Миокард

Антон любит самолеты — хоть и боится, но любит, особенно момент, когда он прорезает небо и вырывается в облака. Там, наверху, всегда солнце; Антон садится у крыла, жмурится от солнечных зайчиков, отскакивающих от металла, и часами наблюдает, как сменяется за иллюминатором небо — нежная голубизна на глубокий синий цвет, закат — на угольную темноту. Антон любит сестру — со всеми ее глупыми вопросами, попытками влезть не в свое дело, подружиться с его друзьями, даром что совсем не по возрасту. Любит даже эти ее танцы — залы, пахнущие лаком для волос, и блестки, кочующие с ее лица на его тело, когда она крепко-крепко обнимает его перед стартом. Не любит, но терпит ее надоедливых подружек, соперниц, показательно морщащих носы, мол, не нашего ты поля ягода, и утренние поездки на другой конец города, а то и в область — мало ли, в каких задрипанных домах культуры проходят соревнования. Антона уже узнают бабушки на входе: дают бахилы, которые рвутся на его лаптях почти сразу, и улыбаются вслед, желают удачи, хотя ему ведь только посидеть на скамейке. Год назад он прорешивал варианты ЕГЭ, раскладывал распечатки на потертых деревянных столиках у входа; зимой — копался в интегралах, чтобы не завалить первую сессию, и пытался зазубрить бесполезную мировую историю. Когда полегче — брал книгу или зависал в чатах, по-доброму подшучивая над преподавателями и поддевая тех, кому не повезло оказаться в должниках. Этой любви хватает, чтобы поехать сейчас на соревнования — далеко не на кубок России, а что-то крошечное, незначительное для мира, но такое важное для детей. Что Антон не любит — так это провинциальные города; это, конечно, лицемерно, учитывая, что сам он выехал из пригорода Воронежа только в четырнадцать, и то не по своей воле, а благодаря работе отца. А может, он поэтому и дергается от воспоминаний: куда ни сунешься — везде друзья и друзья друзей; лучший оберег от подростковых отношений — тот факт, что знаешь почти каждого подростка в лицо. И, конечно, он просто ненавидит автобусы — не городские, а большие, двухэтажные, в которых укачивает, как на яхте в Средиземном море, вот только никакой яхты нет и в помине. Когда Арсений машет рукой, направляя толпу детей в такой автобус, Антон закатывает глаза, но идет следом; в этой группе он — почти единственный взрослый; так и хочется написать маме, мол, все они сами могут, едут вон с тренером — и никто не умер, не было нужды ехать сопровождающим. Но разве сейчас это важно? Они уже здесь, автобус уже ждет — дурацкий, с прокуренными сиденьями вырвиглазного синего цвета; у Антона колени упираются в передний ряд, а когда он только устраивается, Арсений командует спереди: — Шастуны, садитесь сюда, пожалуйста. Прямо за мной. Антон, поможешь? Антон не знает даже, с чем и как помогать, но вздыхает — и ползет на указанное место. — Извини, — жмется Попов, понижает голос до шепота, — детей явно больше, чем у меня глаз. Нужно, чтобы кто-то хотя бы пересчитал. — Я вожатым не нанимался, — отвечает Антон как-то даже грубо, но тут же скрашивает резкость невинной улыбкой. — Вы же не в первый раз? — Обычно статистически получалось, что хоть кто-то из взрослых есть, а сейчас двое родителей в последний момент отказались, Даша приедет завтра, и у меня — ты вот и в соседнем автобусе мужчина, но он вредный ужасно, там не попросишь ничего — руку откусят. — А чего он поехал тогда? — спрашивает больше из вежливости; в темноте автобуса заняться особо нечем. — Дочку любит, это правда. Ей пять лет, а танцует уже отлично. Но на этом его запас теплых чувств и заканчивается. Антон пожимает плечами; а что тут скажешь? Он тоже любит одного ребенка в мире, и то — Злата иногда раздражает ужасно; присматривать за целым выводком чужих — определенно не его мечта, и он в жизни не согласился бы, если бы попросил кто-то еще. Но просит Арсений — и Антон лужицей уплывает к его ногам. «Гребаная ты нищенка», пишет ему Игорь за минуты до отправления, когда Антон скомкано описывает ситуацию, игнорируя знаки препинания; это на удивление созвучно с его собственными мыслями. А потом интернет заканчивается. Не сразу — трепыхается, выдавая то «E», то снова «4G», но на считанные секунды. Антон вертится, пытаясь сесть поудобнее, но Злата откидывается ему на плечо — и засыпает, несмотря на фоновый шум, болтовню и хруст гравия под колесами. У Антона затекает рука и болят колени, будто ему не девятнадцать, а где-то за гранью тридцати; хотя Арсению — почти сорок, и ничего, выглядит моложе своих лет, еще и танцует как бог, если только боги умели танцевать. Арсений, которого, наверное, стоило бы называть Арсением Сергеевичем, но Антон даже в мыслях не может этого делать, достает наушники — большие, на всю голову, с широкими круглыми бляшками по бокам. Надевает поверх кепки — и нет нужды спрашивать, почему он сидит в головном уборе, не снимает даже на ночь и в темноте; Антон догадывается, как болят у него прижатые к затылку уши. Так и хочется крикнуть, мол, от кого ты прячешься, вокруг — одни дети, и те давно знают и понимают, что к чему; но есть еще водитель, а если рядом — хоть один взрослый, не знающий о его особенности, Арсений будет прятаться — проверено не один раз. «Сень Сергеевич никого не умеет любить» — так говорит иногда Злата, когда Арсений в зале все-таки остается без кепки; в танце она все равно слетит после первого же резкого движения, так что это логично, но Антон уверен — болезненно все равно. Он отмалчивается на Златкины вопросы — не объяснишь семилетке, что такое секс и почему уши держатся строго до потери девственности; Антон и сам не понимает, что это за выкидыш эволюции, какое дурацкое божество одарило их таким подарком — плюшевый индикатор сексуального опыта. Какой гребаный бред. Антон чешет затылок, тщетно пытаясь распутать слипшиеся от пота кудри. Ушей у него нет — и это не случайность, не символ большой любви, а продуманный план: еще до поступления он встречается с парнем с длинными черными кисточками на кончиках ушей — и тот предлагает «не быть лохами». Не быть лохами — значит, переспать, и Антон, конечно, не против: любопытство умножается на желание быть крутым и взрослым. Семь минут скрипа общажной кровати, десять — передышка после, и наутро оба просыпаются без ушек. Бобков тогда шутит, мол, спасибо, они хотя бы пропадают бесследно, а не остаются на подушке — вот был бы прикол. Большая дружба у Антона начинается с секса — и это ничего не значит; просто очередной повод для шуток. Поэтому он в упор не понимает, что не так с Арсением. Красивый — да, друзья и подруги в наличии — однозначно, дело за малым; хоть бы завел анкету в тиндере, чтобы избавиться от недуга, все было бы проще — но он стоически держится; дергается только, когда очередной придурок из подростковой группы кричит ему вслед обидное «евнух» — даже оскорбления у современных подростков умные, в Антоновы пятнадцать его бы хватило только на «что, не дают?». Хотя это Арсению кричат тоже — но уже в аэропорту, проходящий мимо пьяница, когда Попов заматывает чемодан, и кепка случайно слетает на пол. Арсению, кажется, плевать — он улыбается и проходит дальше; не плевать только самому Антону, и это «не плевать» иногда до одури раздражает. Дорога до Туапсе кажется вечной; шоссе проходит вдоль моря, и Антон пялится в окно, наблюдает, как постепенно чернеют волны. В каком-то месте над пляжем взлетают самолеты — ширококрылые, решительно врезаются в темные тучи, и когда на небе дергается молния, Антоново сердце падает куда-то в пятки. Он любит летать, не боится, и меньше всего хочется обрести сейчас неожиданные опасения. Он тогда вцепится Арсению в грудь и будет реветь, как дети из самой-самой младшей группы — настолько, что их еще и на соревнования не отпускают. — Антох, — шепчет Арсений, когда они сворачивают на однополосную дорогу, а автобус ползет по гальке; Антон думает, что сейчас случится что-то важное, но Арс прокашливается и спрашивает: — Поесть хочешь? — Это риторический вопрос? — Антон дергается, и Злата на его плече протестующе бубнит. — Не отказался бы, но мой рюкзак в багажнике. Из автобусной темноты между сиденьями высовывается ладошка с четырьмя сушками. Антон ждет еще хоть слово, но Арсений молчит — впихивает угощение и исчезает, но наушники обратно не надевает — значит, ждет. — Сто лет таких не ел, — говорит Шаст тихо-тихо. — Как будто курьер прямиком из детства. — В город детства, Тох, не продают билет, он вообще пылью текучей по грудь занесен. Антон хмурится. — Чувствую отсылку, но не чувствую, куда. — Это потому что ты сам еще мелкий, — выговаривает Арсений, явно подгрызая сушку. От этого становится даже обидно; хочется сказать, что ничего он не мелкий, ему уже девятнадцать, а это значит, что он уже больше года полностью дееспособен, но есть ощущение, что, стоит начать диалог, и покажешься еще большим ребенком. Поэтому Антон откидывается виском на окно, и стекло приятно дребезжит, массирует кожу. — Я вообще сто лет на юге не был. Как-то не получалось, — говорит Антон, стараясь удерживаться в рамках шепота, — То родители одни ехали, а когда я один собирался, никто уже не пускал. А в год, когда могли всей семьей, мне надо было сдавать ЕГЭ… Так и видел море один раз, и то в пять лет. В Геленджике, блин. Вообще не лучший вариант, помню только кучу песка в трусах и как я однажды чуть не утонул… Он, кажется, не произносит ни звука — шевелит только губами, настолько тихо становится в автобусе. Арсений молчит тоже, но на нем нет наушников — а это хороший знак; можно представить, что он вслушивается, а значит, они оба сейчас немножечко не одни. — Мне никто так и не поверил, — продолжает Антон обиженно, — хотя там точно была яма. Вот все море по колено, и папа отправил меня к берегу, а там — яма. — Он держит паузу. — Интересно, будем ли мы здесь купаться? Я бы хотел, но хрен выберешься ведь, еще и эти дети… — Тох, — наконец отзывается Арсений; проходит уже, наверное, минут десять, так что Антон даже не ожидает, — я верю. — Что? — Что была яма — верю. А теперь постарайся уснуть. — Нам ехать еще от силы полтора часа. — Дети спят, — не сдается Арсений, — и ты спи. Антон снова не спорит, хотя внутри клокочет негодование; поспать, впрочем, не удается — автобус съезжает на совсем уж неприличную дорогу, похожую больше на кривую тропинку; камни летят под колеса и ударяются о лобовое стекло, и прислоняться к окну уже не выходит — слишком вибрирует все вокруг. Антон представляет, что они снова в самолете, и вся эта громада вибрирует, набирая высоту — но проходит время, а за окном остается все то же море, обвитое по берегу защитными буйками. Вся набережная — сплошное тире, тут и там прерывается запятыми волнорезов, и мозг как-то сам собой ведет им счет: первый, второй, третий, сто первый… На двести втором Антон сдается и надевает наушники; на четыреста пятом море пропадает. Их привозят в отель — из тех, что так и называются: «Отель», потому что у владельцев нет фантазии на что-то большее. Да и зачем — побитая вывеска точно отражает суть, а когда Антон выбирается из автобуса, топчется у ворот, разминая ноги, то замечает еще и бесхитростную вывеску: «Массаж на дому, Анжела, 300 руб.». — Реально массаж, — басит водитель, панибратски хлопает его по плечу, — хорошо делает. Ты не подумай… Антон и не думал, но что и кому теперь докажешь? Арсений выходит из автобуса, покрепче натягивая кепку на лоб; впрочем, Шастун уверен, что знающий человек без проблем различит приподнятую ткань, но, с другой стороны, это можно принять и за волнистость прически. Мало кто ожидает увидеть у взрослого мужчины подростковые пушистые ушки. — Шаст, помогай, — говорит Арсений будто по привычке тихо, хотя в автобусе слышится характерное шебуршание. — Анто-о-о-он! — раздается оттуда почти в ту же секунду. — Антон! И вот уже нет времени подумать, что только его, а не Златину фамилию сокращают — плевать, что она у них технически одна на двоих; Злата никогда не была «Шаст» — а он был, и это на целых две буквы сокращает дистанцию между ним и Арсением. Увы и ах — остается еще неисчислимое количество километров, так что надеяться на большее не приходится. Он медлит секунду, ужасаясь нищенскому желанию остаться на месте — только бы ближе к Попову, но все-таки улыбается виновато, кивает — и взлетает по ступенькам автобуса. — Темно, — констатирует Злата, и кто-то на заднем сиденье всхлипывает: страшно. — Мы уже приехали? За окном кряхтит заедающая дверца; хлопок, удар — и вдоль прохода загораются тусклые желтые лампы. Антон оглядывает салон — тут и там сонные дети протирают глаза, и его вдруг пробирает неожиданной нежностью. Девчонки с помятыми косичками, с рюкзачками в виде плюшевых зверушек; где-то за ними должны приехать еще два автобуса со старшими, но это другое, они действительно могут сами, а малыши — нет, и, видимо, Антон с ними остается один. Он ощущает себя немножко Гамельнским крысоловом, когда бодро командует девчонкам собраться, успевает завязать одной из них хвостик на месте распавшегося колоска, а потом Злата первая выпрыгивает наружу, спотыкается, обтирает коленями землю. Арсений подбегает к ней первым — и все чисто на доверии: Антон верит, что им уже есть, куда заселяться, и дети не будут топтаться во дворе вечность, Арс в ответ верит, что Антон никого не убьет. Один-один. — А мы не займем весь отель? — спрашивает Антон, когда их ведут расселяться: по четыре комнаты в коридоре, по три коридора на этаже, по четыре кровати в каждой комнате — и несколько поменьше, «для взрослых». — Почти весь, — довольно улыбается то ли хозяйка, то ли администраторша — он робко подозревает, что в этом месте два этих человека — одно лицо. — А мы будем спать вместе? — пищит с другой стороны Злата; идет, гордая, с братом под ручку, пока остальные держатся парами, как на школьной линейке. — Будем же, да? — Нет, — вклинивается Арсений, — дети — отдельно. Это дисциплина. — И показательно вскидывает вверх указательный палец. — Вы говорили, Антон — ребенок. Арс усмехается — и кажется даже не настолько вредным и неприступным, как обычно. — Он все-таки больше вас, да? — спрашивает снисходительно, оглядывается на Антона: — Я заберу его к себе. — Правда? — Антон почти воодушевлен. Арсений одними губами отвечает «нет», но Антоново «жаль» — такое же, по губам — уже не видит. Шастун думает: потрясающее было бы клише, и, возможно, это помогло бы им сблизиться — если только это кому-то нужно; если это вообще, черт возьми, может случиться, то только здесь, вдали от всего мира. Но жизнь — не романтическая комедия, во всяком случае, не всегда, так что их подводят к двум дверям в дальнем конце коридора и впихивают одинаковые ключи с потертыми деревянными номерками. Во всяком случае, еще есть шанс, что перегородка окажется преступно тонкой. // — До свидания, Арсений Сергеевич, — говорит Даша, улыбается и кивает, прежде чем выйти из зала. Арсений машет ладонью ей вслед, но скорее механически: в мыслях уже обосновывается средняя группа — та, что на выезде становится младшей, потому что это минимальный возраст, когда детей в принципе можно отправить куда-то одних. Арс, впрочем, не понимает и этого: сколько им, лет восемь-девять? Еще начальная школа, большинство из них не может самостоятельно дойти до дома после уроков, а здесь — другой город. С одной стороны — значит, доверяют. С другой — черт бы побрал обстоятельства; когда двое родителей сваливаются с неизвестным тропическим гриппом после полета на Бали, другой внезапно ломает ногу и снимает в телеграм кружочки с гипсом, четвертая уходит в декрет, и врачи запрещают ей перелеты… Арсений остается почти один — по правилам ему даже нельзя сопровождать группу с таким соотношением детей и взрослых, но он соглашается — благо, никому не нужно все это проверять. Соглашается — и жалеет теперь каждый день. Хотя у него есть система, дети более-менее держат себя в руках — сбегают, конечно, ближе к ночи друг к другу в комнаты, но это старшие; малыши вообще ходят по струнке: доедают до конца манную кашу, не лезут в воду без разрешения и старательно тянут носки на репетициях. Нужно выдержать всего каких-то две недели недели — два этапа конкурса и тренировки между ними. Две недели — а если точнее, то пятнадцать дней, три из которых уже позади. Свобода преступно близко. Арсений обязан ее дождаться. Зал заполняется детьми — они бегут врассыпную, занимая каждый свой квадратный метр, и Арс без особых предисловий начинает растяжку. Повороты шеи, наклоны, прыжки на месте; четырнадцать пар разноцветных ушек мелькают, дергаются, навостряются, когда Арс показательно понижает голос — в зале должен говорить только он. Арсений любит детей в том числе за то, что среди них он ощущает себя своим. Не надевает кепку, под которой уши сминаются и болят, провоцируя мигрени, и не слышит язвительных комментариев по этому поводу. Старшие у него — кто как: половина с двойным набором ушей, еще половина уже теряют вторую пару, но это неудивительно. Редкий дурак будет смеяться над шестнадцатилеткой из-за отсутствия полового опыта — чаще слышатся ханженские возмущения тем, что кто-то занимается сексом в четырнадцать; но Арсению тридцать семь, и в этом возрасте быть с ушами уже неприлично. Требуется время, чтобы научиться жить с этим — и чем дальше он продвигается по шкале времени, тем в больший ад попадает. Мало ему встреч с родственниками, которые из года в год советуют найти свою единственную, а в последние визиты — еще и сватают знакомых, знакомых знакомых и «вон там у тети Нади есть отличная девочка, даже еще ушастая, посмотри». Арсений ни на кого смотреть не хочет; дочка тети Нади — не товар на витрине, чтобы ее разглядывать, и тем более — судить по числу ушей. Кто придумал, что мальчишкам нужно как можно скорее избавиться от второго набора ушек, а девочкам, напротив, лучше хранить их как можно дольше? Дети — другое дело; детям плевать. Они не понимают проблемы, не видят различий между ними, даже не спрашивают, куда исчезают ушки у других взрослых. В любом случае, это — не Арсово поле боя, и не ему краснеть, объясняя, что такое секс, откуда берутся дети и почему на макушке не остается и следа от ушей. Он помнит еще, как одна из учениц давным давно услышала от него правду — и зашлась в слезах, потому что не хочет, чтобы от нее отрезали часть, и вообще, уши очень красивые. «Значит, придется всю жизнь не влюбляться», сказала тогда она, а Арсений подумал, что никогда больше не будет играть роль воспитателя. — Ну что, размялись? — преувеличенно радостно говорит он, но так и нужно: в младшей группе ты всегда немножко клоун. — Давайте попробуем первый прогон. Дело идет чертовски плохо: зал маленький, но на сцену, понятно, не пускают — Арсений еще в глаза не видел ни того места, где они будут выступать уже послезавтра, ни саму сцену, ни общих гримерок и раздевалок. При отеле им доступно только недоразумение, когда-то, видимо, бывшее спортзалом — здесь сохраняются еще побитые шведские стенки и даже облезлое баскетбольное кольцо на одной из стен. Самое неприятное — от детей ничего не скрыть. Первой начинает скулить дочка Белого, которой наступают на ногу, потом Марьяна спотыкается о чужую стопу и падает, едва не расшибая нос. Композиция, отработанная не менее сотни раз, напрочь разваливается. Арсению хочется плакать. Это право, данное каждому взрослому адекватному человеку — иногда мечтать свернуться в клубочек и скулить, уткнувшись носом в колени, и у него сейчас такая стадия. Но перед ним стоит целая группа детей, и все как по команде замирают, когда он перестает отсчитывать ритм, так что приходится натянуть на лицо улыбку и разбираться со всем постепенно. — Марьяш, ты как, в порядке? — спрашивает он серьезно; знает уже, что худшее, что можно сделать с ребенком — с ним сюсюкать. — Я… не знаю. Девочка не поднимается — так и сидит на коленях, а ближайшие соседки оглядываются на него обеспокоенно. У Арсения перегорают последние нервные клетки — но сидящий в углу зала Антон встает и командирским тоном зовет: — Марьяна, пойдем. — Он оборачивается на Арса. — Мы найдем медсестру, по правилам она должна быть. И даже не одна. Арсений вздыхает; ему ли не знать, что правила иногда расходятся с реальной жизнью. Зачастую — даже слишком сильно, иначе они бы в принципе не приехали, но Антон вот он, рядом, и в данный момент только он дает не поехать крышечкой. — Ладно. Ищите Дашу, она должна быть со старшими, если они не ушли на море. — Арс неодобрительно морщится: они приехали не плавать, но море под боком, и «Арс, че там, тепло еще, а девчонки взрослые». — Если совсем херово, то у меня в чемодане аптечка, номер не закрыт. Шастун, кажется, хочет сказать что-то еще, но только кивает, подходит, чтобы чмокнуть напоследок Злату, шепчет ей на ухо что-то похожее на «скоро буду». Марьяна трогает нос, тихо шипит, но хватается за руку Антона — на ее фоне его ладонь выглядит неприлично огромной; тот треплет ее промеж ушек и обещает: — Все будет хорошо. Арсений немножко принимает это и на свой счет. — Давайте попробуем еще раз? — спрашивает у девчонок, встает в центр зала. — Пока Марьяны нет, я разочек станцую вместо нее, но я большой, мне нужно больше места. Хорошо? Дети как по команде расступаются, оставляя ему пространство; зал все еще неудобный, так что Арс не рассчитывает станцевать в полную силу, но это и не нужно. Главное — его группа снова улыбается; ради этого он когда-то пришел работать, ради этого и остался. — Раз, два, три, четыре… — считает он, садясь на пол, как и положено в этом номере, и обхватывая колени руками. В голове сама собой начинает играть музыка.

***

Они встречаются ровно в полночь — и это не какой-то коварный план, не договоренность и не знак судьбы; просто так получается. Арсений пользуется тем, что у групп существует некое подобие отбоя, оставляет Дашу за старшую — и сбегает слушать шум волн и ждать свои алые паруса. Антон сидит на берегу — и кто бы его, конечно, ждал, но скрыться не получается: он слишком быстро оборачивается, будто у него еще в наличии две пары ушей. Арсений шевелит ухом — свободным от кепок, шапок и капюшонов; у него, само собой, лежит шапка в кармане ветровки, но за ней нужно лезть, а Антон вот он — уже смотрит, и Арс по привычке ждет подвоха. Нет, Шастун знает про его особенность — узнал давно, на одной из тренировок, куда вломился без спроса, но они никогда об этом не говорили, а Арс по привычке молчал, скрывался и таил. А теперь они здесь, наедине, и Антон просто обязан выдать что-нибудь колкое. — Тоже заебался? — спрашивает тот вместо этого, хлопает ладонью по краю расстеленной на камнях тряпки. — Садись, если брезгливый. Плавать не советую, море пиздец какое беспокойное. — Так осень ж уже… Арсений теряется, но все-таки садится рядом; шорты у него черные, единственные, а галька под ногами — пыльная и забрызганная водой. Последнее, кстати, смущает, и так и тянет спросить, не слишком ли они близко — волна с шипением подбегает почти до самых кончиков Антоновых кроссовок; но почему-то он молчит. — Осень, а ты в шортах, — говорит Шастун, по-свойски дергая за штанину. — Море еще теплое, это же юг, тут иногда до ноября купаются. Но сегодня вода реально дерется. — Ты… — Арсений медлит. — Прежде, чем я спрошу, хочу напомнить, что ты не в моей юрисдикции. — Естественно, я же сопровождающий. — Но ребенок! — возмущается Арс, и Антон заметно хмурится. — Не спорь, я все равно переживаю, ты же мелкий. — В порыве непонятного веселья он задевает своим плечом — чужое. — Ты плавал? — Вся старшая группа днем искупалась. Тузовская меня почти на руках внесла в воду, почему к ней нет претензий? — Потому что она уже спит. — Потому что у нее режим! Арсений вздыхает. Вот они, последствия убитой субординации: мальчишка всего-то приходит поддержать сестру, и это, да, делает его ближе к тренировкам, чем большинство сопровождающих взрослых, но как с ним общаться и как себя вести — эту загадку Арс разгадать не может. Иногда, как сегодня, он не может не попросить о помощи, а иногда хочется показать, кто тут взрослый, а кто еще вчера пешком под стол ходил. «Но ушки-то у тебя», напоминает назойливое подсознание, и Арсений заталкивает эту мысль обратно; не в ушах взрослость. — Арс, не парься, реально, — говорит Антон, и это одновременно раздражает и удивляет: почему-то он никогда не пытался использовать дурацкое «Сеня», хотя никто об этом отдельно не просил. — У тебя толпа детей на шее, и так крышечка кипятильника едет, не перекладывай на меня свою заботу. Я — взрослый, даже если ты по сравнению со мной… — Какой? — напрягается Арсений. По всем законам вселенной — дурацким ее законам — сейчас должно выстрелить. Антон вот-вот напомнит ему про ушки, потому что как не подколоть взрослого мужика тем, чего у него не должно быть? Арсения эта система откровенно бесит — настолько, что он, просто не встретивший того самого человека до двадцати, позже перестает пытаться. А зачем? Ему не то чтобы не нужны отношения — он влюбляется, даже встречается с кем-то, но понимает, что потеря ушек сейчас вызовет ажиотаж хотя бы в его круге общения; и это становится вызовом. А теперь, когда подростковое желание идти наперекор наконец угасает, становится как-то незачем и не с кем. Что раздражает больше всего — так это тот факт, что девчонки из старшей группы через одну пытаются к нему подкатить, и каждая надеется на романтичную историю и любовь до гроба — или хотя бы на секс; Арсений способен оценить свою красоту. Но дети — есть дети, и каждая же уходит ни с чем, потому что даже если бы Арс умер без секса — он не уложил бы под себя собственную ученицу. Антон — не его ученик, и он снова удивляет, когда говорит просто: — Старый. Ты по сравнению со мной — старый. Нет, даже древний, как мумия из Эрмитажа. — Да ничего я не… — возмущенно начинает Арсений; Антон смеется в голос. — Ну вот, попался. Так нехрен всех вокруг считать трехлетками, если хотел сказать, что еще молодой. Арс не отвечает; куда проще не цепляться друг к другу, а просто сидеть — молча, перебирая пальцами гальку. Пальцы от камней становятся пыльные, на темном-темном небе тут и там вспыхивают яркие огоньки — то ли звезды, то ли самолеты, то ли черт знает какие еще летающие тарелки. Усталость накатывает внезапно. Так всегда: день за днем пашешь на автомате, делаешь что-то то тут, то там, и вроде нормально — а потом тебя вырубает, как разряженный телефон, и сил хватает только мигнуть на прощание светодиодом. Арсений ощущает себя именно так — расслабляется, ложится, заранее прощаясь с хорошей, в общем-то, футболкой: как минимум ее придется постирать. Воздух пахнет солью и шумит волнами. Секунда — над головой мелькает тень чужой руки, и Антон ложится рядом. Они оказываются как-то вдруг слишком близко: плечом к плечу, коленом к колену. Арс спешно одергивает ногу, будто действительно происходит что-то запретное, и жмурится до рези в глазах. Звуков уже не хватает на то, чтобы сложиться в слова. Зато Антон тихо-тихо спрашивает: — Заебался? — Арсений молчит. — Да ладно, ты же не робот. Раз мы здесь, можешь поныть. Для Арса «раз ты здесь» не ведет ни к чему вообще: это законченное предложение, из него не проистекает выводов. Раз они здесь — они могут просто полежать, помолчать, послушать море и посмотреть на то, как тухнут одно за одним окна отеля. Теперь уже остается три-четыре самых стойких — стрелка часов переваливает за половину первого. Антон, очевидно, так не считает. — Я вот могу признаться, что заебался, — добавляет он поспешно. — А чего тогда поехал? — тут же спрашивает Арсений. — А как еще? Златка… — У меня целый вагон таких, как Златка, и еще вагон постарше, и всех так отправляют. — Арс медлит; неозвученные слова жгут язык, так что он все-таки признается: — Хотя если бы ты не поехал, вообще не знаю, как бы я был. Никогда такого не было, чтобы сопровождающих выкосило в последнюю неделю. А Белый может только нос задирать, он не любит, кажется, даже своего ребенка. — Златка не как все, одна не поедет, — решительно отвечает Шастун, — ты ее плохо знаешь. Ей нужна помощь, и не только в бытовых штуках, а, типа, морально, понимаешь? Арсений понимает. У Арсения такого нет. — Еще как, — говорит он, и вдруг становится тяжело: будто камни надо из себя вытряхнуть. — Я бы тоже не отказался от такого брата, который постоянно говорит, что все будет супер. Имею смелость заявить, что мне только этого для счастья и не хватает. — Какая ложь! Антон смеется, и Арсений не знает, то ли он говорит о его несуществующей смелости, — а это действительно ложь, Арс ни капли не смелый, — то ли о том, что до счастья не хватает так немного. Арсений поворачивает голову вбок, проезжается ухом по камням — и замирает. Антон оказывается слишком близко, и они почти сталкиваются носами — их разделяет действительно сантиметров пять. Оба так и замирают, только моргать начинают чаще, и все это похоже на кадр из дурацкой романтической комедии. Снял бы их кто-нибудь с дрона — и вот тебе пожалуйста, «Вечное сияние чистого разума», ретеллинг в условиях русского юга. Только Арсений — не Джоэл, и просто наслаждаться моментом, зная, что волшебство уходит — не его путь. Хотя, возможно, именно это и пора сделать. Он запоздало думает о том, что их могут увидеть из окон — но это тревожит лишь на секунду: если и увидят, то вряд ли угадают в крохотных фигурках на берегу именно Арсения и Антона. Но он все равно дергается, смотрит снова в небо — куда угодно, только бы не в глаза напротив. Слишком легко начать испытывать симпатию к человеку, который постоянно тебя выручает — вот только это не любовь, а обычная благодарность. — Мы не братья, но, если хочешь, я могу говорить, что все будет супер, — улыбается Антон; легче от этого не становится. — Тебе сколько раз в день нужно? Арсений качает головой — дурак! — и предпочитает не отвечать. // — Все будет супер! — кричит Антон в другую кулису, и остается только надеяться, что, хотя их с Арсом разделяет вся сцена, он сумеет его расслышать. Арсений то ли слышит, то ли догадывается, о чем идет речь — так или иначе, взмахивает ладонью, улыбается, прежде чем отойти к девочкам. Через пару минут стартует их первое выступление, и сразу с малышей — самое нервное и прекрасное зрелище на планете; Арс едва не стоит на ушах. Антон в данном вопросе ощущает себя бесполезнее жука-навозника в городской квартире. Топчется из угла в угол, не зная, куда деться, пока Арсений царским жестом не отправляет его в гримерку — помочь. Кому и в чем — это не уточняется, так что Шастун так и слоняется, то и дело врезаясь в девчонок в костюмах. Малышня уже сплошь накрашена, с цветными сеточками на пучках волос; старшие только готовятся к выходу, так что приходится дождаться, пока все переоденутся, прежде чем вломиться в гримерку. — Почему Арсений такой необщительный? — спрашивает та, кого, кажется, зовут Мариной. — Сколько пытаюсь с ним пообщаться — все зря, он сваливает со скоростью света. Мартыненко, деловито красящая чьи-то ресницы, фыркает себе под нос, но молчит. — Ну вот такой человек. — Тузовская относится ко всему проще, чем и нравится Антону; она шевелит не отпавшими еще ушками, приоткрывает рот, будто это поможет быстрее и симметричнее накрасить правый глаз. — Главное, танцует хорошо. — Это правда, — вздыхает Марина, но тут же добавляет сальное: — Эта жопа… У Антона внутри что-то потрескивает — как та дурацкая зажигалка для плиты, от которой больше шума, чем пользы — длинная палка с искрами на конце. — Может быть, дело в том, что любому будет неприятно, когда в нем видят только жопу? — наконец спрашивает он, очевидно, слишком ядовито для этой ситуации, но раздражает почему-то ужасно. Он помнит еще, как она клеилась к Арсу — вроде бы невзначай, но уверенно: то пройдется в одном белье, якобы ей только на секундочку нужно выйти из раздевалки, то позовет плавать на закате — только вдвоем, они ведь оба хорошо умеют. Когда Антон спрашивает об этом у Арса, тот только отмахивается: мол, это дети, к их выходкам нельзя относиться серьезно, иначе можно сойти с ума. Он не злится даже — просто спускает на тормозах, и Антон не раз замечает, как он прикидывается дураком. «Нет, мы не пойдем сейчас плавать, у вас вечером тренировка. Удачно вам выступить, девочки!» «Хорошо, в следующий раз будьте внимательнее и не забудьте надеть шорты, даже если они длиной как трусы». «У меня ухо заложило, не могу послушать новую песню Крида с вами, хотя она наверняка прекрасная». Антон восхищается — но тяжко вздыхает, когда девочки очевидно не понимают намеков, продолжают снова и снова делать шаги, когда Арс деликатно сдвигает их за черту собственных тщательно выстроенных границ. Сам Шастун вламывается сквозь эти границы с изяществом урагана, унесшего Элли и Тотошку на противоположный конец страны. Он не зовет Арсения плавать, вообще никуда, по сути, не зовет, но они так и встречаются каждый вечер на берегу, в час, когда не остается никого, кроме них, а однажды Антон лезет в воду — так, на пробу, даже не снимает шортов, но, когда Арс подходит, с видом знатока ныряет в темную глубину. Он выбирается из воды, поплавав максимум три минуты — потому что не дурак лезть дальше, когда из света — одинокий фонарь на краю пляжа, единственный рабочий в это время — видимо, никто не предполагает, что ночью будет много желающих погулять. Арсений подает его же толстовку в качестве полотенца, а потом, когда Антон промокает промерзшие плечи, .смачно бьет его по затылку. — Эй! — Ибо нехрен, — поясняет Арсений. — Ты с дубу рухнул? Для кого буйки лежат? — Остановил бы! Претензия не выдерживает критики — это понимает даже сам Шаст. — Я же не знал, что ты прям сиганешь. Думал, у тебя есть мозги. Эта фраза режет почему-то особенно больно — будто Арсово разочарование пудовой гирей ложится на сердце. Антон — не проблемный ребенок, у него нет недостатка похвалы, его ценят в семье, а мама называет умницей за один только факт существования в этом мире, но расстроить Арсения все равно страшно, и он бормочет с несвойственной робостью: — Извините. Арсений хмурится, окидывает его оценивающим взглядом, будто пытаясь выцарапать из него мысли. — Извиняю. — Секундная пауза. — Но в следующий раз ударю сильнее. — Я ради этого и полезу, — хихикает Шаст, на что Арсений замахивается снова. — Шучу я, шучу! Воспоминания проносятся в голове темнеющим диафильмом — благо, в реальном мире это занимает секунды, так что он не выпадает из разговора и не пялится в стену, как персонаж в компьютерной игре. Марина докрашивает глаза и переходит на брови, после — мажет губы яркой помадой; такую наверняка заметят даже с последних рядов. — Даш, с тобой он хоть как-то общается. Вы же ходили играть в баскетбол? — Да там игры-то, — отмахивается Тузовская, — одно название. К стене прибито одно кольцо, и то ржавое, еще и обосранное птицами. Мы кинули мяч два раза, а потом Попов отмахался, что у него болит голова. Марина косится на Дашу, видимо, решая, что можно сказать при младшем тренере. Антон думает: если сейчас ее речь проходит минимальную цензуру, то что и как они обсуждают наедине? — Конечно, болит, — вклинивается третья девчонка, чье имя напрочь вылетает у Антона из головы, — у него уши. Всегда под кепкой, пожалел бы себя, это же прямой путь к мигреням. И врачи говорят… — Сейчас бы видеть в человеке жопу и уши, — говорит Антон в пустоту будто, сверлит взглядом стену. — Сказал человек, который из нас всех ближе всего к Попову. — Марина, кажется, забывает даже про Мартыненко, смотрит с явной обидой. — Ты даже не ученик, какого хрена? Он вообще-то должен нас тренировать. И, будто осекшись, прикладывает ладонь к губам; стойкая помада не стирается ни на грамм. — Девочки… — Даша поджимает губы, серьезно оглядывает гримерку. — И Антон. Давайте снизим накал страстей и оставим эмоции для танца, хорошо? Шаст не танцует — ему напряжение сбрасывать некуда, но он все равно кивает — и почти сразу выходит из помещения. Когда он подходит к сцене, младшая группа уже толпится у правой кулисы, и Антон не сразу понимает, прошло выступление или еще только предстоит. Взгляд на часы не дает никакой ясности, — еще бы он помнил, кто и когда выходит на сцену, тем более, тайминг обычно рушится уже к третьему коллективу, — зато помогает Злата, врезающаяся в него на скорости, близкой к скорости света. — Станцевали! — почти кричит она, жмется накрашенной щекой к Антоновому боку; он, дурак, надевает белую футболку, и на ней тут же остается тональный крем. — Представляешь? — Представляю. — А ты видел? Антон задумывается: с одной стороны, знает ведь, как важно для сестры, чтобы он смотрел — а он, дурак, засиживается со старшими, так что напрочь все пропускает; с другой, врать детям — плохо, не нужно быть дипломированным педагогом, чтобы это понять. Он выбирает правду. — Нет, золотце, не смотрел, — говорит он нарочито виноватым голосом. — Извини. — Ничего, — отмахивается сестра на удивление спокойно, — Сень Сергеевич все тебе перескажет. — Да? — Вы же часто разговариваете. Шастун молчит. Два упоминания его близости к Арсению за десять минут — уже слишком; он и не думал, что это так заметно со стороны. Тщетная надежда, что их ночные вылазки и разговоры остаются незамеченными, тухнет: может, прямо у моря их никто и не видел, иначе не преминули бы сообщить, но за этим следуют неизменные пожелания доброго утра и доброй ночи, перешептывания в столовой и тот факт, что Антон всегда в курсе Арсовых планов. Однажды он забегает в зал минут за пять до самого Арсения и выдает гениальное «сейчас он спешится с коня и придет», а на следующий день называет его амбассадором сочельника, потому что «та твоя история, Арс, это пипец, я не знаю людей, которые так любили бы новый год и вообще отмечали бы рождество». Пожалуй, их связь не заметит только слепой, но Антону хотелось бы, чтобы не замечал никто. — Я и без Сень Сергеевича знаю, что ты была умницей, ясно? — спрашивает он, неуклюже переводя тему, и чмокает Злату в лоб. Если Антону что и не нравится в танцах, так это макияж — даже для спокойного контемпа девочек зачем-то малюют жестко, будто грунтовкой по холсту, и младшие школьницы выглядят непривычно ярко и грубо. Он целует сестру — и на губах тут же оседают крупные блестки, обнимает — и мажется липким блеском для губ. — Ты сосался с кем-то из девчонок? — спрашивает Арсений позже, когда Злата убегает переодеваться, а он так и стоит, хлопая ресницами — и разве что не взлетая. — А? — У тебя во рту глиттер. И на рту. И… проще сказать, где его нет. — Я сестру обнимал, — фыркает Шаст и добавляет игриво: — Извращенец. Арсений уже его не слышит. Старшая группа вереницей выбегает из глубин, спрятанных за сценой, встает за кулисы; Марина сжимает плотную штору, скрывающую их от публики, но ведущий объявляет их студию, город, возрастную категорию — и вот уже девчонки выпрыгивают на сцену, встают в хитрую позицию, едва ли не друг другу на головы. И начинается волшебство. Стоящий рядом Попов сначала комкает плотную толстовку, которую ему в последний момент впихивает Даша. Мартыненко в кулисе напротив не двигается совсем, только часто притоптывает ногой. Антон зачем-то разбирает в тексте песни «loving you is a losing game», а Арсений замирает тоже — будто куколка готовится обратиться в бабочку. Арсу не нужно никуда обращаться, он прекрасен как есть: тянет пальцы ко рту, подгрызает отросшие уголки ногтей. Антон тянется к нему быстрее, чем успевает подумать; пальцы смыкаются на запястье, и он тянет Арсения на себя, а тот от неожиданности едва не приваливается к нему всем телом. После, опомнившись, так и не отнимает руки — высвобождается только, сплетает пальцы; у Антона позорно потеют ладошки — вернее, только одна из них, и это не оставляет сомнений в причине. Он хочет отнять руку, но Арс будто не замечает — сжимает все крепче, а в момент, когда композиция становится особенно сложной, и девчонки поднимают друг друга на руки, и вовсе давит так сильно, что, кажется, вот-вот вылетят костяшки. Антон не сдерживается, шипит от боли, и Арсений тут же ослабляет хватку, гладит его руку большим пальцем в немом извинении. Антон растекается лужей — и переплавляется во что-то новое, непонятно пока, крепче ли и ценнее — но явно во что-то принципиально другое.