узелки-нити

Чуе девятнадцать. Дазаю — ещё восемнадцать. Расстояние между ними увеличивается — разлом в выжженной земле, оголённые провода в миллиметре от воды. Гнилостный запах случившейся смерти наполняет рот, но в мафию вступают с понимаем того, что могут — должны — умереть. И гибель одного из эсперов, того самого, непростительно доброго и кристально честного, Чую не ранит. Даже по касательной не задевает. Лишь тупицы верят в снисходительность судьбы. Лишь тупицы мнят себя святыми и чистосердечными, работая в мафии. Пару раз он пересекается с Дазаем и едва сдерживается, чтобы не отшатнуться. Гневно бросить какую-нибудь колкость и убраться подальше, чувствуя непонятный страх. Дазай ещё сильнее погрузился во тьму: выглядело это так, будто он прятался от боли, но сам позволил чужой смерти произойти, сделав неизвестный выбор. Его нечёсаные волосы были криво обстрижены канцелярскими ножницами, бинты на основаниях ладоней потемнели от грязи, и из-под ногтей не вымывалась кровь. Сплавленные воедино злость и отвращение — защитная реакция. Каждая эмоция Чуи покрыта ими как плесенью. Он хочет Дазая избить, перемолоть все его кости, разорвать сердце, измазать руки его кровью, отыскивая каждый сорняковый росток боли, чтобы бесследно их уничтожить. И не хочет задумываться, что это значит. Боль для него — незамысловатый камень, а не запутанный клубок. Она либо есть, либо нет. Предельно просто. Брехня, но с таким подходом Чуе легче жить. Легче эту чёртову боль терпеть. Мотоцикл — последняя ниточка в прошлое — превращается в груду металла, и Чуя покупает себе машину. Хищные черты корпуса, приятный глазу цвет, запах новизны в салоне — сдувать пылинки, гордясь собой. Самому себе он кажется недолюбленным ребёнком, которому впервые в жизни подарили новую игрушку, и теперь он ликующе крутит ею у всех перед носом. Не ездить осторожно — летать, филигранно преодолевая крутые повороты, на безумных скоростях обгоняя смерть, глотать адреналин, чувствуя, что всё подчиняется его движениям, его мыслям. Собственная жизнь наконец-то полностью в его руках. Урчит, ластится. Он больше не беспомощная марионетка, но его карикатурная человечность — полированный кусок металла и запах новизны. Лицо Дазая — гладь равнодушия в сколах недоумения, будто он вообще не знает, для чего автомобили предназначены. Что ранит — ему абсолютно плевать. Ни патоки чёрной зависти, ни задорного блеска в глазах. Вакуумная космическая пустота, помноженная на два: бинтов на лице больше нет. Он ещё ничего не сделал, но умудрился Чую взбесить. — Премиальная модель! Таких автомобилей в Японии всего восемь,  — рисуется Чуя, явно перебарщивая с пафосом, но не может остановить бурный поток слов. — Разгон от нуля до сотни за четыре секунды. Салон из натуральной кожи! Самодовольство так распирает грудь, что рёбра почти трещат, но каждое слово кислит на языке. Ему от самого себя стыдно и тошно. На последней фразе губы Дазая опасно изгибаются. Взгляд становится острее. — Из натуральной кожи? — он протягивает руку к двери. — А потрогать можно? Чуя цыкает. По загривку проходит неприятная дрожь. — Может ещё и прокатить тебя? — Только если не будешь жать на тормоза, — неживая улыбка, от которой по весне замерзают цветы. — Пять минут, — цедит Чуя, открывая для него дверь. Обходит машину и занимает водительское сидение. Руки сами сжимаются в кулаки, когда он слышит слишком громкий хлопок дверью. Они вдвоём оказываются в замкнутом пространстве, и тревога ласково затягивает на шее удавку. Перекрывает кислород. Чуя зачем-то вцепляется в руль. Шумно дышит. Паучьи пальцы Дазая медленно скользят по приборной панели — вдох —  выстукивают незатейливый ритм — выдох — даже в нём звучит угроза — вдох — оставляют отпечатки на лобовом стекле — выдох — и касаются руля. Накрывают пальцы Чуи. Тот моментально отдёргивает руку, будто ошпаренную кипятком. — Какого хера?.. — Зачем ты купил машину? — перебивает Дазай, поворачиваясь к нему всем телом. Чуя — поднятые щиты, обнажённые мечи, спущенные с цепей собаки. Льющийся с языка яд. — Твоя тупость превышает все мыслимые границы. Чтобы ездить. Дазай с изящной небрежностью отмахивается и от его колкости, и от его вранья. Прищуривается с укоризной. — Думаешь, это делает тебя человеком? Метко бьёт в болевую точку, спрятанную так глубоко, что не заметить и не достать, но он находит её с лёгкостью, выворачивая Чую наизнанку, распарывая его до костей. Тот хватает ртом воздух, не находя слов. Скрещивает руки на груди, прикрывая уязвимое сердце. — Даже если так? — вздёргивает подбородок, кривит губы — вызов, готовность к битве. Картонная улыбка Дазая — обещание, что Чуя её проиграет. — Ты такой глупый, что это даже мило, — бешенство собирается по крупицам. Ярость Чуи — короткие разрушительные взрывы, ярость Дазая — воткнутые в каждый сантиметр тела раскалённые иглы. Первую он уже вонзил. Наклоняется так близко, что его горячее дыхание касается щёк, голодная тьма толчками выплёскивается из зрачков — на ресницах Чуи собирается влага. Дазая вмиг становится слишком много, а воздуха — слишком мало. — Знаешь, что поможет убедиться тебе в том, что ты человек? «Убедиться» подобно детскому пластырю с динозавриками, криво приклеенному на открытый перелом. Чуя против воли вжимается спиной в сидение. Ему бы оттолкнуть, ударить, но оцепеневшее тело отказывается двинуться: расцветающая паника заковывает в кандалы. Дазай притирается щекой к его скуле, мимолётно касается уха губами и делится секретом: — Боль. Смакует это слово как любимую сладость — текучесть шёлка в голосе, перекатывание карамельных букв на языке. Чуя не успевает ничего понять. Дазай ласково зарывается пальцами в его волосы на затылке, но спустя секунду — судорожный вдох, обрыв каната над пропастью — сгребает их в кулак и бьёт Чую головой об руль. В самом деле боль. Липкая, жгучая. Рассыпается по телу бисером. Безымянный разъярённый зверь клыками терзает сознание, накалывает глазные яблоки на изогнутые когти, оглушительным воем рвёт барабанные перепонки. Чуя не сразу понимает, что громкий короткий вскрик — его собственный. Дазай рывком дёргает его голову назад и с силой тянет за волосы, вынуждая смотреть на себя. — Будет печально, если останется шрам, — с досадой разглядывает рассечённый лоб. Кровь заливает Чуе правый глаз, густо стекает по переносице, оставляет на одежде вишнёвые кляксы. Тело бесконтрольно бьёт крупная дрожь, рождённая не от страха и не от клокочущей в каждой вене боли. От чужого взгляда. Глаза Дазая настолько мёртвые, что их уже должны пожирать черви. И моргает он так редко, будто является лишь неживой пародией на человека. Роботом, куклой. Вызывает неприязнь и отвращение. Эффект сраной зловещей долины. Но пугает Чую не это, а неясный свет, вспыхивающий в глазах Дазая только тогда, когда он смотрит на него. Завораживающий огонь, в который только падать со смертельной высоты. Делать шаг — и разбиваться. Внезапно Дазай отворачивается — пламя свечи задувает ветер, в сырой темноте подвала взрывается лампа — жмёт на кнопку и разом блокирует все двери. Паника — звоном в голове. — Не смей! — дёргается Чуя, но Дазай с неожиданной силой впечатывает его в сидение, заламывая руку назад. В запястье — громкий хруст, и сразу — очередная вспышка боли. — Тш-ш, — Дазай прикладывает палец к его губам, — не шуми так. Ты же не хочешь, чтобы нас заметили? Некому их замечать: на подземной парковке практически нет других машин. Догадки, кусочек за кусочком, идеально складываются в цельную картину, уродливую и тошнотворную. Дазай так сильно опаздывал на встречу, что Чуя раздумывал послать его к чёрту и уехать. Но дождался и по-тупому угодил в хитроумно спланированную ловушку. Дазай намеренно тянул время, чтобы парковка успела опустеть. Чуя ненавидит его, ненавидит, ненавидит, но это чувство тоже рождается из боли. Ресницы слипаются от подсыхающей крови, рана на лбу гадко пульсирует, и остаётся только терпеть, до скрипа стискивая зубы. Цепляться за отвратительную действительность, чтобы не потерять сознание. И чтобы не глотнуть воздуха, когда дыхание Дазая касается его губ. — Даже залитый кровью ты такой красивый, — сбивающийся на гласных шёпот. Слова — ржавым ножом под рёбра. Сердце лопается как мыльный пузырь, и его ошмётки вязко стекают по грудной клетке, по стремительно отказывающим органам. Приливная волна — боль — резкий отлив, обнажённый берег, гребень цунами — ярость. Свободной рукой Чуя хватает Дазая за шею, сжимает так, что чудится хруст гортани, а об ладонь резонирует быстрый пульс — истерика самой жизни. Казалось, у Дазая сердца нет, но оно сходит с ума синхронно с сердцем Чуи, будто их биение — одно на двоих. — Я вырву тебе гортань, — обещает Чуя, но не верит в собственные слова. — Я убью тебя. На лице Дазая — ни единого проблеска испуга. Он не боится смерти, он боится встретить её в одиночестве. — Я не против, — выдох в губы, секунда до поцелуя, — но сможешь ли ты с этим жить? Он сжигает разделяющие их сантиметры, не дожидаясь ответа, а Чуя сгибает в локте руку и незаметно ослабляет хватку, позволяя, потому что, нет, не сможет. Он смертельно Дазаем болен. От поцелуя всё рассыпается. Чувства пропадают на мгновение, а затем взрываются фейерверком, разлетаются по телу тысячей обжигающих искр — один сплошной ожог, яркий взрыв и мягко тлеющее угасание. Чуя вязнет в непривычных до дикости ощущениях, теряется от второго в жизни поцелуя — и снова с Дазаем. Тот прижимается к его губам, плотно сжатым, обхватывает узкий подбородок, заставляя Чую вздёрнуть голову выше. Проникает языком в его рот — твёрдо, горячо, влажно, — и нарастающая пульсация несётся по венам вниз, а запах крови становится острее. Поцелуй насквозь пропитан болью, хлещущей из них обоих, и неизвестно, как с ней справляться, только умолять, чтобы всё закончилось, — но опаснейший враг всегда в отражении. Чуя целует сам, неумело и яростно, отдаётся в каждом движении языка и задушенном стоне, потому что отчаянно хочет. Бензином себя облить и поджечь. Нормальные люди целуются по любви — раскалённой иглой входит в сердце, и паника вмиг сносит все остальные чувства так, как селевая волна из вязкой грязи и камней — хлипкие соломенные домики. Чуя резко отталкивает Дазая прочь, лишь бы не позволить себе ступить на этот эшафот, почти под пулемётные очереди кинуться, но, кажется, он уже смертельно ранен. Ему вдруг хочется разрыдаться. Громко, запрокинув голову, даже не вытирая льющиеся слёзы. Счастливые люди не плачут от осознания, что влюбились. Самый главный недостаток человеческих чувств — их наличие. Чуя не считал себя человеком — попытка не обвариться кипятком эмоций, обрубать всё на корню, — и его не должно было так резать и обжигать. Но он соткан из порезов и ожогов. — Чего ты добиваешься? — дыхание звучит прерывисто и мокро, губы горят. У боли тысяча граней. Их изломы — о расставании. Дазай кладёт ладонь на его щёку, стирает большим пальцем подсохшую кровь. Из-за следующих слов кажется абсолютно другим человеком — возможно, самим собой. — Это всегда было и будет о тебе, — россыпь необъятной печали и отзвук чего-то неизвестного. Свет в его глазах — ни лучи Солнца, ни угасание Ригеля, ни блеск звёзд, а мерцание всех искр, кропотливо собранных с ткани мироздания в небесную корзину. У Чуи — слепящая боль по всему телу и бесформенная куча мыслей в голове. Всё резко становится мутным и спутанным. Он не успевает ничего понять, потому что Дазай вдруг отворачивается, захлопывается, прячется за излюбленными масками, снимает блокировку с дверей и выходит из машины. С такой лёгкостью, будто и не было ничего: ни туманной фразы, ни поцелуя, яркого, как взрыв атомной бомбы, ни Чуи с его разбитой головой и разорванным сердцем. — Ты! Не вздумай так уходить, сволочь! — Чуя кидается следом, задаваясь вопросом, зачем, ведь все его мечты были лишь о том, чтобы Дазай исчез. Чтобы не осталось даже его имени. Дазай застывает, оглушённый и раненый. Оборачивается, и лицо его — идеальное отражение пустоты. Будто он прячет знания, способные обратить цивилизации в прах, мир повергнуть в хаос. Глядит сквозь Чую, измученного болью, с побледневшими губами, бегло касается кончиками пальцев открытой двери. Растерянно говорит в сторону: — Хорошая машина. Надо будет её взорвать. Захлопывает дверь — по парковке разносится короткое эхо — и уходит. Чуя рушится на пассажирское сидение, словно все кости разом ломаются, слышит очередной хруст в вывихнутом запястье. Утыкается лбом в обивку, нещадно пачкая кровью натуральную кожу, и убеждает себя, что плечи не трясутся, изо рта не вырываются всхлипы, а щёки не становятся мокрыми. Железо и соль. Машина взлетает на воздух спустя сутки — в ночь, когда Дазай без предупреждения уходит из мафии. Всё, что остаётся от премиальной модели — искорёженный металл, обугленные обломки, мелкие куски стекла. Чуя чувствует себя точно таким же. Обугленным и разбитым. Пустой оболочкой с потемневшей раной на лбу и туго перебинтованным левым запястьем. В честь исчезновения Дазая Чуя торжественно открывает бутылку «Шато Петрюс» восемьдесят девятого года, наливает вино в идеально чистый бокал, кладёт рядом белую тканевую салфетку. И до рассвета сидит в тишине, не выпивая ни капли. /// Им по двадцать. Мир сходит с ума. Чуя тоже — рубиновый блеск в глазах заметен лишь мельком в зеркале. Он потерял всех близких — рваные раны на изнанке, гниющие и незаживающие. Порезы на памяти, шрамы на психике. Если не впускать это в свою голову, то кажется, будто всё в норме, но стоит лишь крошечной капле просочиться — собирается океан боли. Не вынырнешь вовремя — захлебнёшься. Вероятно, он заслужил все эти потери. Новость, что Дазай присоединился к Вооружённому детективному агентству и теперь они официально враги, — ещё одна капля в океан. Чуя ощущает, как в поглощающей всё темноте нечто с воем требует разрушений, пыток, смерти — та пустота, из которой его вытащили, никуда не исчезла. Они просто поменялись местами. Злость уже потухла. Обида и необъяснимая боль ещё тлеют. Дазай — ведомый идиот. В агентстве, этой щенячьей конуре, он не найдёт успокоение, не найдёт то, ради чего стоит жить. Так же, как Чуя находит и постоянно теряет. Срать, пусть Дазай бежит туда, где солнце светит сквозь розовые очки. Чуя рад, что у него всё в порядке, искренне, блять, счастлив, что он чувствует себя лучше. Чуя ненавидит его не за предательство организации — не только за это. Ненавидит за то, что Дазай усомнился в нём и не предупредил. За то, что сделал с ним перед уходом. Привязать к себе, использовать и исчезнуть. Полюбить Дазая даже на ничтожную часть — катастрофа, стихийное бедствие. Чуя для себя организовал апокалипсис. В мафии ходили слухи, что одним из любимых развлечений Дазая было вырезать врагам сердца — иногда наживую. С сердцем Чуи он обошёлся так же. Квартира пустая до тошноты, зато новая, его первая — в мафии неплохо отсыпают за миссии, особенно за убийства. Бесконечная доля пространства — для Чуи и его одиночества. Ему отвратительно себя жалеть. Широкие линии солнечного света на стенах — спелый апельсин, цветочный мёд. Чуя устало трёт шею, чувствуя холодными кончиками пальцев особо крупный позвонок. Бесцельно бредёт на кухню — ещё ни еды, ни уюта. Разве что опереться на подоконник и наблюдать, как диск солнца царапается о верхушки зданий. Два шага, и по телу проходит дрожь. Чуя незаметно бросает взгляд в сторону и запускает руку за пояс, двумя пальцами нащупывая финку. Ещё до того, как резко развернуться и направить острие незваному гостю в лоб или аккурат в кадык, Чуя понимает, что эта аура — грозовая туча, ядовитое облако — ему знакома. Они оказываются лицом к лицу, и по горлу ползёт холодная тошнота. — Брось, — колючая усмешка, ленивый взмах рукой, — если бы я хотел, уже бы убил тебя. Дыхание перехватывает, перед глазами на секунду мутнеет. — Мечтай, — цедит Чуя и резким отточенным движением кидает финку. Втайне надеется — боится, — что Дазай не увернётся. Но тот невозмутимо склоняет голову набок, и финка вонзается в стену рядом с его ухом. Чуя стискивает зубы, обходит стол, квадратный и наверняка жутко неудобный, используя его как преграду. — Зачем ты припёрся? — в голосе — расцветающая ярость, в руках — назревающий тремор. — Рад, что у тебя хорошее настроение! — восклицает Дазай, пружинисто вскакивая на ноги. — Я запоздало решил отметить моё вступление в мир добра и помощи страждущим! Вытаскивает бутылку шампанского из ниоткуда, как сраный фокусник, взбалтывает, качая из стороны в сторону, — у Чуи скулы сводит от такого варварства. — Ты издеваешься надо мной? — А похоже? Тошнота усиливается. Вяжет во рту. — Говори правду, иначе я не пожалею свою новую квартиру и пробью тобой парочку стен, — любезно делится Чуя. Дазай лишь театрально вздыхает. В глазах его — штыки и бойницы. — Разве я не могу без причины проведать своего бывшего напарника? — он ставит между ними закупоренную бутылку. — Выпьем? Чуя резким взмахом руки сбивает её со стола — осколки по углам, капли на глянцевые дверцы шкафчиков. Дазай даже не вздрагивает. Пристально смотрит на его беззащитные, не скрытые перчатками тонкие запястья. — Отвечай, — с рыком требует Чуя. Чувствует, как с каждой утекающей секундой в нём что-то ломается. Разбивается на такие же осколки. Беседовать за чашкой чая — это не для них. Для них — дробить кости и резать плоть, пока кто-нибудь не засмеётся. У Дазая дёргается угол губ. Блядский угол его блядских губ. Их хочется растерзать и слизывать кровь. По полу медленно растекается лужа шампанского, наверняка дешёвого. — Меня попросил Мори, — тон Дазая — пар сухого льда. Он выглядит рассерженным и встревоженным, будто всей душой презирает грядущую миссию, но, возможно, это всего лишь подлая игра теней. Глаза — водоёмы застоявшейся мутной воды, черты лица — вылизанные солью скалы. Чуя смаргивает пелену. — Тебя? Мори? Дазай кивает, рассеянно постукивая длинными пальцами по столешнице. — Намечается одна заварушка, требующая особого... вмешательства. Несколько тёмно-изумрудных осколков поблёскивают у них под ногами. Дазай, наверное, виртуозно смог бы вскрыть ими вены. Он стал выше, неожиданно для себя отмечает Чуя. Небось мысленно злорадствует. Стал растрёпаннее: вьющиеся пряди почти касаются бровей. Его глаза стали красивее. Тьма в них обрела мягкие очертания, по каплям пропуская свет, размытый и бледный — луна, казнённая на гильотине. Они оба изменились и теперь подмечают друг в друге незнакомые детали. В солнечном сплетении, где должно быть тепло, углубляется водоворот холодной темноты. Если в планах Мори замешан Дазай, это означает только одно: использовать оружие, пока оно не сломается. — Почему мы? — спрашивает Чуя и тут же исправляется. — Почему ты и я? Дазай не обращает на это внимания. — Уничтожить вражескую организацию за одну ночь, — он со странной улыбкой наклоняет голову. — Это — единственный вариант действий, при котором ни у мафии, ни у агентства не возникнет проблем или конфликтов. Всё по-честному. — По-честному? — переспрашивает Чуя с резким и громким смешком. — Я подыхаю, а ты стоишь на безопасном расстоянии и наслаждаешься процессом? Между ними, среди линий на протянутых ладонях, простирается незримая черта — грань двух изувеченных миров, которые могут соприкоснуться раз в тысячелетие. После чего моментально взорваться с искрами и пеплом. Дазай наклоняется к нему, опираясь ладонями на стол. Шепчет почти интимно: — Зато я всегда успеваю вовремя. Накренившийся горизонт — унизанная узелками нить — со свистом падает, разделяя выдумку и явь. Дазай либо притворяется, либо действительно не испытывает к нему ничего, кроме прохладного равнодушия — это одновременно приносит облегчение и разбивает сердце. Он вытравил из себя всё, что касалось мафии, возвёл крепостные стены, построил оборонительный замок, бойницы которого направлены внутрь. И Чуя исключением не стал. Ему бы тоже заостриться и ранить. Но позвоночник словно вот-вот переломится как карамель под ударом молотка. — Ясно, — пусто подытоживает Чуя. — Когда? — Завтра. — Спасибо, что дали время позавтракать. И испортили день. Дазай ядовито улыбается, обнажая слишком много зубов. — О, поверь, я тоже от этой миссии не в восторге. Никаких детских обзывательств, громкой ругани, картинной ненависти — лишь чистейшая взвешенная неприязнь. Дазай выпрямляется, отступает на несколько шагов. Хмуро оглядывает кухню и роняет небрежно: — Необжито тут у тебя. Непоправимое приближается, несётся на полной скорости: боль только и ждёт момента, чтобы пробудиться, завыть. Дазай отворачивается — неестественно ровная спина, широкие плечи, сведённые острые лопатки, мишень для невидимых ножей — и уходит, не мешкая. Только в карманах плаща кулаки сжимает так, что ткань натягивается. Чуя срывается и кричит ему в спину: — Что, даже не добьёшь?! Лёд раскалывается, обнажая пропасть. Дазай замирает в страхе провалиться. — Не понимаю, о чём ты, — его интонация сплетена из безразличия и отчуждения. Бездарная фальшивка. — Тогда, в моей машине, той самой, которую ты взорвал, — голос начинает дрожать, как и осколки на полу, обволакиваемые багровым мерцанием. — Не припоминаешь? Стекающая по лицу кровь, скованное цепями боли тело, аккуратное прикосновение к щеке — отравленная искренность — расколотые кристальные кости, рваная рана на лбу — глубокий рубец на сердце. Дазай медлит несколько секунд, сцеживает эмоции как яд. Отвечает глухо: — Нет. Горло хватает спазм, и Чуя оглушительно хохочет. Захлёбывается безумным смехом, пугающим и горьким. Щёлкает пальцами — все осколки разом вздрагивают. — Я могу напомнить! Что именно тебе напомнить, Дазай? — кажется, в груди не должно так болеть. — Как ты заблокировал двери? Как ударил меня головой об руль? Или как поцеловал? Один взмах — тысяча порезов. Голодный зверь требует крови, разорванной плоти. Опьянённый властью, раненый словами. Дазай не отвечает. Стоит вполоборота, пристально наблюдая, готовый в любую секунду кинуться к нему. — Меня тошнит от тебя, — признаётся Чуя искреннее, чем в любви, но для Дазая не новость ни то, ни другое. — Ты напялил маску и считаешь, что она безупречна, непробиваема, но на ней уже есть первые трещины, и однажды она рассыплется. Тогда ты испытаешь всю ту боль, которую причинил другим, да, чёрт, насрать мне на других! Которую причинил мне! Я не против, если в той щенячьей конуре ты чувствуешь себя лучше, но мог бы хоть предупредить, что собираешься меня бросить! Горло кровит, рассечённое словами, которые годами гнили, на сердце распятые. — Я ушёл из организации, а не бросил тебя! — срывается Дазай, крошится, почти разрушает очередную версию вселенной, которую сам выстроил. — Я никогда больше тебя не оставлю! Они оба вздрагивают и замирают. Зеркальное ошеломление. Рубикон пройден. Все карты на столе — и чем крыть? Они планировали не раскрывать друг для друга грудные клетки — праздничное пиршество, редкие деликатесы, — а пересечься на несколько минут, покидаться оскорблениями и разойтись. У Чуи плана вообще не было — разве что попасть финкой Дазаю в правый глаз, но и тот провалился. Зато теперь он знает, что его ненасытное безумие питается такими моментами. Словами, взглядами. Осколки в объятиях гравитации ласково царапают голые щиколотки. Если воздух — кристаллы соли, приторный запах шампанского — удастся протолкнуть в лёгкие, то вдох станет взрывом. Опасность, бомба замедленного действия. Он сломает весь мир своим собственным безумием, не посторонним и не божественным, потому что Арахабаки — лишь неукротимая мощь, а Чуя — сокрушительные чувства. В нём все видят монстра, способного уничтожать, а не человека, способного плакать. Дазай по-прежнему стоит на месте, настороженно за ним наблюдая, — шлейф непонятного страха, — и это тоже почему-то ранит. Чуе вдруг становится тихо. Мёртво. — Боишься, что я всё разрушу? — интересуется он с горькой усмешкой. — Уничтожу город, а потом маяться с бумагами, подсчитывать жертвы? Радоваться, что угроза самоликвидировалась, и хотя бы теперь все в безопасности? Его существование — проблема для других. Пытаться море сковать цепями, грозу запечатать в картонной коробке. А Дазай вдруг разворачивается и идёт к нему, огибая стол, нечаянно ударяясь об угол бедром. Царапается об осколки, лишь слегка морщась. Ему приближаться к Чуе сейчас — самоубийство, но нет на памяти момента, когда суицидника страшила смерть. В его движениях — решимость, выкованная из космической стали. В глазах, обычно настолько тёмных, что зрачка не видно, вспыхивают искры жизни, когда он крепко обхватывает лицо Чуи ладонями. Говорит ему в губы, так нежно и мягко, будто открывает ребёнку тайну. — Мне плевать. Если потеряешь контроль, я остановлю тебя. Убьёшь сотни людей — я сожгу их трупы. Решишь разрушить весь город — я буду поблизости, чтобы спасти тебя, только... — Дазай сбивается, но через секунду продолжает тише и медленнее, — только дождись. Солнце казнено сумерками — ни прощальных слёз, ни посмертных объятий. Чуя — тонкий пергамент, уродливость недописанной картины, цветущая реальность — грёзы грешника. Они сделали шаг вперёд, а там — пропасть или стеклянный мост. Дазай гладит Чую по щеке, и аннулирующая способность активируется с мягким сиянием — осколки падают, с тревожным звоном рассыпаясь по полу. Случайно или нарочно проводит кончиками пальцев за ухом, отчего Чуя вздрагивает и прерывисто выдыхает. Они непозволительно близко друг к другу — обычно с этого всё начинает ломаться. Мысль, которую стоит хорошенько покрутить в сознании: Дазаю теперь нужно наклоняться, чтобы поцеловать его. А Чуе — поднимать локоть выше, чтобы в отместку ударить. Но есть ещё один повод для ненависти. Чуя о нём не забыл, но наловчился игнорировать. Опьянение, почти наркотическое. Держать и впитывать. Касаться как в последний раз — предчувствие и неизбежность следующего дня. Неотрывно смотреть на каштановые пряди, что всё в таком же беспорядке, на густые и непростительно длинные ресницы, на ямочку на щеке, углубляющуюся при ухмылке. Но подмечать каждую мелочь в человеке, зарисовывая её в своей памяти, ещё не значит любить, так ведь? — Где заработал? — ворчливо спрашивает Чуя, касаясь незнакомого шрама под подбородком. — Нож соскочил, когда я пытался вскрыть себе горло, — с лёгкой улыбкой отвечает Дазай. — В следующий раз целься точнее. Самому себе навредить в попытке усыпить вину, но Чуя в его раскаяние не верит. Шрам на лбу уже незаметен, а раньше приходилось закрывать его волосами и чуть сильнее надвигать шляпу на глаза. Увечья незримые обнажаются под ладонями, когда Дазай убирает руки и отходит назад. Оценивает беспорядок. — Прибраться надо будет. — Хочешь остаться и помочь? — необдуманно роняет Чуя, и за этим таится нечто большее. Дазай забавно приподнимает брови, будто удивляется его глупости. Они заигрались и забыли, кем приходятся друг другу в реальности, где горизонт — занесённый над головой меч. Или, может, они ещё не узнали. — У меня есть дела поважнее. — Изобрести новый способ самоубийства? — стандартное раздражение. — Опробовать, — Дазай нравоучительно поднимает указательный палец. От его шуток только глаза закатывать и тайно надеяться, что они останутся шутками. В их отношения тонко вплетаются беззлобные колкости, саркастичные препирательства и нотки искренности в громких словах. Пожары на месте прикосновений — щека и изгиб скулы, участок между ключиц — теперь не испепеляющие, а согревающие. — Проваливай уже, — Чуя трёт виски и отрицает наступление завтрашнего дня. Дазай уходит быстро и тихо, но оставляет после себя слишком много. Тревогу, безысходность и пару капель — озёра, моря — печали, которой Чуя несмываемо испачкан. Спустя сутки она покрывает его тело грязью и кровавыми узорами, пятнает разум, замыливающийся и трескающийся от боли. Божественное безумие — ни границ, ни жалости — в пыль стирает бетонные стены, хоронит под тоннами железа тела преступников, заблаговременно усыплённых пущенным по вентиляции газом: планы Дазая всегда срабатывают. Чуя — повергающая в ужас сила, лютующее проклятие, восхитительное зрелище. Под его шагами по швам расходится земля, по щелчку пальцев взрываются здания, от одного взгляда ломаются чужие кости. Перед смертью Одасаку сказал, что Дазай никогда не найдёт смысл жизни. Он ошибся. Стоять выше самого бога. Остановить крах мира — только руку протянуть. Тьма всегда была рада приютить обездоленных детей, потерянных и сломленных, трепетно заключить их в кольцо костлявых рук, окатить смрадом сквозь беззубую улыбку. Дазай был её любимчиком, которому прощали любую пакость — Чую же она возненавидела ещё до его рождения. Он мог сбежать — сотни распахнутых дверей, тысячи поворотов, — но исполнял любые её прихоти, пытаясь заслужить хоть чью-нибудь любовь. Что ж, Дазай оказался непослушным и эгоистичным ребёнком. Гигантский бетонный комплекс складывается легко, будто карточный домик, сжираемый матовыми вспышками багрового и обсидианового. Дазай бросает взгляд на часы, отслеживает движение секундной стрелки: пора. Чуе осталось от силы две минуты. Идёт к нему, возможно, чуть быстрее, чем обычно, пружинисто перешагивает расползающиеся трещины в земле, ищет глазами ориентир в гуще хаоса. Находит — и холод пробегает по позвоночнику. За спиной Чуи возвышается сотканный из тьмы силуэт зверя. Охваченная чёрным пламенем густая шерсть, глаза — расколотые багровые самоцветы — пылают яростью так же, как глаза Чуи. Дазая берёт оторопь, и он невольно отступает на шаг. Арахабаки действительно не позволит приблизиться к Чуе. Остановить его. Спасти. Дазай нащупывает в кармане плаща спутниковый телефон, почти до треска сжимает пальцами корпус. Он хотел этого избежать, но другого выхода не осталось. Единственный и жестокий выбор. Всё предрешено — нити между звёздами, пронизывающие души, затянутые узелки, крупные и мелкие — события, которые не изменить, как ни старайся, каких богов ни умоляй. Короткие гудки обрываются. — Можешь, — слово даётся Дазаю с трудом, будто у него перебит кадык. Если ранить сосуд — слово обжигает язык, тупым ножом скребёт по рёбрам, — то Арахабаки ослабнет на несколько секунд. Главное успеть. Дазай даже не подозревал, что чувство вины может быть настолько сильным: остаётся лишь посочувствовать людям, которые непрерывно его испытывают. Хочется сердце из груди вырвать, потому что оно должно глотать кровь, а не истекать ею. Чуя громко хохочет, но от его хриплого будоражащего голоса, его отрывистого тёплого смеха не остаётся ни следа — всё вымыто безумием. Движение пальцами — огромные куски земли поднимаются в воздух, вращение кистью — гравитационные сферы сжирают всё в зоне досягаемости. А потом он оборачивается и посылает одну сферу прямо в Дазая — тот едва успевает активировать способность, чтобы в случае попадания уберечь хотя бы пару костей. Отскакивает в сторону и падает, ощутимо прикладываясь плечом. Одежда перекручивается и рвётся, мокрая земля попадает в глаза, но Дазай моментально вскакивает на ноги, чтобы не потерять — не потерять, не потерять — Чую из виду. Секунды утекают сквозь пальцы — и его жизнь тоже. Зверь пытается убить единственного, кто способен его остановить. Чуя вновь заносит руку, но среди грохота разрушений резко звучит одиночный выстрел — насмешка смерти. Дазай видит, как его тело коротко дёргается вперёд, и тут же срывается с места. В мгновение мимо него, чудом не задевая, с вибрирующим гулом пролетает гравитационная сфера, гораздо меньше и слабее предыдущих, но всё равно способная снести часть леса — крепкие деревья сминаются как жалкие зубочистки. Зверь растворяется клочками непроницаемой темноты. Чуя застывает вымоченной в крови тряпичной куклой, и Дазай, задыхаясь после бега, почти врезается в него. Прикасается пальцами к голой шее. Жемчужно-мятное свечение способности медленно тускнеет, разливаясь по искалеченному телу, — Чуя крупно вздрагивает, но взгляд его не проясняется, а мутнеет. Вокруг шёлковым коконом сплетается ужасающая тишина. А затем Чуя обмякает и падает, практически рушится так, будто собственная гравитация прибивает его к земле. Дазай подхватывает его, зовёт по имени и не получает ответа. Кладёт ладонь на стремительно бледнеющее лицо, вытирает кровь с подбородка — много, много, её слишком много — он не уверен, что люди — «ты человек, Чуя» — способны выжить после такой кровопотери. Слух улавливает вязкий хрип, перебитые по слогам слова. Собственное имя как мольбу. — Дазай... — Чуя открывает глаза, тщетно пытаясь сфокусироваться. Цепляется за рукав его плаща, но пальцы не сжимаются. — Пуля... Попадание идеальное, чётко выверенное. Боль в груди шершавая, колючая. Земля под спиной Чуи начинает липко блестеть — отвратительная пародия на разлитое шампанское. Изо рта вырываются влажные хрипы, ногти синеют, каждая вена проступает под кожей. Ему наверняка чертовски холодно — греть его худые белые руки в своих ладонях, близко прижимать, отдавая тепло. Ревущая лавина распирает грудь, рвёт внутренности крупными кусками льда, давит массой слов на рёбра, и Дазай едва сдерживается, чтобы не начать говорить в пустоту, в гудящий высоко над головой ветер. Чтобы не раскрыть тайны — «я прожил столько жизней, оборванных и перемотанных, и в каждой из них мы знали друг друга, в некоторых я любил тебя до безумия, в других — искренне ненавидел, затем вновь любил, а потом яростно отталкивал тебя прочь, мне было плевать, умрёшь ты мгновенно или будешь страдать, я равнодушно желал тебе боли, хотя ты бы никогда по-настоящему не пожелал мне такого, но потом начиналась следующая жизнь, на меня наступала другая вселенная, в которой ты умирал, потому что я спасал не тебя, а его-его-его, пока не осознал иронию любви и предательство надежды, пока не начал захлёбываться в отчаянии над твоим трупом, ты ломал себя ради других, а я ломал других ради тебя, и ты был осью каждого мира, надёжной и в то же время такой хрупкой, в каждой моей жизни всё всегда было и будет о тебе», — которые должен унести с собой в небытие. Любовь — слабейшее из человеческих чувств, и несокрушимой её делают сами люди. Смерти в лицо плюют, чтобы подавилась, пока разлучала. Дазай чувствует, как горло сжимают подступающие слёзы, — будто конфета-шипучка на языке, — но сейчас не то время, не то место. Маска трескается, причиняя немыслимую боль, и он впервые осознаёт, почему годами старался сохранять её целой. Чуя всегда видел его насквозь. Дазай снова вытаскивает из кармана чёртов телефон. Пальцы трясутся так, что не попадают по кнопкам, и вызов проходит только со второго раза. На эвакуационной базе мафии неподалёку остались люди, наверняка взбешённые глумливым посланием неизвестного, который ещё и разузнал номер руководителя. Едва шипение в динамике затихает, Дазай отрывисто сообщает о произошедшем, даже не потрудившись изменить голос — он и так искажён паникой и дрожью — и сбрасывает звонок. За этот поступок его по голове не погладят. Но эта потеря — слишком рано. Она не должна случиться, только не снова. — Прости, — говорит он напоследок, неуловимо целуя Чую в висок. — Я всё исправлю. Возможно, Дазай позволяет себе это, думая, что он уже ничего не чувствует — вероятность один на миллион. Чуя теряет сознание — в пучину темноты, в болотную топь, — но успевает услышать удаляющиеся быстрые шаги, шум снижающегося вертолёта и слабое эхо. «Только дождись».