узелки-нити

Им по двадцать пять. Они встречаются в баре, где подают дешёвый виски и играет отвратительная музыка. — Пить в одиночестве вредно, Дазай. — Пить вообще вредно. Как и жить. Чуя кладёт шляпу прямо на стол. Дазай тут же хватает её и нахлобучивает на голову, довольно улыбаясь. Чуя и бровью не ведёт. Перекидывает пальто через спинку стула, садится, устало прокручивает пальцами меню — засаленный ламинированный листок — и заказывает первое попавшееся, зная, что ни глотка не сделает. — Что за внеплановое свидание? — подпирает запястьем подбородок. — Нельзя было дома поговорить? Дазай качает головой, и в глубине его глаз вспыхивает мягкий мерцающий свет, который согревает, а не слепит. — Я хочу сделать тебе предложение, — он постукивает по столу пальцами, изящными, исхудавшими. На безымянном — отблеск серебра. Чуя устремляет на него невпечатлённый взгляд. — Я не выйду за тебя. Дазай лучисто улыбается. Помешивает ярко-красной трубочкой какой-то невнятного вида коктейль. — Конечно. Второй раз было бы глупо. Чуя фыркает и бездумно нащупывает под перчаткой ободок кольца. Глупое сердце сбивается с ритма. Официант приносит заказ, окидывает их обоих странным заинтересованным взглядом. Чуя прожигает его в ответ, и тот моментально ретируется. В стакане льда больше, чем виски. Дазай ребячески дует в трубочку, отчего коктейль бурлит. Даже в мутном свете барных ламп — пыльные плафоны, кляксы дымно-бежевого — видны синяки под его глазами. — Я ухожу из агентства, — заявляет он так внезапно, что Чуе требуется пара секунд на обработку информации. На уровне диафрагмы скручивается узел беспокойства. Радость — размазанным пятном. — Ты уверен? — Да, — Дазай прижимает шляпу Чуи к волосам жестом обнажённой привязанности. — Я тут пропал из их поля зрения месяца на два, знаешь, не предупредив, не оставив предсмертную записку, а меня даже не искали. Полагаю, они сами прекрасно справляются. Беззаботное выражение на его лице — восковая маска, которая плавится слишком быстро. Изгиб губ становится почти уродливым из-за печали. Чуя хочет протянуть руку по столу и коснуться его пальцев. Сжать — безмолвное ты не один, у тебя всегда был я. — А предложение заключается в том, чтобы уйти вместе со мной, — надежда пробита иглами как крылья бабочек. — Уйти из мафии. Нет рвущего внутренности гнева, жгучей ярости, отрицания, борьбы. Чуя всего лишь чуть крепче стискивает стакан в руке. Стекло холодит пальцы сквозь перчатку. Мафия приютила его мальчиком, потерявшим всё, и он кинулся на порог нового дома, чьи комнаты были залиты кровью и усыпаны костями. Мафия дала ему больше, чем он мог представить: нежность в глазах напротив. Нежность, на пути к которой они рвали друг другу глотки, а потом накладывали грубые швы на раны. Прошло десять лет, но по ощущениям — несколько несчастливых жизней. Дазай задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Только надо придумать вескую причину. Чуя кидает скомканную салфетку в его полупустой бокал. — После того, что ты тогда устроил в офисе, причина всем очевидна. Тогда Чуя, стандартно заваленный работой и ощутимо от неё выгоревший, разгребал отчёты в окружении исполнителей и информаторов. Сначала ему — и всем, моментально напрягшимся — почудилась суета снаружи, а потом худшим её подтверждением в дверях появился Дазай. Дружелюбно помахал всем рукой, кому-то подмигнул, будто с опозданием явился на дружеский пикник, предложил пончики, хотя с собой у него ничего не было. Снял бежевый плащ, перекинул его через плечо и вежливо попросил посторониться — все действительно разошлись, видимо, полагая, что происходит массовая галлюцинация. Моргнуть — и рассеется. Дазай уверенно направился прямиком к оцепеневшему Чуе, подошёл вплотную за несколько широких шагов, без колебаний обхватил его за шею и поцеловал. Глубоко, тягуче, будто рядом больше не было ни единого человека, либо он плевать на них хотел. Его бы расстреляли на месте, если бы Чуя вовремя не вскинул ладонь, а затем не зарылся пальцами в его волосы. Вскрываться — так сразу с туза. — Знал, что ты меня в обиду не дашь, — нагло улыбнулся Дазай ему в губы. — Ты без мозгов, — прошипел Чуя в оглушительной тишине. — И это не вопрос. Влюбиться в Дазая — апокалипсис, а его ответная любовь — агония вселенной. Приоритеты имеют свойство меняться. Для самого себя Чуя уже давно принял решение, потому что он обычный человек: уязвимый, растерянный и уставший. С прошлым, что всегда будет густой тенью маячить за спиной. Шептать из тёмных углов. В конце концов, Акутагава — теперь правая рука босса, великолепие в своей неуязвимости, сила в уверенности — отлично справляется. Чуя хрустит шеей, давит пальцами на глаза. От музыки и какофонии чужих голосов начинает гудеть в висках. — Пойдём отсюда, — просит шёпотом, но Дазай давно научился читать по его губам. Он оплачивает счёт, насыпая мелочью чаевые, подмигивает тому самому официанту и на его глазах берёт Чую за руку. Вечерний воздух мятно пахнет морозом. Гладь реки — стальное полотно, и отражение сверкающего огнями колеса обозрения искажается в воде. Набережная пуста. По свежему снегу тянется цепочка собачьих следов. Чуя шмыгает носом, зябко поджимает плечи, и Дазай, замечающий всё и вся, до ушей заматывает его в свой красный шарф, игнорируя ворчание. Ладонью сметает с качели тонкий слой снега. Цепи заунывно скрепят, когда Чуя плюхается на скамейку. Запрокидывает голову к непроницаемому грязно-розовому слою облаков — за ними стеклянной крошкой осыпаются звёзды. Души, перечисленные поимённо. — Уйдём мы — и что дальше? — выдыхает густое облачко пара. — Не знаю, — Дазай садится рядом, вытягивает ноги, стряхивает прилипший к туфлям снег. Рукава его плаща в кои-то веки не закатаны до локтя. — Сбежим вместе? Чуя морщится: реплики как в душещипательных романах. Но их история — вырванные, испачканные кровью страницы, зачёркнутые строчки, вырезанные слова. Йокогама тихо-тихо дышит Чуе в лицо колючими дуновениями ветра, слабо подталкивает в спину. Умоляет летящую с неба атомную бомбу не взрываться. Нижняя челюсть мелко дрожит. От холода — самому себе солгать, что ни горечи, ни обиды, ни проглоченных слёз — или нет. Чуя пробует: — Почему ты на самом деле решил уйти? Дазай вздрагивает, смотрит на него с недоумением — сумрачный занавес, за которым дремлют бесы преисподней. Усталость ютится в его глазах. Горе. Сожаление. Он слегка сгибает ноги в коленях, покачивая качели, и невидящим взглядом смотрит перед собой. Крошечные снежинки цепляются за его слабо дрожащие ресницы. Отзывается неживым голосом: — Пускай люди ещё побалуются. Тревога оцарапывает Чуе горло. За Дазаем такое водится: бросать фразы, будто бы шутливые и бессмысленные, но небрежно вгоняющие неприятную занозу в сердце. Будто ему заранее известно любое возможное разветвление реальности, ведь в каждой версии этого мира он уже жил. Есть тайны, которые никогда не будут раскрыты. — Порой ты меня так бесишь своими загадками, — Чуя устало трёт пальцами лоб. Дазай со смехом болтает длинными ногами, из-за чего качели трясутся. Его улыбка — смутное мерцание. С таким в брошенном людьми городе тухнут последние фонари. — Это всего лишь одна из страниц, Чуя. Нить, которую не разорвать, и узелки, которые не распутать. — И чем всё закончится? Дазай вопросительно мычит. — Наш побег, — Чуя вцепляется в шарф, ненароком затягивая его сильнее. — Наша жизнь. «Наша» — других вариантов уже не существует. Дазай по-лисьи улыбается уголками губ. С облегчением хватается за безмолвное согласие, прячет Чую от смерти, грядущей и минувшей, и отвечает туманно: — Тем, что предначертано. По груди мягкими лапами топчется лёгкое раздражение. Привычное, почти приятное. — Двойное самоубийство? — с иронией уточняет Чуя, поддразнивая. С ужасом понимает, что не будет возражать, если вдруг. Он феноменально вляпался, хотя сильнее, казалось, было некуда. Его это устраивает. Дазай снимает шляпу, намокшую от снега, задумчиво крутит её в пальцах. Кидает на Чую хитрый взгляд, в котором читается восхищение, почти гордость. — Никак иначе. Закатить глаза, безнадёжно усмехнуться, одновременно потянуться навстречу друг другу, стать убийцами. Ведь вся жизнь вселенной — в расстоянии между их губами. /// Дазаю двадцать шесть. Он тратит гораздо меньше бинтов, чем раньше, пишет собственную книгу — одни только намётки вызывают необъяснимую тревогу, ворошат воспоминания — и совершенно по-детски отпрыгивает от плиты, айкая. Чуя вопросительно поднимает брови. — Масло в меня стреляет! — восклицает Дазай и обвиняюще тычет деревянной лопаткой в сторону сковородки. — Скажи спасибо, что теперь только масло, — флегматично отзывается Чуя. Продолжает катать по столу маленький помидор — Дазай забирает его, принимаясь быстро нарезать, и Чуя мгновенно переключает свою нервозность на палочку для еды, крутит её в пальцах. — Скоро праздник. Чуя поднимает голову. — Какой ещё? — Годовщина твоего ухода из мафии. — А, — потерянно роняет Чуя. — Точно. Последние несколько месяцев у него чертовски болит голова. Уход из мафии — слишком громко сказано. Скорее, побег ради благополучия других. Глупо было полагать, что сосуд для божественной неконтролируемой силы будет существовать вечно, не истончаясь. Мори вешал на него сплошь миссии заграницей: подальше от Японии, от организации, размазывать неизвестных. Он представлял угрозу — вряд ли кто-то хоть раз искренне считал его человеком, который тоже страдал. Умело это скрывал, но от своей сущности не сбежишь. Он знает — годами пытался. — Тебя не особо радует свобода, — говорит Дазай, тыкая Чую пальцем в плечо. Тот фыркает с невесёлым сарказмом. — Свобода? Мне исполнилось двадцать семь, но без мафии, убийств и приказов я не представляю, кто я. Он и будущее своё не представлял, тем более такое, где Дазай вытирает испачканные специями руки о штаны, пробует рис и кривится — пересолил, — а за окном нет неугасающих огней Йокогамы. На руках нет перчаток, но есть шрамы. Кажется, ему было положено умереть раньше, после той самой миссии, например. Не мучать больше мир своим существованием. Порождение хаоса — потерянный в боли ребёнок. Дазай кидает в него свёрнутое в комок мокрое кухонное полотенце, выдёргивая из трясины мыслей. — Идиот? — Чуя в отместку швыряет бамбуковую палочку. Она попадает Дазаю в колено, отскакивает и катится по полу. Тот смеётся — звонкость, россыпь стеклянных шариков. Выглядит страшно молодым и счастливым. Чуе, глядя на него, хочется улыбаться. — Ты живой человек, который заслужил покой, — напоминает Дазай, и в его голосе лязгает стальная уверенность. — И у меня есть тысяча жизней, чтобы доказать тебе это. Дазай натягивает на одну руку резиновую перчатку, чтобы слепить фрикадельки, и почему-то задумчиво рассматривает сначала её, потом другую, без перчатки, и серьёзно интересуется: — Лучше с резинкой или без? В первые секунды до Чуи не доходит, а когда доходит, он хочет от души врезать деревянной лопаткой Дазаю по голове. Устало закатывает глаза. — Готовь молча, умоляю. — Вопрос риторический: мне ли не знать, что без, потому что тебе нравится, когда я в тебя… — Закрой, блять, рот. Фрикадельки варятся в тишине. Ужин пахнет восхитительно: что-что, а готовит Дазай отменно. Скрытые таланты, о которых не узнаешь, пока не начнёшь жизнь на двоих делить. — Может, всё-таки расскажешь, что ты пишешь? — Чуя уничтожает еду с такой скоростью, будто его голодом морили минимум недели две. — Да так, одну длинную нелепую историю, — Дазай пожимает плечами, тщетно пытается подобрать палочками последние рисинки. — И в чём её нелепость? Дазай выглядит побеждённым, когда Чуя забирает тарелки у него из под носа. Сгружает их в раковину, со вздохом смирения включает воду: потом одолеет лень, и грязная посуда будет мозолить глаза до следующего дня. Предусмотрительно снимает кольцо и кладёт на полотенце. — Ну… — тянет Дазай, опираясь на стол позади него. — У этой истории нет финала. — Что за история такая? — хмурится Чуя в мыльную воду, не глядя даёт Дазаю вымытую тарелку, и тот ставит её в сушилку. — Без финала. Бессознательные движения — понимать друг друга без слов. — Запутанная. — Но ведь всё когда-нибудь заканчивается, — Чуя стряхивает с рук пену. Легкомысленные споры, разговоры о неважных мелочах — что-то уютное, почти родное. — Конец одной истории — начало для другой. Загадки, ответы на которые давно известны, но играть дураков так весело. Чуя тянется за кольцом, но Дазай с ловкостью опережает его, прячет кольцо в кулаке и поднимает руку высоко над головой. Чуя призывает на помощь всё своё терпение. — Что за ребячество, Зай? — ласковое прозвище соскальзывает с языка легко и привычно, даже проще, чем имя. — Верни. — Ты помнишь, как я сделал тебе предложение? — с задорными искрами в глазах и улыбке спрашивает Дазай, на всякий случай отступая на шаг. — Такое не забудешь, — Чуя коротко закатывает глаза, но в груди теплеет. — Ты притащил букет красных камелий, зная про мою ненависть к цветам, потому что они вянут и умирают, а ещё сразу купил оба кольца, не сомневаясь в моём положительном ответе. — Но ты и вправду согласился. А затем очаровательно покраснел. — Я не краснею! — Прямо как сейчас. Чуя мстительно тыкает его пальцем в живот. Дазай в приступе драматизма с мученическим стоном сгибается пополам. Поднимает голову, заискивающе склоняет её набок — его лицо лишено теней, украшено искренней пустотой, как улицы — первым снегом, и он кажется свободным и неподвластным времени. Хрупкое зеркало — бесконечное неосязаемое полотно, приливы и отливы звёздных волн, ни счастья, ни горечи — лишь пьянящая свобода. Плавность облаков — ленты воспоминаний, или смазанных в пёстрое пятно, или острых, как фрагменты калейдоскопа. «Ты не против, если я останусь ещё на одну ночь?» — пальцы Дазая неуловимо подрагивали, словно он из последних сил держался за край, чтобы не рухнуть вновь — и уже не подняться. Цеплялся за надежду, что была сквозной раной в груди. Чуя разрешил, пускай с опаской и колючим теплом в солнечном сплетении, и с того же дня они начали жить вместе. Как-то так получилось, а никто и не возражал. Только, мол, срач не разводи и не вздумай вскрываться в моей ванне. Не согласись он — рухнул бы мир окончательно? Видели бы они его крах вместе или порознь? Порой Дазай приходил либо под утро, либо к полуночи, заваливался с улыбкой и подарочной упаковкой эклеров посреди дня. Чуя от него не отличался — поступал точно так же. Они пересекались на несколько часов, чтобы потом разбежаться по разным мирам, где ничего общего между ними не существовало. Прятать и отрицать. Ночами ватной тишины — днями шаткого покоя — они спали под одним одеялом, и Дазай рассеянно бормотал что-то во сне и, даже не открывая глаза, моментально притягивал Чую к себе, стоило ему перевернуться на другой бок. Укрывал пледом, почувствовав чужой мелкий озноб. Раньше они мечтали оказаться на разных планетах, а теперь засыпали в одной постели. Давно зажившее ранение периодически давало о себе знать царапающей болью — воспоминание, упорно не позволяющее от себя отвязаться. Когда Чуя мелко жмурился, Дазай бросал на него взгляды, полные маслянистого беспокойства и необъяснимой вины. Становился похож на побитого щенка — даже отшутиться получалось неуверенно, без искры. Чуя давно смекнул, что дело нечисто, но закапываться в прошлое не хотелось. Отпустить былое, чтобы растаяло лёгким инеем на траве ранним утром. Однажды Дазай бесшумно обнял его со спины, коснулся ладонью лопатки. Пробормотал: — Мне надо кое-что тебе рассказать. И поспешно добавил: — Тогда тебя подстрелили по моему приказу, и это был не единственный раз, когда из-за меня ты находился на волоске от смерти. И не в единственной вселенной, если честно, — вскинул руки ладонями вверх в защитном жесте. — Не кричи сразу, подожди до конца. Было тяжело, терпение расходилось по швам. Чуя так сильно барабанил пальцами по столу, что их кончики заболели, но слушал — и внутри сначала ревела буря, а потом дымились обломки. Чем дольше Дазай говорил, тем сильнее напрягались его плечи, чаще двигался кадык. Молчание в конце было подобно тяжёлым каплям расплавленного металла, прожигающим мясо до костей. — Ты злишься на меня? — осторожно уточнил Дазай. Чуя прикрыл глаза, сильно сжал кулаки, несколько раз глубоко-глубоко вдохнул — иначе бы мир взорвался. — Злюсь? Я в ярости, — покачал головой, и дрожащая улыбка оцарапала губы. — Но не из-за твоего решения, а из-за того, что ты мариновал эту правду в себе так долго. Дазай быстро вскинул голову, одновременно выглядя разбитым и целым, а через мгновение втянул воздух со странным хрипящим звуком, потому что Чуя наклонился и обнял его, не рассчитав силу. Потянул на себя, отчего Дазай неловко ткнулся лбом ему в ключицу. Замычал что-то неразборчивое, протестуя или смущаясь, но Чуя провёл ладонями по его напрягшейся спине, прижимая крепче, и продолжил: — Не знаю, каков был твой план, и где ты побывал, — шёпотом вскрыть вековые льды, с улыбкой выкопать секрет из могилы, — но, полагаю, было тяжело нести это бремя в одиночку. Дазай, разом побледневший, вскинул голову, глядя на него недоверчиво и шокировано. Со вспышкой испуга в глазах, а затем — с тенью тоскливого смирения. На его шее быстро билась жилка. — Давно ты догадался? — Догадался? — с наигранным недоумением переспросил Чуя, чуть веселясь. — О чём? Дазай поймал себя на мысли, что было бы преступлением его не любить. Коротко зажмурился и опустил голову, пряча лицо, а Чуя успокаивающе гладил его по вздрагивающим плечам, гадая, почему на их пути обязательно должны случаться трагедии. Была ещё какая-то тайна, неприятная недосказанность, ранящая правда, от которой ядовитыми бутонами расцветала боль, бушевала обида пополам со смирением, но Дазай сейчас был рядом с ним, значит, однажды он сделал выбор. И неважно, сколько раз этот выбор пал на другого человека. Чуя мог смириться, ведь он никогда не претендовал на любовь. И сердце у него было, разбитое и преданное — другими и другим, — но было. Чуе на то время уже исполнилось двадцать пять. Он достаточно вырос, чтобы прощать. Дазай поцеловал его — на губах всё ещё было мокро и солоно — невысказанная благодарность в шорохе страниц — и крепко обхватил руками за талию, продлевая объятия. Чуя был тем единственным, кто без сомнений и с беспощадным отчаянием пожертвовал собой в двадцать два года — слишком мало, чтобы погибать, слишком много, чтобы исцеляться — ради спасения его, Дазая, жизни. И, в очередной раз умирая, глядел с тоской и лёгкой укоризной — эти полутона навсегда остались в его потухших глазах. Признание, такое несвоевременное и заранее известное, не прозвучало, потому что у Чуи была проломлена грудь, и вместо звуков из разорванного горла сочилась кровь. Но за пару мгновений до того, как туман заволок расширенные зрачки, уголки его побелевших губ чуть-чуть приподнялись — благодарность за то, что впервые он умер не в одиночестве. Тогда для Дазая всё изменилось. Закончилось — и началось вновь. Иной выбор, неизученный путь. Он несколько раз спасал Одасаку — сухая ветвь реальности без единого листа, — практически собственноручно посылая Чую на смерть, и тот, умирая, знал, что выбрали не его. Мир не рушился после его гибели, небо не падало, реки не поворачивались вспять. Дазай не понимал, почему, ведь всё должно, обязано было рассыпаться в пепел. Солнце должно было прекратить засыпать, а луна — просыпаться. Тогда он понял: вместе с Чуей погибал не внешний мир, а его собственный. Порой необходимо от чего-то ценного отказаться — кусок плоти вырвать и кинуть на растерзание воронам — чтобы двинуться дальше, сойти с замкнутой гиблой орбиты. Дазай на мгновение перестал дышать. И выбрал. Горной рекой — чистой и ледяной — полилась жизнь, в которой Чуя нетерпеливо рычал ему в губы, льнул всем телом, тянул за собой на кровать, прямо на голый матрас, потому что в этот дом они въехали на днях, и он был ещё необжит. Чуя склонился над ним, всё ещё тяжело дышащий, с шальными глазами, и его чуть влажные волосы — шёлковый огонь — защекотали Дазаю лоб. Тот лежал, раскинув чуть согнутые в локтях руки в стороны, и Чуя переплёл с ним пальцы. Ладони соприкоснулись — нити жизни, судьбы, любви, вселенной. Жар от обнажённых тел сплетался, как и они несколько минут назад. Чувства топили разум, и Чуе дико хотелось озвучить то, от чего разрушительный пожар полыхал в груди, но они никогда не говорили о любви — слишком много острых углов, мины на каждом шагу. Поэтому он с надрывом выдохнул и мягко уткнулся лбом в лоб Дазая, который всё понял без слов. Ведь он знал Чую гораздо дольше, чем всего лишь одну жизнь. С такой силой любить — преступление, а в преступлении никогда добровольно не сознаются. С улицы внезапно раздаются грохочущие объёмные хлопки, и Чуя дёргается, выпадая из капканов памяти — травмированная психика, привычка ждать взрывы и выстрелы. И лишь через несколько секунд понимать, что это фейерверк. Дазай — иллюзия беззаботности, отважный спасатель — мигом хватает Чую за запястье и тащит к окну. На балкончике должен был твориться домашний хаос: плетёные корзинки, коробки от непонятно чего, мотки новогодних гирлянд, хотя на деревьях ещё не начали желтеть листья. Но всё это чинно рассортировано и разложено на полках сколоченного Дазаем стеллажа — пускай и ценой его двух отбитых пальцев. Вернее, Дазай орудовал инструментами минут пятнадцать, а потом Чуя сжалился над ним и доделал стеллаж сам. Дазай назвал его отвратительным чистоплюем и перфекционистом, а Чуя ответил, что выбрал его ради сохранения равновесия во вселенной. Это место стало домом. Их домом. Залпы искрами растекаются по высокому небу — чистый лазурный, морская бирюза, брызги апельсинового сока — и Дазай наблюдает за их угасанием с печальной улыбкой. Чуя хмуро толкает его в бок. — Прекрати воображать свою смерть. Эффектно и быстро, не думай, что я забыл. Дазай мягко смеётся и сгребает его в объятия, на секунду приподнимая над полом. Чуя ворчит, но обхватывает его за шею. Бинты под пальцами больше не чувствуются. — Ты согласился со мной на двойное самоубийство, — возмущается Дазай. — Я без тебя никуда не пойду. Чуя утыкается лбом в его плечо. — А я тебя одного никуда и не отпущу. Они сбежали, спрятались среди полынных звёзд и вырванных страниц, чтобы рука об руку всё закончить. Победившие смерть, проигравшие любви. От начала до конца — круг. Обратное движение стрелок по циферблату — и саму жизнь отмотать к началу. Дазай картинно спохватывается, вытаскивает из нагрудного кармана рубашки — когда только успел спрятать? — кольцо, приподнимает брови, мол, ты согласен? По антрацитовому небесному полотну разбрызгиваются искры, освещая лицо Дазая алым, персиковым, изумрудным — спокойствие, любопытство, воодушевление — и сам мир блекнет на его фоне. Чуя незаметно улыбается и смотрит на город: силуэты гор без единого острого угла, низкие домики, тихая трасса, вереницей огоньков огибающая озеро. Отсутствие зданий мафии — громадные столпы космической темноты — и высокого колеса обозрения режет глаз. Протягивает руку, и Дазай торжественно надевает кольцо ему на палец. Благоговейно задерживает дыхание, но тут же уголки его губ вздрагивают, и они с Чуей одновременно начинают смеяться, будто никогда не было боли и трагедий, жестоких решений и горьких расставаний. Конечно, они были — но всё проходит. И ему больше не больно. Фейерверки затихают, угасают. Чуя закусывает щёку изнутри. Постукивает костяшками по оконному стеклу. Думает, что они с Дазаем сделали правильный выбор. Даже если изначально у них не было ни единого шанса. \\\ — Что думаешь? — Что это самое необычное место для свидания. — Это мир. — Весь мир только для нас двоих? Какая пресловутая романтика. Под их ногами лежит идеальная гладь серебристого зеркала, рассечённая ледяными лучами — три прямые стрелки — и усыпанная горстями звёзд — цифры, засечки. Гигантский циферблат, стрелки на котором двигаются в обратном направлении. Волны моря незнакомых воспоминаний приливают и отливают с приятным шуршанием, облизывая его края. — Мы ведь не должны быть здесь вдвоём? — уточнить осторожно, задержав дыхание, хотя в этом месте даже сердце не бьётся. — Да, — он — изумительное сплетение тумана, красота без изъянов — легкомысленно пожимает плечами. — Но я уже столько раз вмешивался в потоки вселенной и нарушал её законы, что она, видимо, махнула на меня, безнадёжного, рукой. Пёстрые ленты плавно изгибаются над их головами, текут бурными горными реками, срываются тропическими водопадами — мельчайшие искры холодят кожу. Напоминают северное сияние. Отражаются в его глазах, светлых и чистых как никогда. Кольца на пальцах — осязаемое сплетение звёзд, закрутившиеся в петли хвосты комет, которые тепло вспыхнут, стоит взяться за руки. И они берутся, потому что сейчас, вероятно, последняя возможность это сделать. — Вот мы умерли, а что дальше? — привычное ворчание и кроткое раздражение, которые мгновенно засыпают, уступая место первозданному покою. Самоубийцы не попадают в рай, а влюблённые — в ад, и где тогда их место? — Задаёшь правильные вопросы, — искристый смех, в котором чудится шелест страниц. — Но ответа я не знаю. — Всё ты знаешь, Дазай, — сладость на языке, будто крошки сахара — пыльца звёзд — налипли на губы. — Ладно, ладно! — его голос пронизан счастьем, дарованным лишь после смерти, здесь, в колыбели людских судеб. — Возможно, у нас начнутся новые жизни, но встретимся ли мы снова? Неизвестно. Их соединённые руки оплетают мерцающие нити — тонкость паутины, бусины на леске — словно отказываясь разлучать. На щёку привычным жестом опускается чужая ладонь, и к ней бы прильнуть, потереться доверчиво, но ощущения неумолимо ускользают, рассеиваются как туман. — Будешь по мне скучать? — глухая печаль сквозит, но никакие слёзы не текут. Пусть вселенная рыдает взахлёб: она заслужила. — По твоей дурости, разве что, — прохладное дуновение грядущей тоски, укол нежности. Он подступает на шаг ближе — по небесному циферблату лениво разбегается рябь, стрелки ускоряют движение, и внизу сгущается плотный туман, похожий на грозовые облака. Разразиться дождём — стрелами вверх. Их только ловить грудью, в которой дремлет онемевшее сердце. — Скажи, — шёпотом несмело, хотя эмоции уже не имеют веса, — сколько раз я умирал? Это наверняка больно, но когда спрашивать, если не сейчас? И в ответ улыбка — подрезанные печалью уголки губ, — в которой горечи накопилось больше, чем на всех кладбищах мира. — Больше, чем я мог вынести. В колыбели вселенной не было ветра, не существовало гравитации — вращаться по оси, меняя полюса — и температуры, но рядом друг с другом словно становилось чуточку теплее. — Расскажи мне. Он протестующе скрещивает руки — незапятнанная шрамами кожа, не скрытая бинтами, никогда больше, — но тут же сдаётся, с укором покачивая головой. Пропускает волосы сквозь пальцы — даже такое мимолётное движение красивое до мурашек. — В пятнадцать тебя застрелил наёмный убийца, которого заказал кто-то из Овец, видимо, так и не смирившихся с твоим предательством, — кавычки пальцами, блеск закалённой стали в глазах. — Мне потребовалось очень много попыток, чтобы понять траекторию и до секунды высчитать время. «Проверял твою реакцию. Собаки ведь заранее чуют опасность». В груди становится пусто и паршиво. — В девятнадцать, в ночь моего ухода из мафии, о котором в тот раз я тебе рассказал, ты поехал за мной. Из-за этого поступка тебя обвинили в предательстве, — крошечная заминка, — и устранили. «Хорошая машина. Надо будет её взорвать». Кусочки пазла щёлкают, соединяясь в цельную картинку. Разбитая голова, вывихнутое запястье — с таким набором невозможно сесть за руль. И обгоревший остов автомобиля для надёжности. И вдруг — белое пятно. — Погоди, — нахмуриться, качнув головой, — а что было в семнадцать? Когда ты впервые поцеловал меня и чуть не лишился языка. — А, это? Никакой угрозы не было, я просто не смог сдержаться: ты был так зол и так красив, а я безумно истосковался. В звёздную воду будто окунули сотни испачканных масляными красками кистей, отчего волны — плавные переливы всех существующих цветов. Миллионы пузырьков неторопливо кружат вокруг, не лопаясь, сталкиваются друг с другом и сливаются воедино. Опускаются на протянутую ладонь. Тишина травит — и на место стенаний мертвецов приходит тонкий мелодичный перезвон — от неё только спасаться словами, такими ничтожными и важными. — В двадцать во время миссии вышедшая из-под контроля гравитация буквально разорвала твоё тело на части. «Прости. Я всё исправлю». — В двадцать два я не уберёг тебя от тумана, из-за чего Арахабаки покинул твоё тело, и это мгновенно лишило тебя жизни. «Хотел оставить её на память». — В двадцать четыре, чтобы не уничтожить город и не навредить другим, ты покончил с собой. «Рад сообщить, что твои планы на эту ночь меняются». Перед ликом вселенной, что одновременно и на ладонях, и под ногами, они вдвоём кажутся до смешного ничтожными, несмышлёными котятами, глупыми детьми, но им больше нет нужды сражаться. Они уже победили. Стали наградой друг для друга и бедой для вселенной. Они — самые худшие и невыносимые её творения. Стыд — мимолётная колкость мороза, благодарность — шорох весенней листвы, непостижимая нежность — отсутствие слов, которые перед её количеством абсолютно бессмысленны. Всё равно не выразить. Мелодичный перезвон — разбивающиеся хрустальные колокольчики — усиливается, пузырьки начинают лопаться, и звёздное море шепчет всё тише. Стрелки часов замирают. — Я был не в силах смириться именно с твоей смертью. Я рвал полотно этой реальности и ткал новое, ошибаясь и начиная заново, пока не создал правильный путь, — шёлк, лён и крапива, — по которому мы и прошли. И поэтому мне пришлось самому стать для тебя смертельной опасностью. Любить настолько, что обернуться вестником смерти. — Значит, двойной суицид в какой-то степени спас мне жизнь? — Постирония. Горечь скапливается в горле. — Я видел десятки твоих версий, Чуя, и каждая из них была прекрасна. Он мягко убирает с чужого лба рыжие волосы, наверняка пахнущие корицей и апельсиновой цедрой. Их запах — звук каждого вдоха, вплоть до последнего, оборванного морской водой. — Да уж, — судьба невидима, подлая тварь, поэтому ей даже в лицо не плюнуть, — такое по силам только тебе. — Я же всё-таки детектив. — Спасибо, что спасал меня, — отвести взгляд в сторону, и как же хорошо, что не нужно дышать. — Мы квиты! И смех желающего расстаться с жизнью — но спасти жизнь другого, — ярче всех путеводных звёзд. Нелюбимые дети судьбы. Какое-то время они стоят молча, держась за руки, но физические ощущения медленно тают, испаряются, словно в океан просеиваются через сито, ведь, так или иначе, однажды всё заканчивается. Гаснут огни, пуховым одеялом наваливается тишина. — Пора. Одновременно шумно вздыхают по привычке, морщатся. Улыбаются — щепотка перца, последние строчки книги, но у истории нет финала, — потому что на грустной ноте прощаться нельзя. Даже если выть хочется. Объятия — крепкий замок, и полуденные линии — меридианы-цепи — между противоположными полюсами не разорвать. Они, два немыслимо влюблённых придурка, отталкивают друг друга с такой неприязнью, будто вновь лютуют угрюмые пятнадцать лет, одновременно скрещивают руки на груди в защитном жесте — от запутанной боли, от неминуемой тоски. Театральная постановка, не иначе. Игра в жизнь не стоит свеч, ведь всё, что в итоге от людей остаётся — неназванные имена и даты через тире. Дазай отворачивается, лениво взмахивает рукой и бросает через плечо: — До встречи, буйное рыжее солнце. Чуя фыркает и закатывает глаза. — До встречи, невыносимый суицидальный придурок. В следующий раз, — покачивается небесная ось, — мы будем долго и счастливо, — обещает искристое море разгорающихся звёзд, — или мимолётно и яростно, — крадёт туман их силуэты, — протянем нервущуюся нить между нашими душами, — зеркальный циферблат разбивается на миллиарды осколков, — и каждый проведённый вместе день будем завязывать на ней узелок. Они расходятся в разные стороны, не оглядываясь, пока море — их последнее пристанище, могила со скалами вместо надгробия, отражение неба, хранящего самые страшные тайны — не засыпает под тонким слоем льда. Теперь им навечно по тридцать.