Миокард

Большую часть времени Антон занят тем, что не позволяет себе надеяться. Смотрит в диалог с Арсом, который оживает все чаще, пополняясь то дурацкими стикерами, то историями из жизни, записанными обязательно голосовыми, с шипением и матами — и не надеется; смотрит на единственное совместное селфи, сделанное украдкой, где они с Арсом сидят по обе стороны от Златы в самолете из Сочи — и не надеется. Вообще, черт возьми, ни на что, хотя связанные с Арсением желания плавно перетекают из «поболтать по душам» в более высокорейтинговую плоскость. Нет, он все еще самодовольно считает себя выше девчонок, — не всех, конечно, а только тех, кто строит планы на Арсову жопу и мечтает избавить его от ушек, — но факт остается фактом: у Арсения — уши. Вторые, мать его, уши, в тридцать с хвостиком лет, и по какой-то причине он до сих пор от них не избавляется. Антон эту причину не знает, — тему невинности они не затрагивают даже близко, — но она наверняка есть, а значит, и думать об этом не стоит. Они ведь не в тупой романтической комедии, где вечно одинокий «лишний человек» встречает свою любовь, и они медленно и тягуче занимаются любовью прямо на берегу моря — и песок не набивается в жопу, и смазка оказывается не нужна. И все-таки идея о том, чтобы переспать с Арсом, до позорного прочно сидит в голове. Антон ее не озвучивает — ни Арсению, ни кому-то еще, но она то и дело пробивается в фантазиях, особенно когда он, затраханный метафорически, приползает в душ и размашисто дрочит, представляя поначалу что-то абстрактное, но все сильнее убеждаясь, что по-настоящему видеть хочет только Попова. В неясном порыве отчаяния он даже идет к Игорю — хорошо, когда есть человек, с которым можно по-дружески переспать, и это не создаст никому проблем. Они так уже делали, в чем проблема повторить? Но Бобков мягко разворачивает его за плечи, шлепает по заднице и нравоучительно говорит, что негоже раздвигать ноги перед одним человеком, если сердце просит совсем другого. Он не говорит об этом Арсению, но буквально сбегает с учебы, покупая справку, чтобы сказаться больным — и все ради этой поездки. Антон не любит провинциальные города — но мчится на очередной конкурс со скоростью света и удивляется сам себе. — Опять автобус? — спрашивает он, хотя сил на полноценное ворчание давно уже не осталось. — Ночные рейсы — зло. — Зато дешевые, — парирует Арсений. — Тут недолго. Злата шагает между ними, держа обоих за руки, и со стороны они, наверное, похожи на счастливую однополую семью с рекламного плаката; но они не в Европе, вернее, не в той Европе, так что — нет. У Арсения на голове — дурацкая шапка с помпоном, объемнее даже, чем у Златы; Антон с некоторых пор любит зиму — так у Арса больше шансов скрыть свой недуг. — Нет, понимаешь, сам факт того, что нужно переползать из теплого самолета в теплый автобус, а между ними нифига не тепло… — Не выражайся при ребенке. И там все еще недолго, вон, автобус уже через стоянку. Арсений врет. «Недолго» затягивается, пока они ждут второй автобус, водитель которого случайно проезжает развязку. Антон сам помогает усадить малышню в первый, а старшие перетаптываются с ноги на ногу. Марина, окончательно забыв о приличиях, отходит от группы и парит электронку, а Мартыненко записывает миллионы голосовых, смеясь и повышая голос. Так Антон невольно узнает, что у нее есть кот и сосед по имени Захар, который решил попробовать кошачий корм; на третьей минуте, впрочем, выясняется, что Захар — это девушка, зовут ее Аня, а точнее — Аня-блять-что-ты-нахрен-творишь. Даше Арсений замечаний не делает. Все проходит по старой схеме — автобус, долгий путь под покровом ночи; Антон так же шлепается на сиденье за Арсением, но тот за первый час не произносит ни слова. Зато Злата, неожиданно бодрая, разве что не подпрыгивает на месте, нетерпеливо пружинит, скидывает обувь. Антон не может даже надеть наушники — приходится разбираться в Кисси Мисси и Хагги Вагги — игрушки скорее пугают, чем радуют, и хочется ляпнуть, мол, что за дети пошли, но он вовремя вспоминает, что вырос на Слендере, и затыкается. На середине дороги их высаживают из автобуса — на заправке, около которой стоит нечто, отдаленно напоминающее торговый центр. Деревянный сруб и единственный магазин а-ля «Продукты 24», у которого тут же собирается очередь, и туалетные кабинки сбоку — такого качества, что приятнее сходить в кусты. У Антона мерзнут ноги; уставший, он оставляет Злату с Мартыненко — вокруг Даши собираются почти все, радостно делают разминку, чтобы не замерзнуть и не уснуть. Антон встает в самый угол заасфальтированного пятачка, за фуру, в которой виднеется дремлющий дальнобойщик. Сигарета в пачке — последняя, горчащий «чапман ред», и время действительно тлеет, и заканчивается мир. Арсений выныривает внезапно — шлепает по лужам пижонскими красными кроссовками, в руке — звенящая банка энергетика. — Прячешься? — спрашивает с кривой улыбкой, натягивает сильнее шапку; будто Антон чего-то там не видел. У него нет предположений о том, что происходит, почему Арс находит его (даже) здесь — все общение будто выветривается из памяти, и Антон ощущает себя Арсению чужим. Потому что одно дело — переписываться, перемежая стикеры с фотографиями всего подряд, от нечищеных тротуаров до желтых машин, и совсем другое — стоять рядом. Арсений — высокий, выше почти всех, с кем Антону выпадает общаться, но сейчас кажется крохотным — будто его вдруг уменьшили коварным проклятьем, еще немного — и он целиком влезет в собственную шапку. — Обычно, когда люди заебываются, их лучше реально оставить, — усмехается Антон, хотя в нем нет ни злобы, ни раздражения. На самом деле он не помнит случаев, когда Арсений его раздражал бы — может только токсичным достигаторством, хвастовством, мол, я спал сегодня три часа, ел один раз — и тот вчера, и вообще, вот он я, самый несчастный. Арс всякий раз будто напрашивается на похвалу, Антон ворчит, намекает, что надо бы себя беречь — а Арсений не может, у него дела не делаются и мир не спасается. Сейчас — не тот случай, так что Антон расплывается в улыбке и виновато пожимает плечами, когда Арс заглядывает в фольгированную пустоту пачки. — Мне уйти? — Да нет, просто… — Шастун задумывается: что — просто? У него-то все как раз непросто, он ищет подтекст, намек и подвох, даже когда они просто оказываются рядом. — Тебе не нужно смотреть за детьми? — В этот раз у нас хватает родителей. Щербаков — золотце, вроде работает на ТВ, но ужасно милый и приятный. Бегает там, пока водитель пытается разобраться, чем платить. Не то что… — Решил сделать сравнительную характеристику родителей? — фыркает Антон, затягиваясь. Курить резко становится неудобно; Арс молчит, но смотрит так жалобно, будто от этой сигареты зависит его жизнь — и Антон передает наполовину скуренный бычок, ни на что особенно не надеясь. Арсений смотрит на него так, будто ему протягивают по меньшей мере ядовитую змею, которая к тому же поет песни Меладзе, сверкая клыками. Секунда — и он забирает сигарету из Антоновых рук, подносит к губам, выдыхает густой дым, смешно кашляет, прикрываясь ладонью. — Что, не ждал? — спрашивает с улыбкой; Антону вдруг становится тепло. — Честно? Нет. Блефовал. Арсений пожимает плечами. — Не садись играть со мной в правду или действие, я вообще сумасшедший. И не спорь лучше, а то там азарт мозг выключает. — Он докуривает за пару затяжек, бросает на землю практически голый фильтр, притаптывает ногой; Антон осуждает такую нечистоплотность. — А вообще, нервно просто. Соревнования скоро, а мы едем под самое начало, всего день передышки. — Сколько их было, таких соревнований? — Дохрена, а я всегда трясусь, как в первый раз. Смешно даже. — Пришел ко мне поджимать хвост, чтобы девчонок не беспокоить? — Ага. — Арс кивает радостно. — Щас обоссусь тут, а потом буду всех успокаивать и говорить, что они лучшие. Стиль жизни. — Они и есть лучшие. — Антон вертит пачку в руках, сминает и распрямляет снова: нервы; Арсова близость с непривычки будоражит слишком сильно, а тот еще и подходит ближе — облачка пара из их ртов смешиваются в одно большое облако. — Но сейчас нет смысла об этом переживать. Все, что мог, ты уже сделал, и остается только ждать, будет ли этого достаточно. Арсений мнется, но молчит. Антон молчит тоже; где-то за спиной раздаются детские крики, с громким пыхтением заводится злополучный автобус. Мысль о том, что придется снова усесться, сложить вчетверо длинные ноги и еще больше часа слушать Златкино бормотание, почти выключает романтический флер, но что-то неуловимое все еще витает в воздухе. «Самовнушение», ядовито думает он, потому что, правда, мозг переключается в состояние «я отдам тебе весь мир» от одной Арсовой улыбки; причем не факт, что он подумает так же завтра или уже через полчаса, но в эту секунду, когда Арсений ковыряет землю носком, думая о чем-то своем, но так и не уходит — пробирает до дрожи вдоль позвонков. — Хорошо, что ты это сказал, — наконец говорит Арсений, прежде чем развернуться и сбежать в автобус, раздав теплые объятия встречающимся по пути детям. И в этот момент Шаст почти жалеет, что ему не семь лет. // Антону хотелось бы жить в романтической комедии — чтобы они с Арсом случайно пересекались в огромном городе, ходили пили кофе в одной кофейне и выходили на пробежку в один и тот же парк с видом на небоскребы. Но реальность такова, что отель в Северодвиске крошечный — провинциальная гостиница с одним этажом и двумя санузлами на все доступные номера, которые, кстати, почти полностью заняты их же группой. Арсений теперь везде — справедливости ради, как и Даша, и Марина, и даже Щербаков, с которым Антон неожиданно для себя переходит на «ты». Но от Щербакова сердце не пропускает удар, а от Арса — да, особенно когда он выходит из душа в одном полотенце, на ходу стирая зубную пасту с нижней губы. Они видятся в столовой за подобием шведского стола, хотя из еды там — макароны, пюре и сомнительный выбор между сосисками и сардельками; они сталкиваются в холле с одним кособоким диваном, где Арс ночами читает при свете торшера; они по отдельности ходят в ближайший «Магнит», но встречаются у стеллажа с пирожками; Антон шутит что-то про стройность танцоров, но Арсений кривится так сильно, что диеты и внешний вид мгновенно улетают в список запретных тем. Общаются они при этом так мало, что Антон готов скулить и лезть на стены — и от тоски, и от осознания своего нищенства: когда только успел так влипнуть? Поэтому, наверное, в день соревнований он встает в шесть утра — к последней репетиции, которая проходит в коридоре, потому что больше, в общем-то, негде. — Доброе утро, — говорит ему Арс, и это уже за счастье. — Хочу сказать, что спортзал в Туапсе был не так плох. — Жесть. Поставим Северодвинску единицу на Яндекс.картах, — фыркает Шаст, но Арсений уже уносится давать наставления. Танцевать ужасно неудобно — Антон понимает это, даже будучи диванным экспертом. Девчонки наступают друг на друга, спотыкаются о выступающий плинтус, и заметно, как Арсения ведет. Он вроде и не показывает виду — только под свободной тоненькой шапкой что-то дергается, замирает — и тычется кисточкой в ткань. Можно быть каким угодно актером — уши тебя выдадут. Если бы у Антона оставались ушки, они бы подергивались всякий раз при виде Попова, так что избавление от них — к лучшему. Красятся девочки тут же — сидят на полу, на куртках, слишком тонких для северной осени; Марина щеголяет в высоких, почти до колена шерстяных носках — подарок от бабушки, о котором она рассказывает с такой нежностью, что Антоново сердце невольно тает. Он краем глаза следит за тем, как Мартыненко рисует Злате практически новое лицо, так много на ней косметики, и щедро выливает на затылок баллончик лака, а потом Даша сажает его рядом, выдает упаковку невидимок и командует, когда нужно выдавать по одной. «Потому что иначе мы не успеем вообще ничего, Тох, поможешь?». И этого почему-то хватает. Он записывает кружочки в телеграм для Игоря, на что тот скидывает еще более красноречивые фото стареньких профессоров-лекторов с огромными стаканами кофе в руках. Антон мельком смотрит на доски, исписанные километровыми формулами, и закрывает чат — смотреть на Арсения нравится ему больше. Ему как-то особенно хорошо от того, что удается вписаться в коллектив — и вроде как даже приносить пользу. Здесь, конечно, играет роль возраст: пока тот же Белый катается со студией формально, только и делает, что носит вещи своего ребенка и помогает только ему, Антон почти дружит со старшей группой и с умным видом дает Даше советы по поступлению в универ. Тузовская в ответ плетет ему фенечку с подписью «ты лох», которую Антон носит, не снимая — когда узелок сотрется, должно сбыться загаданное желание. Антон в эту чушь, конечно, не верит — но и свое желание никому не говорит; просто на всякий случай. В зрительный зал они врываются толпой — за час до запуска зрителей, если кто-то в принципе придет посмотреть на данное мероприятие. Шаст благоразумно не озвучивает эту мысль, но ему кажется, что захудалый конкурс в Северодвинском дворце пионеров — не то, что привлечет толпы людей. С другой стороны, вряд ли здесь так уж много развлечений. На входе висит наполовину отклеившаяся афиша конкурса по моделированию подводных лодок, и это почему-то кажется смешным — город настолько крутится вокруг одного предприятия, что шансов у детей нет. Антон как мама-утка следит за тем, чтобы дети зашли в гримерку за сценой — комната крошечная, все сидят друг у друга на головах, и счастье, что они накрашены и собраны заранее. У девочек под куртками — колготки, натянутые на платья, и они готовы к выступлению почти сразу. И это проблема: обычная закулисная рутина отвлекает, стирая волнение, а теперь в замкнутом помещении стоит пара десятков человек, у которых зубы стучат от нервов так сильно, что это похоже на небольшой стоматологический хор. — Что-то я запарился, — говорит Арсений шепотом ему на ухо, и это все еще звучит преступно громко, хотя голос тонет в чужой болтовне, — и я имею в виду не одежду. — Шапку? — цепляет его Антон, но тут же осекается под тяжелым взглядом. — Ладно, ладно. Ты же не доширак, чего тебе запариваться? Арс смеется так громко, что теперь на него точно обращают внимание. Антон не выдерживает — все-таки выходит на улицу, и не потому что хочет курить, а просто чтобы подышать свежим воздухом; сигарету, впрочем, все равно поджигает, но она так и тлеет в онемевших на ветру пальцах, пока он лениво копается в учебных чатах, пытаясь выудить обрывочную информацию. Нервов не хватает — там и переживания за Злату, и за студию в целом, и Арсово волнение, передающееся ему, как песни в двухтысячных по ИК-порту. Хотя скорее по блютузу, потому что Антон отходит на несколько метров, а паника все еще накатывает. Когда он возвращается, или, точнее, когда ноги отмерзают настолько, что стоять на крыльце становится невозможно, народу в зале существенно больше — закулисные коридоры набиты детьми, которые носятся в разные стороны, а единственные взрослые в этом балагане могут удержать в лучшем случае двух-трех гиперактивных ребятишек. Арсов голос он слышит неожиданно быстро — хотя как раз ожидаемо; у него на Арсения будто радар настроен, и это бесит, хочется переключиться на другой канал. — Все будет хорошо, — твердо говорит Попов, и сразу становится понятно, что говорит не себе, а кому-то; Антон помнит еще панику в его взгляде, совершенно, на взгляд Антона, неравноценную, но все-таки. — Мы можем обняться? — спрашивает второй голос. — Ничего такого, просто… Арсений вздыхает; Шастун этого не слышит, но представляет так отчетливо, будто стоит рядом — и движется не на звук, а на собственные ощущения — в него будто магниты вшивают, а противоположный полюс — в Арсово тело. — Можем, конечно. Голос звучит громче. Антон сворачивает в коридор и видит, как Арс прижимает к себе девчонку — из старшей группы, но имени ее Шаст так и не помнит. Зато видит тонкие руки, ложащиеся на Арсовы плечи, и как она жмется к нему всем телом — это не сексуально, а скорее тепло, по-родительски, и так легко представить, насколько комфортно оказаться в этих объятиях. Арсений облокачивается на стену, давая другой группе пройти; особо реактивный пацан лет пяти бежит, толкает Арсения в бок, тот спотыкается — и задевает чей-то рюкзак, падает, чудом не утягивая за собой девицу. Антон будто в замедленной съемке наблюдает, как Арсова тренерская кепка летит на пол, кто-то наступает на нее в потоке, а Арсений так и сидит на полу, растерянно хлопая ресницами. Как девчонка подает ему руку, а он не может подать свою в ответ — прижимает ушки к затылку, будто надеясь скрыть их, но они, конечно, торчат из-под пальцев, а Арсово лицо быстро краснеет, приобретая почти багровый оттенок. Никто не смеется — но тренерша другой команды шепчет что-то идущему рядом мужчине, вдалеке невежливо громко ахает одна из танцовщиц. Антон злится так сильно, что его почти трясет — что с ними, никогда не видели ушек? Да кому какое дело? В конце концов, Арсений выглядит на шестнадцать, так что это может быть даже нормально. Но — нет, не может; если кто-то и прошел бы мимо упавшего человека, то теперь, когда Арсений замирает до состояния восковой куклы, тщетно перебирая кисточки на ушках пальцами, драматизм нарастает с каждой секундой. Ведущий со сцены объявляет следующий номер — их, черт возьми, номер, так что девчонка пищит и убегает, а Антон пулей подлетает к Арсению, помогает подняться; его, кажется, трясет. Антону кажется, что его сердце отправили куда-то алиэкспрессом — оно точно бьется на части, и, если вытащить его из коробочки, там будет только стеклянная крошка, укутанная в бесполезную защитную пленку. Арсений в его руках обмякает, и хочется ляпнуть что-то вроде «Неужели случилось что-то серьезное?», но правда в том, что обесценивание — херня, и, да, случилось что-то серьезное. Антон подбирает с пола чертову кепку, — в следующий раз он пришьет к ней веревочки и завяжет бант под Арсовым подбородком, — цепляет ее на чужую голову, прижимая ушки, и уводит Арсения в гримерку. Сейчас, во время выступления, комнатка пуста — на этом плюсы начинаются и заканчиваются; Арсений вроде приходит в себя, но все равно напоминает старую игрушку из киндера — стеклянную собачку с крохотным черным шариком-носом. Он садится на диван, и Антон плюхается рядом — просто потому что в такой момент нужно быть рядом, хотя это неочевидно. Мысль о том, что кто-то должен что-то сказать, повисает в воздухе — очевидная обоим, но никто ее не придерживается. В Антоновой голове — варианты один хуже другого. «Да че ты паришься», «всем пофиг на твои уши», «кто-то всю жизнь не ебался», «люди плещутся в своем говне, у них нет времени на чужое» — эти и другие отвратительные фразы, которые делают только хуже. И все-таки необходимость что-то делать зудит внутри — с противной маминой интонацией, когда та, особенно раздраженная, смотрела на ровную череду двоек и выговаривала как-то даже скрипуче: «ну сделай что-нибудь». Эти моменты — куча навоза на одуванчиковом поле отношений Антона с семьей, но наступать в нее все равно неприятно, хоть она и редко встречается. А сейчас Антон ощущает себя таким же дурацким и бесполезным — хоть звони родне с извинениями, мол, простите, признаю, что иногда лучше ничего и не скажешь. Поэтому он сидит, смотрит почему-то не на Арса, а в стену — и все-таки размораживается, тянется обнимать, не особо уверенный, что нужно поступить именно так, но ведомый каким-то куцым подобием здравого смысла. Конечно, есть шанс получить по жопе — но он есть всегда; Арсений не возражает, кажется — сам жмется ближе и цепляется пальцами за грудки, хоть и несмело. Боится — или не уверен в желании быть так близко? — Все хорошо? — спрашивает он, потому что еще химичка в восьмом классе научила, что глупых вопросов не бывает, и лучше уточнить, чем додумать. Речь тогда шла про окисление металлов, а та же химичка потом неоднократно доказывала, что глупые вопросы все-таки существуют — даже тупые, потому что раздражалась она жутко, кричала так, что слюна долетала до Антоновой третьей парты, но он все равно верит в лучшее — и поэтому смотрит на Арса так близко, что почти утыкается носом в его нос-кнопку. — Такое, — морщится Арсений и действительно становится похожим на маленького лисенка; шапка, надетая, видимо, непрочно, сама собой сползает, и одно ушко выпрыгивает наружу. — Ненавижу это. — Эволюцию? — невесело фыркает Антон. — Бессердечная она сука. — Людей. Арс пыхтит, точно обиженный ребенок, разве что пальцем не показывает и не кричит, что тот злой дядя отобрал у него конфету. Антон даже подумать не успевает — инстинкты сильнее него, так что он прижимается губами к чужому лбу, целует осторожно, почти невесомо и всего на секунду, прежде чем волна осознания накрывает его с головой. Арсеньевская лояльность не знает границ: он делает вид, что ничего особенного не происходит — а может, у него сейчас нет сил реагировать, и он просто сдается на растерзание; если так, то Антону должно быть стыдно. — Не ври, ты не ненавидишь всех людей. Ты с ними работаешь. — Я работаю с детьми, это совсем другое. — Антон хочет уже снова задать глупый вопрос, но Арс и так продолжает: — Детям пофиг. Типа, есть уши, нет ушей, это не делает отношение к тебе лучше или хуже. А взрослые… Тут слишком рано, здесь слишком поздно, ты должен быть с ушами, а сейчас уже без… Понаставили сроков — и давай гнобить тех, кто не укладывается. — Я не хочу, чтобы это прозвучало хуево… — начинает Шастун, но запинается на полуслове; ничего лучше у него нет, но и говорить гадость — не вариант. — Да говори уж. — Ты меня ударишь. — Нет. — И нассышь мне в лицо. — Не мой фетиш, — морщится Арс; Антон даже не сразу сращивает, что Арсений рассматривает его с точки зрения фетишей, главное, он начинает тупо шутить, а это уже хороший знак. — Серьезно, мне теперь интересно. — Это жутко неуважительно, и я не должен так думать. — Окей. Говори. Антон закатывает глаза — не отвяжется ведь. — Я думаю, то есть, мне показалось, что сегодня это мало кого волновало. То есть да. кто-то не ожидал, кто-то охерел от жизни, но негатив? Тебе, конечно, лучше знать. Да и эти люди, мы же уедем и не увидим их никогда, это тебя не успокаивает? — Он задумывается. — Я не хочу сказать, что это обязательно должно тебя успокаивать… Арсений молчит. Тяжело. Долго. Настолько, что Антон проклинает свою глупость, тормознутость, неповоротливость и бестактность. Сказать переживающему человеку, чтобы расслабился, потому что всем похер — молодец, черный пояс по утешению, возьми с полки пирожок. — На самом деле, — наконец тянет Арсений, и Шаст готов в принципе к чему угодно, только не к этому, — ты прав. Если думать холодной головой, то где-то так и есть, но я устал ждать дерьма. Оно не факт, что прилетит, но может — и это жутко бесит. Тут примерно как снять трусы на Красной площади — тебя не знают лично, но стыд есть. — Снять трусы на площади — это уже хулиганство, а ушки… — Но информацию о состоянии моего члена человек все равно получает! — Арс возмущается, и Антона это радует даже: злость продуктивнее, чем печаль. — Тебя никогда не смущал концепт? — Если честно… — Хотя, — продолжает Арс, перебивает — значит, волнуется, — ты наверняка из тех, кого это не парило, потому что трахаться рано — круто, так что ты влетел на струю общественного одобрения. Я прав? Антон пропускает момент, когда диалог переходит в эту плоскость — но сейчас это не так важно; возможно, Арсения так цепляет вынужденная обнаженность, что он пытается компенсировать это, сунув нос в чужую личную жизнь. В конце концов, о нем-то все знают, что он девственник в свои далеко за тридцать. Антон ловит себя на мысли, что послал бы кого угодно с такими вопросами, но Арс — не все; оживший мем «вы не понимаете, это другое». Эта исключительность раздражает безумно — просто понимание, что один человек выделяется из толпы, и ты, в целом, спустишься за ним в ад по первой же просьбе, не то что расскажешь про сомнительный сексуальный опыт, так что Антон говорит: — Нифига, — как-то даже самодовольно выплевывает, мол, выкуси, херовый из тебя экстрасенс, — на самом деле я не думал ни о чем таком в школе, а потом переспал в другом, просто чтобы не казаться лохом. Да, я слабый, а твой путь — путь самурая и верности принципам, можешь меня осуждать. — И не думал. — Арсений, кажется, обижается снова. — Думаешь, я после таких приколов буду осуждать кого-то за личную жизнь? Я прекрасно тебя понимаю. — Тоже хотел ебаться с друзьями? — Антон хихикает нервно; разговор заходит совсем уж не в ту степь. — Я тоже в каком-то смысле стал заложником стереотипов, только в обратную сторону. Так хотел плюнуть в лицо системе, что в какой-то момент решил не трахаться только из принципа. Не то чтобы прям была толпа желающих, а кто-то вообще предлагал чисто чтобы стать тем самым, но я уже принял решение. — Умереть девственником? Арсений пожимает плечами. — Отказаться от секса было не так сложно. Это ж не перестать есть или спать, в конце концов. Секс — не потребность, ты в курсе? — А ты дрочишь? — выпаливает Антон. Забавно: каждый раз, когда кажется, что хуже быть уже не может, он пробивает новое дно. — Это научный интерес? Им есть еще, куда падать — всегда есть; Арсений так и не сдвигается ни на миллиметр, зато жмется с таким отчаянием, будто ждал этого всю жизнь, и шапку так и не поправляет. Антон самоуверенно думает, что это — что-то на доверительном, особенно учитывая, что Арс чаще закрывается даже при детях, а от чужих взглядов и вовсе впадает в панику и вибрирует на низких частотах. We vibe Arseniy Popov, новая модель, вибратор-кролик — с ушками. Но Арсений только окатывает его нечитаемым взглядом, и Антон почти набирается смелости, чтобы спросить, что вообще происходит — но за дверью слышатся знакомые голоса, а Попов на третьей космической сдвигается в дальний угол дивана, вскакивает, натягивая обратно шапку. Антон почти физически видит, как он снова защелкивает душу на все замки, три молнии, цепочку — и вешает огромную табличку «Осторожно, злая собака» сверху. Арсений — не злая собака, он максимум чихуа-хуа, а может, что-то побольше, с шилом в заднице и живущее на приколе; Антон не так хорошо разбирается в породах, но в том, что он не злой, уверен точно. Но Попов чертовски хорошо старается, чтобы никто об этом не узнал. // Антон сам себе не верит, когда осторожно подпихивает под Арсову дверь записку с коротким «Погуляем у моря?» и кокетливым смайликом сбоку. Так и тянет подписаться загадочно, типа, «А.Ш.», и пусть Арс гадает, Антон Шастун это, алабай шерстяной или автономная шалава; но он все-таки выводит свое имя, а заодно — и номер телефона, чтобы не было шансов на ошибку, и убегает так быстро, что удивляется сам себе. Смешно, глупо, по-детски — все так; чем дольше они живут в месте, где детей больше, чем стульев в столовой, тем сильнее в Антоне просыпается внутренний шестилетка, которому из всех ухаживаний доступно только дерганье за косичку. Арсения, правда, дергать себе дороже — задевать за больное совсем не хочется; хотя считать его нежной фиалкой, на которую страшно чихнуть, это тоже ошибка, за которую можно заплатить собственными убитыми нервами. А еще — ему хочется немного отдаться судьбе; чтобы Арс нашел эту записку — или не нашел, или выкинул, посчитав ненужным фантиком, или увидел через три дня, когда подписанная в уголке дата вовсе неактуальна. Антон оставляет себе шансы, указывая завтрашний день — чтобы у них обоих был шанс повлиять на происходящее; Арсений за ужином здоровается с ним, как и всегда, садится рядом, но особо не разговаривает, и уж точно не выдает удивления. То ли хороший актер и держит интригу, то ли действительно не видел и не знает — одно из двух. В назначенный час Антон ощущает себя невероятным придурком. Море в Северодвинске — не такое, как в Сочи, и совсем не такое, как любое море в летний период — шумит, плещется, перекидывает тоненькие полоски льда, отбивает одному ему известный марш о песчаный берег. И песок здесь не легкий, рассыпчатый, в котором тонешь пальцами, а подмороженный, прибитый дождем; по ощущениям — как будто стоишь на краю Зоны, но никто не скажет, что это твоя дорога. — Мерзнешь? — раздается откуда-то со спины, когда Антон уже, в общем-то, перестает ждать. Арсений смешной; когда Шаст утыкается взглядом в землю — сначала замечает канареечно-желтые сапоги, потом — рваные джинсы. Человек-контраст. И стоит ведь в глубокой луже, перетаптывается с ноги на ногу. — Мерзну, — честно признается Антон; в руках вдруг недостает букета, каких-нибудь ромашек с двумя пучками укропа сверху — почему-то кажется, что Арсений такое любит. — А ты опаздываешь. — Не опаздываю, а воспитываю. Знал же, что ты попрешься в одних трусах, как будто где море, там и лето, даже если зима скоро. — Сказал человек в рваных джинсах. — Зато не в кроссовках в сеточку. Они смотрят друг на друга так злобно, что, кажется, вот-вот подерутся — у Арсения во взгляде сверкают молнии, и Антон не сразу понимает, как можно так серьезно относиться к таким пустякам. Какое ему вообще дело до чужих кроссовок? А потом Шаст присматривается и понимает: Арсений волнуется. Крутит единственное кольцо-печатку на безымянном, нетерпеливо шлепает по воде носками, сильнее натягивает шапку. Резинка у нее плотная, помпон — огромный, так что не скажешь, что под ней — огромные пушистые уши, но Антон все равно думает, что Арсу с его нервозностью нужно пришить резиночки снизу. Будет как в детском саду — шапка с завязками, перчатки торчат из рукавов; шутить об этом вслух, конечно, было бы слишком грубо. — Чего позвал-то? — спрашивает Арсений с улыбкой, будто давая последний шанс сказать что-то умное, чтобы с причиной, следствием и выводами. — Еще и… так. Антон готов провалиться на месте, когда Арс достает из кармана записку, разворачивает бережно; теперь кажется глупым и нарочито небрежный шрифт, и кокетливый смайлик в углу, и почерком первоклассника выведенное «А.Ш.». Две кривые буквы — свидетели его позора. А еще — взгляд цепляется за крохотное сердечко рядом со знаком вопроса, и у Антона буквально ноль аргументов, почему это показалось ему хорошей идеей. — Почему так — не знаю, — смеется он, жестом показывает на набережную, приглашая пройтись, и Арсений шлепает следом. — Реально, помутнение рассудка. Может, я решил, что ты не заметишь. — И поэтому позвал? Чтобы я не пришел? У Арсения в голове явно скрипят шестеренки. — Нет, чтобы был шанс, что ты не придешь. Хер знает. Может, я просто зассал подойти и позвать, это все-таки как-то… — Как? У Антона — миллион вариантов ответа. «Как будто мы в шестом классе», «как будто я нищенка», «как будто сделать шаг в пропасть». Дурацкий мозг, дурацкие гормоны, из-за которых Арсова важность возрастает теперь многократно, и уже не получается так легко: рядом с ним хочется выбирать слова, выглядеть лучше обычного и не позориться. Последний пункт Антон проваливает с треском. — Как будто я навязываюсь, — наконец говорит он, и хорошо, что можно смотреть вперед, в линию горизонта: щеки подпекает румянцем. — Если бы ты навязывался, я бы тебе сказал это лично, а не писал бы ответную записочку, смекаешь? — Арсению, понятно, не стыдно, так что он сверлит Антона взглядом. — Говорить всегда круче, чем не говорить. Вопреки этой заповеди, Антон молчит — потому что на самом деле иногда лучше закрыть рот, чем с треском провалиться; репутация — штука тонкая, однажды сломавшись, может не восстановиться. Он сосредотачивается на следах, которые кроссовки продавливают в песке, на волнах, плещущихся так близко, и на вьющихся в небе чайках — летают низко, к дождю. Или не к дождю, или не чайки — Антон не помнит. — Как ваши тренировки? — спрашивает он, когда мысли снова выстраиваются в каком-то подобии порядка. — А то ты не знаешь, ты же сидишь на каждой. — Только у младших! — отмахивается Шастун, будто оправдываясь. — У меня там сестра. — Ага, а у старших просто то пройдешь мимо, то сядешь в коридоре, то что-то пожевать хочется, в буфет нужно, то покурить. — Арс ехидничает, и от этого становится только хуже. Антон успевает даже обидеться: он сам трясется над Арсовыми чувствами, лишнее слово сказать боится, только бы не задеть, а Попов проходится по его трепетной влюбленности беспощадным бульдозером. А потом Арс спрашивает: — Тебе нравится кто-то из старших? — Извини? — Не извиняю. Если хочешь подкатить к кому-то из девчонок, я не могу запретить, но, пожалуйста, делай это после соревнований. У нас завтра финал. — А тренер здесь, — фыркает Антон, хотя не уверен, что хочет начинать эту игру. — Потому что тренера сюда позвали. Очень предусмотрительно, кстати, после всех занятий. Расписание смотрел? Шаст пожимает плечами; смотрел, конечна, иначе как понять, не смог он или не захотел? И вообще, глупо приглашать человека куда-то, если точно знаешь, что он не сможет — настолько очевидно, что глупо аргументировать. Хотя сейчас он готов болтать о чем угодно, только бы не о важном; песочная гряда уходит в бесконечность горизонта, вокруг остаются только деревья, колючие даже на вид кусты и море. Небо над ними сереет, перетекает в синюшный оттенок — болезненный, грубый; должно быть, так и выглядит северная осень. Антон прячет руки в карманы — уже не мерзнет, потому что кровь греется, скачет по венам быстрее положенного. Посреди хмурого вечера на окраине цивилизации ему внезапно становится светло и жарко. — Арс, — начинает он осторожно, будто почву прощупывает — а там все как в мультиках: обрыв, который замечаешь не сразу, а только когда посмотришь вниз. — Мне не нравится никто из старших. — Ну… Спасибо, что сказал? — с полувопросительной интонацией отзывается Арсений. — Вернее… Мне нравится кое-кто из старших. Совсем из старших. Настолько из старших, что прямо… ты. Последнее слово срывается с губ почти неслышно — и куда-то исчезает настойчивая прыть, уступая место нежданной робости. Не хочется шутить, смеяться, язвить или отвечать колюче — уже некуда, когда и так душа нараспашку. Арсений тормозит, разве что не взрезает песок пятками, оглядывается; смотрит. — Не шути так, — говорит наконец, и Антон готов ударить ладонью по лицу. — Ты сам сказал, что лучше говорить, чем не говорить, и что начинается? Ты забыл добавить, что нихрена не собираешься сказанному верить? — То, что тебе понравилась моя жопа в тренировочных штанах… Теперь оглядывается уже Антон — потому что все, что ему хочется сделать, слишком похоже на насилие, физическое или моральное. Еще недавно у него внутри что-то приятно теплилось, помогая жить, а сейчас — бесит безумно: какого черта его так просто отталкивают? И не просто отталкивают, а по тупому и надуманному поводу. — Когда я давал понять, что мне нравится только твоя жопа? Расскажи, а то я, может, не помню. — Он берет Арса за плечи; так и хочется встряхнуть, но получается только стоять, приложив ладони к чужой куртке, и когда он цепляется за нее сильнее, ткань скрипит под ногтями. — Это настолько неправда, что я даже не знаю, что сказать. Если ты не знаешь, как меня отшить, скажи прямо, а не занимайся вот этим. Это обидно! Выпаливает — и с неожиданным удивлением понимает, что действительно обижен. Не на отказ — черт бы с ним, это скорее больно и неприятно, но Арсово недоверие — удар ниже пояса. Перед глазами воображаемым диафильмом проносятся долгие разговоры, поездки, помощь с детьми; как они тащили однажды Марину в медпункт вдвоем, поддерживая за плечи, и как не спали до утра, потому что Варечка отравилась. Однажды даже держались за руки на трибуне, когда младшая группа почти сорвалась с финального элемента. А теперь Арсений сводит всю его бесконечную гамму чувств к тупому «понравилась жопа». — Пойми меня правильно, — говорит Арс, и Антон готов услышать что угодно: что они слишком разные, что возраст не позволяет, что быть вместе непедагогично… Но совсем не готов к тому, что происходит на самом деле: — Я за свою жизнь видел херову тучу людей, которым было бы прикольно меня трахнуть. Ну а чего, быть первым у, блять, пенсионера, это же почетно. Такая медалька на шею. Однажды я уволился из крутой фирмы, потому что коллеги делали ставки на то, кто первый заберется ко мне в трусы. — Мне жаль, но… — А теперь — ты, — продолжает Арсений, не обращая внимания на Антоновы попытки выжать из себя что-нибудь вразумительное. — Молодой, красивый, с придурью вот здесь. — Он стучит пальцем ему по лбу: для этого приходится приподняться на носочках. — Это не оскорбление, не подумай, а нормальная возрастная характеристика. Азарт, любопытство, я все понимаю. Но быть трофеем не хочу. Арс разворачивается на пятках, скрещивает на груди руки — актер в драматической роли; Антона это чертовски бесит. У них будто не разговор, а необходимая кульминация, эмоциональный пик, необходимый по сценарию. И Антон — не Антон, а злодей, пришедший по чужую душу — и девственность. — Ты так сильно не прав, — наконец выдавливает из себя Шаст, — ты, блять, даже не представляешь. Но я так сильно не знаю, как тебе доказать. — Ты не обязан. — Но хочу. Прикинь, и так бывает, люди просто хотят быть вместе. И дело не в… Черт, да если хочешь, мы вообще никогда не будем трахаться, если тебе от этого будет спокойнее. — Антон вздыхает; чертовски не хочется тянуть из рукава козыри, еще и давить на больное, но он все равно продолжает: — Я думал, что достаточно показал свое отношение, когда помог тебе тогда. Пару дней назад, не забыл? Я в этой книжке — хороший парень. — Все злодеи так говорят. — Нет, — невесело усмехается Антон, — злодеи привязывают тебя к скале, а потом выбалтывают весь свой план, пока друзья спешат тебе на помощь. И если только ты не попросил никого себя спасти… — Мне страшно, — говорит Арсений тихо-тихо, так что его голос теряется в шуме волн; Антон подходит ближе и ближе, пока не упирается носом в его висок. — Так бывает, когда тебя заебывает весь мир, ты боишься поверить даже тем, кто не сделал тебе ничего плохого. — Тебе необязательно верить мне сейчас. — Слова крошатся где-то внутри, вылетают наружу пылью. — Просто, ну… Не ставь на мне крест? Арсений молчит; Антон молчит тоже. Они стоят рядом, как на постере «Горбатой горы», и выглядят наверняка так же странно и очевидно по-гейски; в последний раз о такой характеристике Антон задумывался классе в девятом, когда покупал розовую толстовку с цветочками — не засмеют ли? Не засмеяли. Поэтому, наверное, и еще по миллиону причин он верит, что мир — скорее добрый, чем злой; жаль только, что Арс со своим переломанным сердцем видит иначе — и неправильно было бы насаждать ему что-то другое. А потом Арсений покачивается, делает шаг назад — и будто невзначай, опирается на Антоновы плечи. Шаст обвивает его руками, не делая попыток продвинуться дальше — слишком хрупкое у них равновесие; ощущения как от конкурса в «Форт Боярд», когда двое пытаются достать подсказку, повиснув каждый на своем краю качающейся доски. Но Антон почти уверен, что вот-вот получит заветный номер. // — Жил-был однажды кролик с большими-большими ушами… — Любой кролик с большими ушами! — выкрикивает Злата. Арсений тормозит у двери. Дверь — чужая, и там, в Антоновой комнате, ему делать нечего совершенно, так что по всем законам логики и здравого смысла нужно бы пройти мимо и не мешать семье разбираться самостоятельно. Семья — это Антон и Злата, Злата и Антон; две Арсовых головных боли, каждая из которых день ото дня становится все сильнее. После того, как старшие грандиозно проваливают все выступление, занимая едва ли не последнее место из всех возможных, в группе повисает негласный траур; они говорят, конечно, что нет ничего страшного, бывают победы и поражения, но Арсений слышит в девчачьих голосах раздражение пополам с тоской. Марина, разговаривая по телефону, почти кричит, что пол чем-то смазали специально, чтобы завалить фаворитов, и жалуется, что зря приехала в эту дыру; и, хотя в первом пункте Арс не уверен, второй на удивление совпадает с его состоянием. Так или иначе, все кончается — это значит, что нет нужды вламываться в комнату, ворчать, что девочка не спит в недетское время, и срочно уводить Злату в положенный номер. У Арсения нет причины здесь оставаться — в конце концов, он и сам чертовски хочет поспать, а где утро, там и самолет, на котором они умчатся домой, и затянувшаяся тоска наконец отпустит уставшее от драмы сердце. Но Арсений стоит, будто приклеившись к полу, и вопреки всем педагогическим правилам нагло подслушивает историю. Чужая сказка — как и все, что происходит в последние дни: и Антонова исключительная учтивость, и попытки поговорить о чувствах, и желание быть ближе. Арсению о чувствах говорить страшно — все равно что, уходя из дома, оставлять растопленную печь нараспашку; секунда — и все вспыхнет, огонь не загонишь обратно. Он игнорировал бы происходящее бесконечно долго — вот только Шастун смотрит побитой псиной, будто бесконечно извиняясь за свою честность, и видно, что его изнутри подгрызает. Арс помнит, да, что лучше отказать сразу, чем мучить — и он отказал бы, правда бы отказал. Если бы однозначно этого хотел. Арсений трет глаза пальцами, опирается плечом на соседнюю стену, напрочь забывая об осторожности. — Нет, у этого кролика… — Судя по интонации, Шаст задумывается, и так легко представить пролегающую у него между бровей морщинку. — У него ушки росли вбок, не как у остальных кроликов, и за это над ним смеялись. — Почему? — Златка даже на слух кажется озадаченной. — Какая разница, как растут уши? Они мешали кролику? — Нет, они совсем ему не мешали. — Арсению слышится протяжный скрип половиц. — Подожди, кот, кажется, кто-то еще хочет послушать нашу сказку. Бежать уже поздно — так говорит себе Арсений, хотя он, наверное, успел бы нырнуть за соседнюю дверь и притвориться, что ничего не было. Но он остается на месте, а Антон выныривает из-за двери, улыбается так, будто не удивлен, и спрашивает: — Хочешь послушать? — И добавляет тише: — Но мне надо уложить ее спать, так что без приколов. Арсений думает, что весь мир — один большой прикол, где дураки смеются над делами дураков, но только кивает и заходит. Златка приветствует его радостным «уо-о-о-о», и Арс неловко машет ладонью, садится рядом: кровать в комнате хоть и широкая, но одна. Антон плюхается рядом, бедро к бедру; Арс понимает, что пропал, когда искренне умиляется вьющимся волосах на чужих ногах. Если это любовь, то она странная, но приятная. — А Сень Сергеевич тоже не может уснуть без сказки? — уточняет Злата; Шастун смеется и качает головой. — Может. Сень Сергеевич все может, просто не хочет. — И правильно. Девочка выглядит деловито, и на контрасте с улыбкой, намертво приклеившейся к лицу Антона, это кажется смешным. Шаст вообще выглядит до ненормального счастливым — будто на его улице перевернулся грузовик с миллионом долларов; смотрит на Арса во все глаза и, не сдержавшись будто, кладет пальцы ему на колено. — Держишь, чтоб не сбежал? — спрашивает Арсений шепотом. Антон качает головой. — Так вот, вернемся к нашей сказке, — говорит строго; они меняются местами, и теперь не Арс здесь строгий учитель. — Ушки у кролика растут криво, и это не должно никого волновать, но другие кролики — злые. Не все, конечно, некоторые. Но наш кролик встречает таких злых, и его постоянно обижают. — Дурацкие кролики, — безапелляционно комментирует Злата. Арсений пытается не выдать своего интереса, но эмоции все равно тонким слоем размазываются по лицу — не скроешь. Внутри клокочет тяжелая смесь — нежность вперемешку с возмущением. — Дурацкие, это правда, но нашему кролику не легче от этого знания. Он живет себе и живет, а со временем начинает всегда носить платочки и шапочки, чтобы не показывать никому свои ушки. В них нет ничего плохого, но он боится, что кто-то злой снова будет смеяться, и когда кто-то даже случайно видит его ушки, он сразу переживает и прячется в свою норку. — Разве нет проверенных кроликов, которые не будут смеяться? — Златка наклоняет голову вбок, задумчиво прикусывает губу. — Я думаю, друзья не смеются друг над другом, иначе это плохая дружба. — Это самая грустная часть, котенок, — говорит Антон, наклоняется, чтобы чмокнуть девичий лоб, а пальцы на Арсовом колене подергиваются, выдавая напряжение. — К сожалению, наш кролик так привык ждать насмешек и обидных вещей, что, когда к нему приходит другой добрый кролик и хочет подружиться, он не доверяет и ждет подвоха. Понимаешь? Поэтому он живет один в своей темной-темной норке. — Без всех? — Без всех, — подтверждает Шаст, — потому что думает, что ему так безопаснее. И ему так нравится. — Но это не конец сказки! Злата от возмущения дергается, привстает на локтях; Арсений думает, что это чертовски плохая идея — рассказывать на ночь такие социальные истории. — Почему? — Потому что сказки заканчиваются, когда все хорошо, а у тебя не хорошо, — сообщает она, складывает на груди руки, хмурится серьезно. Арсений качает головой; вот бы ему такую картину мира. Если все плохо, значит, это еще не конец — неиронично гениальная философия, да только Арс вязнет в этом «плохо», которое плавно перетекает в «никак», да так и застывает осой в янтаре — только Арсением и в говне. — А как же истории с плохим финалом? Есть ведь такие. Арсово желание закатить глаза возрастает до небес; нужно же настолько не уметь общаться с детьми! — Ты вообще меня слушаешь? — Злата фыркает. — Говорю же, это не конец. Тебе просто недорассказали. — Но если так, то я не знаю, что было дальше, — признается Антон, по-детски разводит руками. Они в принципе будто меняются местами: серьезный Златкин взгляд пробивает темноту насквозь, пока Антон пожимает плечами и выглядит абсолютно потерянным. Арсению хочется вмешаться — мол, импровизируй, расскажи что-нибудь про этого дурацкого кролика, и пусть у него все будет хорошо; это ведь не проблема. Но, кажется, Антонова патологическая честность сейчас тянет его на дно. — Сень Сергеевич? — тянет Злата, и даже взгляд у нее смягчается; видно, признает авторитет. — Вы не знаете, что было дальше? «Я же не шоу на «Ютуб», чтобы знать, что было дальше», язвительно думает Арс, но все-таки включает внутреннего взрослого и улыбается. — Конечно. — Каждое слово дается со скрипом. — Антон не слышал, но потом кролик подружился с другим кроликом, и все другие, которые его обижали, прыгали вдалеке и завидовали такой хорошей дружбе. — И они стали жить в одной норке? Арсений кожей чувствует любопытный Антонов взгляд — будто ему интересно даже больше, чем Злате. — Да, — наконец говорит он, — но прошлая норка была слишком маленькой, и им пришлось найти новую, чтобы они вдвоем там поместились. — Но спали кролики все равно вместе, — добавляет Злата, — потому что так было теплее. Они сплетались ушками, и второму кролику было не важно, что у другого они растут неправильно. Потому что этот кролик был умный, так? — Да, — снова вклинивается Антон, — и добрый, потому что не обижает других, так что будь по жизни как этот кролик. — Я никого не обижаю. — Златка хмурится. — И за ушки тоже. Мне нравятся ушки, особенно у Сень Сергеевича. Арсений каменеет будто; Шаст проходится по нему внимательным взглядом — вот, мол, ребенок врать не будет, но сказать ему нечего. Чужие пальцы скользят по колену, поглаживая, а потом — исчезают, и становится вдруг печально и пусто. — Давай спать, самая добрая девочка в мире, — говорит Антон, укутывая Злату в одеяло, — тебя завтра ждет еще много хороших дел. — И завтрак, — серьезно добавляет Злата. — Интересно, будут оладушки? — Я попрошу, — обещает Арсений, — а сейчас, действительно, ложись. Он выходит из комнаты первым, пока Антон целует сестру в лоб, сюсюкается, и она почти сразу засыпает; распущенные волосы вьются, расползаются по подушке — семейные кудряшки. Светлые ушки подгибаются, когда она переворачивается на левый бок. Антон идет следом — и это не то чтобы неожиданно, но Арсений даже сам себе не может ответить, хотел ли он этого. О чем и, главное, зачем им разговаривать — загадка; хотя недосказанностей повисает чертовски много, разбирать их сейчас — эмоциональное самоубийство. Но Арсений доходит до конца коридора — Антон тенью ступает за ним; Арсений садится на подоконник — Антон мягко опускается на противоположный его край, смотрит пристально. — Я не давал разрешения на использование своего образа, — наконец говорит Арс. Кто-то должен начать; Шастун настырный, не сдвинется с места, пока что-нибудь не случится. Так думает Арсений — с оговоркой, что его, конечно, можно попросить уйти, но элегантное в своей простоте решение не выглядит лучшим. Это странно — чертовски странно, потому что головой Арс может поклясться, что не хочет ничего обсуждать. Не хочет сближаться, впускать кого-то в свое сердце, выслушивать дурацкие признания — ложь, помноженная на ложь, и ничего больше. Хватит ему ниточек, протянутых к другому человеку — если что-то пойдет не так, распутывать этот клубок будет неприятно и больно. Арсений привык держать свою душу при себе — и все-таки смотрит на Антона смешливо, сглаживая серьезный тон, и подавляет желание сдвинуться хоть на миллиметр ближе. — Ничего не знаю, все совпадения с реальными людьми случайны, персонажи выдуманы, события — тоже. — Антон возвращает такую же лучезарную улыбку. — Ты ничего не докажещь. Арс замечает, что, когда Антон моргает, в уголках его глаз собираются морщинки, а из-под ресниц будто сыплются маленькие солнышки. — Получается, и счастливый конец выдуман? — ехидно спрашивает Арс. Антон улыбается еще шире — хотя казалось, что уже некуда, но сейчас он просто расплывается радужной бензиновой лужицей, подсаживается ближе; наверняка от пыльных разводов останутся следы на одежде. Арсу бы взять что-нибудь в руки — крутить какую-нибудь пуговицу или кончик ремня; только бы не скакали перегруженные уже нервы. Он глядит в шею, ключицу, горло, ворот майки — но не в лицо, потому что, господи, что ты сейчас сказал? — Получается. — Антон пожимает плечами. — Златка, конечно, верит в хорошее, и я надеюсь, что еще будет верить, но мы не в сказке живем. Может, тот кролик не нашел бы никакого друга, или не смог бы ему поверить, или вообще они бы поругались и сидели по разным норкам до конца их маленькой кроличьей жизни. — Думаешь? — Это метафоры. Арсению почему-то весело — то ли его отпускает скопившееся напряжение, то ли уже подкатывает нервный срыв, но он хихикает в ладошку; Антон смотрит недоуменно и выжидающе — давай, мол, твой ход. Арсений заносит руку над фигуркой. — Я думаю, в одном Злата точно права, — улыбается он, сам съезжает ближе; Шастун приподнимает бровь. — Если что-то плохо, то это не конец. Тебе просто историю недорассказали. — Да? И у кого спрашивать? Антон заметно смелеет — улавливает общий настрой, так что подкрадывается совсем близко; стоит Арсению обернуться — и они почти столкнутся носами. Волнительно. Страшно. Арс знает, что, стоит ему поднять взгляд, и он будет живым воплощением тиктоковской маски, той, что «I wanna ruin our friendship», только у них рушить нечего — они не друзья даже; так говорит себе Арсений, пока Антон часто дышит над самым ухом — дракон, подкрадывающийся к принцессе. Секунда — и схватит в когтистые лапы. Решать нужно здесь и сейчас — эта мысль рушится на Арсения тяжестью морского шторма. Оттолкни он сейчас Антона — придется постараться, чтобы вернуть его доверия; два обиженных искалеченных дурака — слишком много, чтобы построить сказку. А отталкивать и не хочется вовсе — даже брать перерыв, потому что необходимость поставить точку зудит внутри, и если они разойдутся, Арс пролежит всю ночь без сна, будет прислушиваться к сопению за стеной — да так и не услышит, все-таки звукоизоляция здесь хорошая. «Решать нужно…» — эхом отдается в Арсовой голове, как будто он до сих пор все для себя не решил. — Герои сказки никогда не знают, какой у нее финал, мы же не можем сломать четвертую стену, — неуклюже говорит он и все-таки поворачивается к Антону; в теплый взгляд проваливается почти сразу, не успев даже позвать на помощь. — Но, может, из норки показалось одно ушко? Ну, то, кривое? Антон прищуривается. — Только ушко? Может, есть какой-нибудь носик? Черный, с усами, чтобы его чмокнуть. — Может, и носик, — кивает Арсений, наклоняется вперед, так что они действительно трутся носами — не кролики, конечно, но котята, обнюхивающие друг друга, — а можно и чмокнуть. Он поднимает взгляд; Антон, такой близкий, расплывается в расфокусе, но Арс все равно улавливает, как он кивает, наклоняет голову вбок, спрашивая безмолвно, и Арсений кивает тоже. Губы проезжаются по губам — на секунду, почти невесомо, будто оба боятся сделать лишний шаг; Антоново дыхание учащается, и по коже от него расползаются мурашки. Они целуются осторожно, как если бы оба держали оружие, способное серьезно ранить другого; впрочем, наверное, так и есть — причинить боль способны точно. Антон и здесь делает первый шаг — придерживает Арсово плечо, прижимая к себе, и прикусывает нижнюю губу. Клыки у него колючие, цепляют кожу, царапают высунувшийся язык. Арсений дышит так тяжело, будто только что пробежал марафон. Путь между ними — не сорок два километра, но достаточно много, чтобы этим гордиться. И Арс гордится; едва не лопается от счастья, когда Антон смотрит на него ошалело и говорит — почти шепчет: — Не думал, что ты высунешь нос так быстро. Знаю, тебе было тяжело. Арс улыбается. — Ну, если подумать, ты меня еще ни разу не подводил.