле он сжимал зубы, отрывисто кивал и шёл марать руки, пока спины касалась чужая размытая тень. Поступь Дазая была бесшумной и лёгкой, словно у дикой кошки. Молниеносно когтями по горлу. Мнимо безлюдный район выглядит злачным: вонь прогнившей канализации, россыпи использованных шприцов, острые взгляды из-за каждого угла. Чуя годы в подобных клоаках провёл, питался в удачный день заплесневелым хлебом. Чего кривиться, он даже столовыми приборами пользоваться не умел. Когда впервые взял в руку вилку, чуть нёбо ею не проткнул. Его не жить учили, а убивать. — Слушай, может, чёрт с этими уликами, давай вернёмся? — тянет Дазай где-то за спиной. — Я в приставку ещё хочу поиграть, будешь со мной? Поспорим на что-нибудь, а ты снова продуешь. Внезапно любая стена кажется удобной мишенью для удара, но Чуя усилием воли гасит вспыхнувший гнев, потому что костяшки будут долго заживать. Спокойствие, выдержка. — Если тебе скучно, проваливай, — огрызается он, глубже засовывая руки в карманы. Через плечо бросает взгляд на Дазая — тот надувает губы как обиженный ребёнок, разве что дети не прячут под одеждой заряженный пистолет. Смотрит по сторонам, якобы изучая безлюдные окрестности, но — натянутая струна, тикающий таймер — выглядит так, будто в уме отсчитывает секунды. — Серьёзно, какой смысл тут шататься? Уныло и воняет, — невнятно нудит Дазай, зажимая двумя пальцами нос. Уговаривает слишком упорно и слишком очевидно прикидывается дурачком. Все эти таинственные недосказанности стремительно начинают Чую бесить. — Такой, что это наше, блять, задание! — от взрывоопасного гнева земля чуть проваливается под его ногами. Дазай многозначительно молчит. Начинает насвистывать какую-то мелодию, раздражая ещё сильнее. — Не понимаю, какого хера ты за мной таскаешься, — необъяснимая тревога мотыльками трепещет в животе. Судя по вытянутой тени, Дазай взмахивает руками, мол, всё же очевидно. — Мы ведь напарники! Ты — грубая сила, я — выдающийся ум. — Ты — выдающийся шут. — Люди должны улыбаться при виде тебя! — Лично мне при виде тебя хочется блевать, — с рыком огрызается Чуя. — Просто ты особенный. Вскользь брошенная фраза скребёт по рёбрам, царапает сведённые лопатки, звучит случайным признанием — оплошность или очередная издёвка. Чуя оборачивается, чтобы вытрясти из Дазая объяснения, ведь они знают друг друга меньше месяца, а в этой фразе угадывается столько полутонов печали и благодарности, будто минули уже десятки лет. Но Дазай с вопиющей наглостью соскакивает с темы, восторженно кидаясь куда-то в сторону. — Щеночек! Чуя растерянно моргает и опускает взгляд. Щенок — комочек свалявшейся бежевой шерсти с надеждой и испугом в мокро блестящих глазах. Перебирает маленькими лапами, крупно трясётся до кончика обрубленного хвоста. Тошнота разбухает в желудке, ползёт по горлу настолько стремительно, что Чуя быстро зажимает рукой рот. Обратная перемотка — плёнка рвётся, плавится. Ад меркнет по сравнению с каждым днём, проведённым в лаборатории. В монолитной камере без единого зазора, сконструированной так, чтобы безумие гравитации не могло её разрушить. Чуя зверем не был — человеческая хрупкость, иссякающая кровь — настоящий зверь обитал внутри него, желая вырваться наружу, и клетку из мяса и костей не щадил. Боль была нескончаемой и настолько невыносимой, что в какой-то момент смазалась в сплошное пятно без оттенков и границ. Его учили обретать контроль. Пытали, чтобы сделать удобным. В камеру загоняли собак, бесхозных, никому не нужных, и они тут же поджимали хвосты, чувствуя смертоносную и беспощадную энергию, со скулежом притирались к стенам. Если физическое тело повреждено, то Арахабаки слабеет, но сломанные человеческие кости всё равно не мешали ему руками Чуи убивать. Вцепляться его тонкими пальцами — сбитые до белизны костяшки, вырванные ногти — в собачью шерсть, выдирать вместе с ней куски кожи, сворачивать собакам шеи, чтобы оглушающий безумный вой от боли оборвался, а потом разрывать уже мёртвые тушки на части. Вытягивать скользкие языки, выдавливать глаза — щенячьи, мокрые, блестящие — и вскрывать брюхо, рёбра раскрывая веером, чтобы худые человеческие руки несмываемо покрылись кровью, ещё тёплой. Его босыми ногами наступать на крошечные сердца — липкий клубничный джем — и растирать лёгкие — полоски желатина — в тонкую плёнку. Чуя видел это, чувствовал. И хотел умереть. Кошмар повторялся снова и снова, он умолял, чтобы всё прекратилось, пока не понял: всем плевать. Его суставы были неестественно вывернуты, капилляры в глазах полопались, неделями немытые волосы окунулись в кровь, когда он впервые смог обрести контроль — вопль человеческий, уродство внешнее и внутреннее. Рухнул сломанной куклой на кафельный пол и зарыдал. В глазах дрессировщиков вспыхнуло торжество: зверушка выполнила нужный трюк. А Чуя надрывно кашлял, чтобы выхаркать собственные внутренние органы в месиво органов чужих. Кричал до тех пор, пока не перестал слышать собственный крик. И ладонями скользил по крови. С того дня он вычеркнул из себя всё человеческое, потому что, казалось, если притворяться монстром, у которого ни жалости нет, ни совести, то будет легче. Не шанс, но надежда. Лгать самому себе — не привычка, но хобби. И сейчас он стоит, оцепеневший от ужаса, в двух шагах от бездомного щенка и в одном шаге от недоумевающего Дазая, едва сдерживая тошноту, настолько сильную, что рот наполняется слюной. Кислой, вязкой. Дазай присаживается на корточки, зовёт спокойным голосом — ровная гладь ледяной воды — то ли щенка, то ли Чую. — Всё в порядке, иди сюда. Чуе хочется на него наорать. Приложить хребтом о кирпичную стену, ударить по невозмутимому красивому лицу, кулаком или раскрытой ладонью, потому что Дазай не знает, никто из них не знает, что такое в порядке. Быть в порядке, быть в порядке, быть в порядке, ведь — всем плевать — нельзя обнажать свои слабости. Чуя присаживается рядом, несмело протягивает к маленькому пушистому уху руку, а Дазай наоборот — не успевает собственную убрать, и их пальцы соприкасаются. Разряд тока по нервам. Неловкая случайность, после которой по правилам нужно смутиться и глупо покраснеть, но их она может сломать так фатально, что потом даже титановые штифты не помогут. — Хули ты под руку лезешь?! — вскидывается Чуя, отдёргивая пальцы. — Это ты не смотришь, куда тянешься! Щенок смотрит на них, шумно дышащих от злости, со смесью ужаса и удивления. Враждебно тявкает и клацает зубами в сторону алого шарфа, свисающего с шеи Дазая почти до земли — когда-то белоснежная ткань, вобравшая литры крови убитых им людей. Прохладная и шершавая на ощупь. Чуя моментально проникается к щенку симпатией. Опускает раскрытую ладонь и задерживает дыхание, пока тот, шевеля ушами, обнюхивает его руку. Несмело тыкается в неё мокрым носом. Дазай с колким смешком перекидывает шарф через плечо и подпирает ладонью голову, наблюдая за умилительной картиной. — Твой ебучий красный шарф меня бесит, — тихо сообщает Чуя. Дазай комично поднимает брови. — Им очень удобно душить, к слову. Очевидный подтекст — перекрученная ткань на шее, давление на грани хрипов, клочки горячего дыхания изо рта — Чуя стойко игнорирует. Запястья начинают странно ныть: как если бы он напрягал их, тщетно пытаясь ослабить узел. Щенок слюнявит его ладонь. Человеческую, мягкую, не причиняющую вреда. Оказывается, от радости, непривычной и раскалённой, может невыносимо болеть в груди. Дазай монотонно стучит пальцем по колену — секундная стрелка неумолимо ползёт по циферблату. Молча поднимается на ноги, слегка качнувшись, и делает пару шагов назад, пропадая из поля зрения. Щенок с любопытством наблюдает за ним, глядя куда-то поверх Чуи. Смешно свешивает язык. Липкая холодная тревога проносится дрожью по плечам. Чуя, по-глупому потерявший бдительность, не успевает опомниться: сначала слышит тугой щелчок, а потом — голос. Безжизненный, вычищенный от эмоций, отполированный до слепящего блеска. — Я просил тебя уйти, чтобы избежать этого, но ты такой упрямый. Поцелуй могильного холода между лопаток — в центр идеальной мишени. Чуя резко оборачивается, и сердце — в немой ступор. Выстрел одиночный, но эхо почему-то рассекается надвое. Пули застывают в жалких сантиметрах и слегка вибрируют, объятые алым мерцанием гравитации, — щит, непробиваемая стена. Падают на землю спустя несколько секунд. Дазай удовлетворённо хмыкает, глядя на Чую сверху вниз, и пистолет в его вытянутой руке не дрожит. Времени на вопросы нет. Чуя с размаху бьёт Дазая по лицу — так, чтобы не разбить нос и не попасть по глазу, а потом неделями презирать себя за этот приступ заботы. Дазай отшатывается, умудряясь удержаться на ногах, а затем медленно прижимает ладонь к щеке. На пробу двигает челюстью. Он даже не попытался увернуться. Слова — гроздья кислых ягод. — Объяснишь? — голос Чуи способен камни дробить. Или кости. Дазай спокойно убирает пистолет за пояс. Кровь стекает из уголка его губ — алая нить сквозь игольное ушко, — когда их уродует оскал. — Проверял твою реакцию. Собаки ведь заранее чуют опасность. Не пуля в сердце — так заточенный нож. Чуе кажется, что если он поднесёт руку к груди, то нащупает его рукоять. А затем он понимает: Дазай стрелял не в него. Стрелял в щенка. Вновь вспомнить: оглушительный лай, сорванное рычание, слабый предсмертный скулёж, бульканье крови в раскрытых собачьих пастях. — Я считаю себя чудовищем, — глухо говорит Чуя, бессильно разжимая кулаки, и слова разлетаются как крупицы песка от порыва сухого ветра, — но тебя я явно недооценил. Дазай зачем-то бегло касается кончиками пальцев бинтов на правом глазу и в знак согласия пожимает плечами. — Ты всегда жертвуешь собой ради спасения других! — он внезапно повышает голос, теряя отшлифованное хладнокровие, и в этом — наледь укора и непонятная злоба. — Ты так истлеешь. У Чуи от возмущения — и удара жестокой правдой — пропадают все слова, колючие и прогорклые, будто отлитые из стекла. — Ты не знаешь меня, — возражает он, вымотанный этим эмоциональным месивом и жизнью. Дазай так резко склоняет голову набок, что даже на расстоянии слышен хруст. Отвечает туманно, подтверждая или отрицая: — Вовсе нет. Хочется сломать ему шею. — Проваливай, пока я тебя не покалечил, — цедит Чуя сквозь зубы, сам не веря в своё милосердие. Ему не хочется находиться рядом с Дазаем: в нескольких шагах, в одном городе, на одной планете. Тот не протестует и не выпендривается, лишь мажет по Чуе нечитаемым взглядом — неприкаянная душа бродит среди руин — и уходит прочь. Шарф на шее затягивает как петлю. Чуя ненавидит судьбу за то, что она их вдвоём сплела. Глубокий вдох каждые четыре секунды — и разрушительный пожар под сводами рёбер затихает, оставляя пепельную пустоту. Чуя опускает взгляд. Щенка на своём месте больше нет. И под ногами почему-то две разные пули. /// Им по семнадцать. Они по-прежнему не переваривают друг друга, терпеть не могут, подчёркнуто смотрят в разные стороны, когда встречаются в кабинете босса перед выходом на миссию, где Дазай будет стоять в сторонке с выражением тотальной скуки на лице. Чуя умеет анализировать и выстраивать причинно-следственные связи. Не умел бы — не вёл за собой сборище подростков, хотя это было скорее проявлением синдрома спасателя. Спаси утопающего — и он тебя затянет под воду. Чуя с первых миссий понял, что Дазая вынуждают таскаться с ним в роли огнетушителя: остановить вовремя, если Арахабаки психанёт. Не ради спасения самого Чуи, а чтобы город не разлетелся в щепки. Справедливо, и обида почти не царапает. Чуя учится: вырывает из пасти зверя зубы, один за другим, протыкая себе ладони. Всё чаще вынимает руки из карманов — внутренняя дрожь, хруст костяшек. Отчаянно пытается ощутить себя живым человеком, а не вместилищем хаоса. Активация Порчи — случай исключительный, когда других вариантов не существует. У Чуи скулы сводит от чужой фальшивой заботы, ведь победа гораздо важнее его жизни. Он — оружие в руках мафии. Спасает других, а не себя самого. С тех пор, как Дазай сообщил ему это, Чуя возненавидел его ещё сильнее — кратер бурлящего абрикосово-кисельного гнева. Возненавидел за жалящую правду, прямолинейно сказанную в глаза. После того, как Дазая негласно назначили его нянькой, каждая миссия стала превращаться в детский сад. Или в цирк. Дазай тоскливо стоит на линии обстрела, а Чуя тратит половину времени, чтобы силой гравитации останавливать летящие в него пули. Придурок. Даже непонятно, кто именно из них двоих. Так и в этот раз. У Дазая царапина на щеке, штабеля трупов под ногами и абсолютно безумный взгляд — химические ожоги, трение боли и азарта. Едва различимый блеск в глазах-омутах, словно невыплаканные слёзы обратились в тонкий лёд. — Шляпа держится тоже благодаря гравитации? Чуя вздрагивает от его вопроса и только через пару секунд закатывает глаза, преисполненный терпения. — Да. — Правда? — громкое удивление, маска ребёнка. — Как полезно! Чуя сдерживает желание искренне его послать, потому что Дазай и на это остроту придумает. — Клоун, — цедит себе под нос. Глубже суёт руки в карманы — сжатые по привычке кулаки, предупреждение, угроза — и пинает мятую алюминиевую банку. Та с грохотом отскакивает от стены и теряется в груде мусора. — Мне нравится твоё послушание, — как бы между делом говорит Дазай. Что. — Что? — Чуя тормозит и оборачивается так резко, что Дазай едва не врезается в него. Удивление, шок, непонимание — воодушевляющий коктейль. Чуя ошеломлён настолько, что даже не злится. Первые секунд шесть. — Ты ведь мой пёс, — Дазай смотрит пытливо, выжидающе. Хочется разбить ему лицо. — А псов любят за послушание. «Любят» не режет, не царапает, но совсем чуточку потрошит. Грудь раскрывает, выламывая рёбра, и все органы вытягивает, на десерт оставляя сердце. — Я тебе никакой не пёс, — в противоречие самому себе по-собачьи рычит Чуя. Наклоняется вперёд, отчего в плече что-то щёлкает. Скалится и слегка вздёргивает подбородок — Дазай в последнее время слишком очевидно обгоняет его по росту. Ещё один повод для ребяческой ненависти. Он десять минут назад переломал кости и посворачивал шеи вооружённым преступникам, и совершенно против того, чтобы ему сейчас вскрывали черепную коробку. Вокруг уродливые здания с выбитыми окнами, снесёнными с петель дверьми — напоминает трущобы Сурибачи, где они с Дазаем впервые встретились. Чуя тогда сломал ему руку. Славные были времена. Времена, когда каждый близкий человек хотел убить его, использовать, предать. У некоторых даже получилось. Он — сгусток отчаяния на грани между божественным и человеческим. Бесконечное сражение, на которое однажды не останется сил — и тогда он наконец-то почувствует себя человеком. Дазай заостряет в нём углы тех эмоций, о которых Чуя не подозревал. — Разве? — игриво интересуется Дазай. — Тогда почему ты надел это? И цепляет указательным пальцем чокер — тугая лента, извращённый подарок. Тянет на себя, отчего металлическая застёжка больно врезается Чуе в шейный позвонок. Он мог бы ответить, что не знает, и сам в это не поверить. Шляпа, чокер — якорные цепи, привязывающие к людям. Важные части его хрупкой человечности. По рукам бегут мурашки, едва Дазай наклоняется так близко, что его неровное дыхание касается щёк и губ. Довольно улыбается, смотрит Чуе в глаза, не моргая, — размытый по краям ужас. Расплавленный миг спокойствия перед прыжком. — Почему? — тупо переспрашивает Чуя. Кадык туго дёргается — Дазай точно ощущает это движение. Прослеживает. — Да для того, чтобы ты удовлетворил свою извращённую натуру и от меня отъеб... Дазай впечатывается в его губы — нормальные люди так в первый раз не целуются. Они смущаются, мешкают, неловко смеются, сталкиваясь носами. Нормальные люди целуются по любви, как минимум. Нелепо — так это со стороны выглядит. Тошнотворно — так ощущается нутром. Губ будто касаются бритвенным лезвием, вымазанным в ещё тёплой крови. Чужие пальцы крепко обхватывают его челюсть, — Чуя тут же чувствует углубляющийся влажный жар и резко кусает Дазая за язык. Вытаскивает руки из карманов — почти паника, ревущий огонь гнева — и отталкивает его прочь, изо всех сил стараясь этим быстрым прикосновением не сломать Дазаю все кости разом. Тот коротко встряхивает головой, сглатывает кровь. Улыбается клыкасто — копия оскала, с которым он выкалывает глаза врагам, — и задорно сообщает: — Ты знаешь, что откусывание языка — это способ самоубийства? Чуя пятится, мельком отмечая дрожь в пальцах. — Ты больной, — выплёвывает он, в отвращении вытирая запястьем губы. Дазай скучающе пожимает плечами: расскажи мне что-то новенькое. Из раны на его щеке почему-то снова начинает сочиться кровь. Наверняка останется шрам — тоненький, незаметный, едва ощущаемый подушечками пальцев. Шаг назад — в туман от этого воспоминания, шаг вперёд — к чему-то, что сейчас они считают смехотворным и невозможным. Чуя возвращается в монолитное здание мафии, в своё убежище из пустых стен, и выкидывает чёртов ошейник в помойку. Через неделю Дазай дарит ему новый.