Миокард

— Высшее образование переоценено, — шепотом говорит Арсений. Самолет прорезает гладь облаков; Антон смотрит на крыло так пристально, будто от этого зависит его жизнь — хотя она в каком-то смысле действительно зависит от этого крыла, вот только пялиться на него бессмысленно. — Ты не можешь говорить это каждый раз, когда мы видимся, — еще тише парирует Антон. Арсений вздыхает — и достает телефон, открывает заметки, печатает возмущенно, шипя и исправляя многочисленные опечатки, и наконец поворачивает телефон к Антону. «Потому что это третий раз, когда мы видимся со времени начала отношений, а уже май» — читает Шастун, а Арс виновато пожимает плечами и дописывает следом: «Ладно, ноль буллинга, но я скучал». Антон улыбается смущенно, подкрадывается ладонью под Арсово бедро и уютно устраивает там пальцы. Арс напрягается, сильнее укутывается в выданный плед — перелет длится от силы пару часов, но авиакомпания почему-то считает, что ночью всем нужны пледы, и это оказывается неожиданно удобно. В частности, Антон может гладить чужую ногу, скользнуть пальцами в прорези на джинсах и легонько царапнуть ногтями. В апреле ему исполняется двадцать — тот возраст, в котором неловко уже оправдываться подростковыми гормональными всплесками, но он оправдывается — хотя дело не в возрасте, а в том, что сексуальный мужчина рядом вызывает вполне понятные желания. И тот факт, что они договорились быть моногамными, не помогает: лавочка дружеского секса прикрыта, и Бобков шутит над этим до сих пор, но на самом деле благословляет молодых и желает удачи. Из сексуальных партнеров у Антона остаются левая рука, правая рука и яйцо «Тенга», которое он, вопреки инструкции, использовал уже раз пятнадцать. «Это если ты изменишь, я узнаю по ушам, а я-то…» — пишет тогда Антон, за что получает мгновенную блокировку во всех социальных сетях и обиженный эмодзи, брошенный напоследок. Это продолжается максимум минут сорок, — позже он узнает, что Арс в это время валяется в горячей ванне, — но не нравится так сильно, что Антон зарекается когда-либо об этом шутить. Изменять, конечно, не планирует тоже. Они движутся вперед понемногу — если бы они играли в шаги, это были бы лилипуты. Антон открывает в себе новые грани понимания близкого своего, когда по десятому разу слушает Арсовы сомнения, миллион «а что, если…» и «а вдруг мы…» — одно хуже другого. В своей тревоге Арсений доходит практически до конца света, и остается только тихонько выводить его обратно — в мир, где у них есть сложности, но они решаемы; в конце концов, даже Антонова учеба не будет длиться вечно, а у них еще есть повод для встреч — соревнования, куда Шаст летает практически каждый месяц, стреляя в двух зайцев разом. Златка виснет на нем коалой и благодарит за проведенное вместе время, а изредка по ночам то же самое в его номере делает Арсений. И все-таки организм взрывается — чисто физически. Когда они доходят до совместного похода в душ, — большое достижение, учитывая, что до этого Арсений не ходит при Антоне даже в трусах, не то что без них, — Антон позорно прикрывает член ладонями, а тот предательски дергается, напрягаясь. Арсений тогда усаживает его на пол в кабине и долго объясняет, что это нормально, тело есть тело; если верить исследованиям, у кого-то встает даже на видео с сексом шимпанзе, это ведь не значит, что он хочет трахнуть обезьяну. Потом случается вирт — нерешительный, дурацкий, бедный с точки зрения лексики. Антон чувствует себя автором плохих эротических романов, а в середине еще и получает нагоняй и совет не бояться слова член, а заодно мошонок, анусов и тому подобных вещей; слово «анус» все равно раздражает, но это отходит на второй план, когда он читает во всех деталях, как и чем Арсений растягивает себя. Мысль о том, что у Арса, с его-то многолетним воздержанием, куплен целый ворох секс-игрушек, должна была быть очевидной — но Антон все равно удивляется, а потом еще и краснеет до кончиков ушей, когда получает фото — слава богу, не в процессе использования. Но фантазий об этом хватает, чтобы подрочить в ванной, а потом еще раз, перед сном, потому что иначе мозг так и не отключается. А теперь Арс сидит рядом — на законном месте между ним и Златой; Златка кладет голову на лежащую на подлокотнике руку, сопит, а сидящая через ряд Даша смотрит на них с теплой улыбкой. Если она и не знает, то точно догадывается об их отношениях; Антон, вопреки здравому смыслу, отвратительный шпион. Арсений говорит как-то, что не пошел бы с ним в разведку, но Антон и сам с собой не пошел бы — слишком он безнадежен. А учитывая, что его лицо трескается от счастья, когда Арсений просто появляется рядом, то все в принципе очень плохо. Он — хуманизация мема с собакой в горящем доме; благо, танцоры, даже старшая группа, вряд ли могут предположить нечто подобное — только Марина иногда ворчит, что у них слишком дружная дружеская дружба, и это вполне устраивает обоих. — Я, кажется, перестал бояться летать, — говорит Арс шепотом. По ту сторону иллюминатора сверкает молния — вдалеке, за тремя слоями облаков, только кончик высовывается, взрывается искрами — и исчезает. Антон на секунду смыкает пальцы на подлокотнике, но усилием воли заставляет себя расслабиться: он летал десятки раз, а пилот — наверняка не меньше нескольких сотен, а по миру ежедневно приземляется бесконечное количество самолетов. Объективно, больше поводов волноваться об Арсе, когда тот в очередной раз решает, что все не может быть так хорошо, и старательно ищет причины, почему все на самом деле плохо. — А ты боялся? Антон удивляется искренне: сколько раз они взлетали и приземлялись вместе, сколько обсуждали, даже планировали совместные путешествия — и никогда речь не заходила об этом. Да и Арсений всегда выглядел спокойным, разнеженным, как после горячей ванны, даже когда в полете из Архангельска их трясло на посадке, как шпроты в консервной банке; полупустой консервной банке, так что Антона мотало по креслу, а на коленях даже остались синяки. — Было дело. Когда я летел в первый раз, мы миллион часов кружили над Омском, и папа даже пошутил, что на поезде было бы быстрее. Три захода на посадку! — Если честно, в детстве я бы обрадовался. Дольше летать — кайф же. — Мы до сих пор так живем, не заметил? — улыбается Арс и поясняет, наткнувшись на недоуменный взгляд: — Тебе в кайф, а я от всего трясусь. — Как кролик. — А я тогда хитрый лис? — Антон едва сдерживает желание тыкнуть Арсения в нос, но вокруг все еще люди, полет не так долог, а лишние нежности точно вызовут вопросы. — Только я не буду вытаскивать тебя из норки. Захочешь — сам выйдешь. — Но хоть подождешь у входа? — Только свистни, — говорит Шаст, сильнее сжимая Арсово колено, — и я обязательно буду там. // Когда они заселяются в гостиницу «Санкт-Петербург», Антон думает, что это — награда за все прошлые их грехи. Мероприятие здесь серьезное — танцевальный конкурс на три головы выше провинциальных, со множеством номинаций, и занимает почти неделю; группам Арса нужно выступить всего пару раз, а остальное время они предоставлены сами себе. Арсений, правда, наверняка будет пропадать на тренировках, но ведь не круглосуточно, да и никто уже не удивляется, когда Антон сидит в углу зала, приглядывая за происходящим. Благо, в Питер собралось достаточно желающих родителей — на майских праздниках туда и так собирается половина страны. Антон рад, что почти все дети пристроены, но это не мешает ему ворчать, что в осенний Северодвинск почему-то не полетел никто. Зато у них есть город, который кажется целым миром, и панорамные окна в холле — настолько шикарные, что девчонки несутся выкладывать фото и сторис еще до официального заселения, только сдвигают в сторону чемоданы. Антон с траурным видом выслушивает извинения от девушки на ресепшн — мол, все номера будут в разных частях гостиницы, людей много, везде хаос; выслушивает — и крадется в Арсов номер на следующую ночь, и на следующую, и через одну. Однажды он, обессиленный, засыпает на диване, согнувшись едва ли не пополам, после — дремлет в широкой ванной, а еще через день Арсений все-таки предлагает ночевать вместе; номера все равно закрываются на магнитки, так что можно не ждать случайных гостей. Антон сопротивляется вяло, но серьезно переспрашивает, не стеснит ли Арсения его общество, и дважды уточняет, что он, если вдруг, может уйти обратно — и не обидеться на это. Но Арсений не выгоняет. — Златка сегодня уснула быстро, — невзначай замечает Арс, перебирая лежащие в шкафу вещи; они по обыкновению превращаются в неконтролируемый тряпичный ком. — Ты опять рассказывал ей про кролика? — А то, — фыркает Шаст, — это теперь наш любимый герой. Кролик уже успел повидать мир, подружиться с кротиком с соседней полянки и предотвратить маленькую мировую войну. Сегодня вот кролик учился новому и начал танцевать, представляешь? — Да что ты! — Арсений картинно вздыхает. — И как, получается? — Даже ушки не мешают. Антон не сдерживается — подходит ближе, почесывает Арсов затылок; не так часто удается увидеть его с непокрытой головой, и, когда шутки про головные уборы кончаются, остается только печаль — как ни крути, а Арсений не любит эту часть своего тела. Увы, не все в мире можно спасти или исцелить любовью — Антон понимает это, смиряется, но все равно печалится, когда видит очередную модную кепку или шапку с помпоном, чтобы были не так заметны очертания кончиков ушей. Наедине Арс не скрывается — подставляется под ласку, разве что не мурчит довольно, зато жмурится от удовольствия и едва не роняет съехавшие на нос очки. Антон чмокает его в нос, трется о щеку; у них не так много времени, чтобы тратить его зря, а Арсений в совместных поездках слишком часто занят — попробуй поймай его настроенным на нежности. Антон, конечно, понимает; он, кажется, смирился бы с любой сложностью, если бы только это давало шанс быть рядом с Арсением. — Не хочешь в душ вместе? — спрашивает Арс, обернувшись. — Уверен? — Я не могу закатить глаза сильнее. — Арсений запускает руку в одежного монстра, выуживает оттуда простенькое вафельное полотенце. — Я ценю, что ты заботишься, но я прямо уверен. Честное слово. Ну так что? Он облокачивается на Антонову грудь, и Шастуну остается только кивнуть; в конце концов, он ведь не дурак, отказываться от такого счастья. Он знает, что всегда есть возможность сказать «нет», но пока что времени, разделенного на двоих, так мало, а влюбленность так сильна, что говорить его не хочется совершенно. Антон кивает только, первым заходит в кабинку, пока Арсений топчется на пороге — не из смущения, а из соображений практичности; Арсова кожа нежнее, более чутко реагирует на перепады температур. Антон в шутку называет себя водным разведчиком — настраивает воду, прежде чем приоткрыть дверцу душевой кабины и подать Арсу ладонь; тот шагает величественно, будто не простой русский парень идет мыться, а по меньшей мере наследник британского престола дает королевскую клятву своему народу. Антон игнорирует намеки — это его жизненное кредо; если бы он был супергероем, то однозначно человеком-жирафом — доходит до него по сто лет. Хотя это не его проблема, а тех, кто не умеет говорить прямо; Антон такие приколы презирает и при любом удобном случае сообщает, что если он чего-то не понял — это вина тех, кто не смог выдать информацию без увиливаний. Серьезно ведь — раздражает, когда вместо простого человеческого «купи, пожалуйста, шоколадку» зачем-то присылают скриншот открытых вкладок, в пятнадцатой из которых — отзывы на новый «Альпен Гольд». С Арсением такой проблемы нет — он с первого раза присылает список возможных подарков на новый год с указанием цен, не стесняется попроситься в туалет посреди трассы и никогда не ест то, что не заказывал сам; в общем, знает, чего хочет от жизни, и активно этим пользуется. Тем непонятнее становится, когда Арсений невзначай поглаживает Антона по бедру и плавно шлепает по левой ягодице. Антон не то что делает вид, что не замечает — нет, это действительно проходит мимо него; кабинка маленькая, мало ли, как можно задеть друг друга, и вообще, у него отельный шампунь не выдавливается из тюбика — вот где проблема века. Арсений шлепает снова — на этот раз по лобку, чуть ниже пупка. Антон дергается — и молчит, потому что его реакции — его проблема, и лишний раз давить на Арса — это моральное уродство. Вроде как «эй, у меня встал, сделай что-нибудь», хотя никто никому ничего не должен. Когда Арсений прижимается к нему со спины, проходясь эрегированным членом по бедру и толкаясь вперед, Антон начинает что-то подозревать. — Арс, — зовет он, не оборачиваясь, — ты скажи словами, а? Не хочу сделать или не сделать что-то не то, а в нашей ситуации это ебать как легко. — Мы встречаемся полгода, что тут сложного? — Ага, а до этого ты говорил, что тобой много раз пользовались и пытались затащить в постель как трофей. — Сложно вести серьезные разговоры, когда чужой член елозит по бедру, кожа шлепает о кожу; Антон жмурится, подставляя лицо под струи воды, и искренне пытается сохранять здравый рассудок. — Я хочу, Арс, но только если ты хочешь и уверен, и давай лучше разберемся с этим на берегу, чем ты потом с хуем в жопе скажешь, что я тебя не так понял, а ты зассал отказать. — Ты прав, но это немного… ну, убивает романтику? — то ли утверждает, то ли спрашивает Арсений. — Как по мне, романтику убивает, когда не уверен, насилуешь ты человека или нет. Как тебе такое, Илон Маск? Антон поворачивается все-таки, касается своим лбом — чужого, и все это напоминает кадр либо из хорошей мелодрамы, либо из плохого порно; Арсов стояк трется ему об пах, и это было бы романтично, если бы только Арсений согласился четко и ясно. — Извини, если что, — говорит Антон громче, перекрикивая шум воды, — но ты всегда такой прямолинейный и строгий, что сейчас идет не так? Я думал, тебе сложнее промолчать, чем реально сказать, что думаешь. — Тридцатилетний девственник смущается от перспективы секса, вот это внезапность, — грустно смеется Арс. — Ну что ты, тебе давно уже не тридцать… — Иди в жопу. — Арсений закатывает глаза, и Антон не успевает даже пошутить про жопу и хождение в ту сторону, как Арс добавляет: — Да, я уверен и хочу заняться с тобой сексом. У нас для этого достаточная степень эмоциональной близости и, кажется, взаимное желание? Спрашивает — и смотрит нарочито снизу вверх, мол, есть же желание, правда? Антон смотрит, как мокнут Арсовы ушки под струями воды, как они складываются, ложась на макушку, что делает его вид еще более виноватым. Арсений чувствует будто — смущается, прячет взгляд, выглядит как живое воплощение девочек-нимфеток из порно — возьми все в свои руки и научи всему, что знаешь. Антон знает не то чтобы много — он вовсе не гуру секса, у него нет потаенных секретов и техник, которые нужно было бы передать под видом великой мудрости. У Антона есть затапливающая с головой любовь. Он целует Арсения рвано, даже чуть грубо, прикусывая нижнюю губу и спускаясь ниже — слизывает капли воды с шеи, чтобы через секунду там появились новые. Вода в Петербурге горькая, с медным привкусом, но Арсений затмевает все; он сам складывает руки над головой, то ли не зная, куда их деть, то ли в немом жесте подчинения, и Антон осторожно толкает его на стену кабинки; с той стороны наверняка открывается прекрасный вид на вдавленную в стекло спину и ягодицы. На них, правда, никто не смотрит — но наверняка слышит; стены в гостинице тонкие. Во всяком случае, Антон в своем номере запросто улавливает громкую соседскую болтовню и музыку, так что, когда они перетекают наконец в спальню, стараются говорить тише — и еще тише, разве что на жесты не переходят. Арсений смущенно укладывается на кровать — широкую, королевских почти размеров; темные ушки с кисточками ложатся на белоснежную подушку, и у Антона остаток сознания затуманивается. Если бы Шастун был роботом, его мир сократился бы до одного алгоритма — но не «ебаться» и даже не «трахать», а только «заниматься любовью». — Арс, — зовет он, укладываясь рядом, — знаешь, что? — Я тоже тебя люблю. — Ощущаю себя снеговиком в марте, — выпаливает Антон скорее от неожиданности; не то чтобы он не догадывался, но вот так в лоб получить признание — это у них, кажется, впервые. — Течешь как сука? — фыркает Арсений. — Плавлюсь от любви, дурак. Растекаюсь тут, видишь ли. — Становится почему-то жутко неловко, хотя, казалось бы, все точки невозврата давно уже пройдены. — Я тоже тебя люблю, Арс, — говорит серьезнее; любимое имя медом оседает на языке. Еще год назад, помнится, он стеснялся звать Арсения слишком часто — то тут дернет, то там, и окликов было в разы больше, чем вопросов, которые объективно следовало решить. А теперь Арс расстилается под ним, обвивает талию ногами, и можно хоть сотню раз назвать его по имени — Арс, Арс, Арс. Лаконично и красиво; красивее, чем почти все на свете. Он успевает еще подумать, как забавно устроено человеческое сознание: для него не было сюрпризом, что Арсений любит — это ощущалось в поступках, звучало между строк, даже в дурацком «что ты ел сегодня?» и «как дела, мелочь?». А стоило услышать именно эти слова — и сердце все равно заходится колокольным звоном, и хочется сделать что-то, чтобы выплеснуть напряжение. Они сейчас явно нарушают закон сохранения энергии: эмоций вырабатывается слишком много, и они пульсируют в теле мощными импульсами. Арсов член на ощупь горячий и гладкий; хочется пошутить про котенка сфинкса — ощущения примерно такие же, но Антон слишком боится разрушить атмосферу. Хотя куда ее рушить, когда Арсений сам по себе похож на пиздец — все пытается сдвинуть ноги, так что приходится прижать его бедро — своим, слегка шлепнуть и прошептать наконец: — Поздно уже стесняться. Получается все равно не строго — нежно настолько, что Арс, кажется, действительно расслабляется; даже подмахивает бедрами, толкаясь в кольцо пальцев, и говорит будто невзначай: — У меня в чемодане, кстати, смазка. — А… — Антон тушуется. — Ты планировал? Если честно, я про нее забыл. — Ты хорошо, что не забыл паспорт, — смеется Арс, но получается прерывисто и глухо: Антон ведет диалог, но так и водит ладонью по его члену, — а я подготовился, да. — Но большие объемы жидкостей нельзя… — Да, в ручную кладь, поэтому она в чемодане. Там, под тапочками косметичка, возьми, пожалуйста. — Но копаться в твоих вещах… Арсений дергается — и вдруг начинает смеяться. — Ты вроде хотел вставить член мне в жопу, так что и руки в чемодан вполне можешь запустить. Антон, быстрее. И это «быстрее» кажется таким отчаянным, что сомнения исчезают. Все ощущается как-то неловко, будто они живут в картонном мире, состоящем из фигурок «Лего» — зато они совпадают до последней детальки, так что, когда Антон ложится рядом, Арс сам елозит, трется о его ногу в немом нетерпении. Хочется пошутить про многолетнее воздержание — но Антон и сам вот-вот взорвется, как банка «Колы», в которую бахнули конфеты-шипучки. Он боится действовать слишком быстро — секс с девственником у него был, но тогда они оба были неопытными и неуклюжими; хотя Арсений не выглядит как глупый подросток — сам разливает смазку на член, со знанием дела тянется к Антонову паху и торопливо дрочит. В воздухе вьется тонкий запах чего-то карамельного, будто их окунули в мармеладную бочку, и Антон мысленно посылает все к черту: осторожность — хорошо, но до определенного уровня. Арсений — податливый, мягкий, как новомодный пластилин, из которого Златка дома радостно собирает тортики и пирожные. Пластилин нужно мять в пальцах, разогревая, а Арс и так горячий — ложится рядом, пышет приятным теплом. Оказывается, что оба их члена почти идеально ложатся в Арсову ладонь — Арсений катает их в пальцах, сжимая и надрачивая, и этого, конечно, слишком мало для того, чтобы подойти к оргазму, но эмоционально Антона размазывает и плющит, как под легкими наркотиками. Он давится воздухом и уже не может найти слова — зато толкает Арсения на спину, подминая под себя, и медленно, тягуче целует. — Только никаких засосов, — говорит Арс так же шепотом, — а то что мы детям скажем? — Да, старшие ебнутся, в попытках… — Антон едва не воет, когда на член снова ложится чужая ладонь. — …в попытках разгадать, кто тебя так. Прикольно посмотреть, конечно. — Вообще не прикольно! — А тебе еще и кепку свою дурацкую носить до конца поездки. — Почему это? — Как мило ты тормозишь, — смеется Антон в Арсову шею, прерываясь на поцелуи. — А как ты объяснишь народу, что потерял девственность в командировке? Будучи детским тренером? — Он задумывается. — Кстати, если мы сейчас тормознем, ушки же останутся? Это типа все не считается? — Если мы сейчас тормознем, я прибью тебя сам. Они не тормозят; кажется, остановиться сейчас — что постараться припарковаться за пять секунд, когда летишь на скорости под триста километров в час. Антон немного умирает, когда Арс сам раздвигает ноги, откидывает голову, сминая ушки затылком, и вводит в себя по очереди два пальца, демонстрируя, что готов. Антон умирает еще раз, когда Арс закатывает глаза и тянет уже его руку к своему паху, укладывает на член и недвусмысленно толкается вперед. Антон абсолютно уверен, что в нем не остается ничего живого, когда Арсений тащит его руку ниже, и он медленно проходится по заднице, не упуская случая шлепнуть, и помогает растягивать податливые мышцы. Арсений, строгий, бескомпромиссный, недоверчивый — теперь становится глиной в его руках, и это больше, чем Антон когда-либо рассчитывал получить. Он хочет войти в Арса нежно, лицом к лицу, чтобы целоваться в процессе, кусать друг друга за плечи, вылизывать впадинки в основании шеи. Даже водит членом меж ягодиц, и смазки настолько много, что все скользит и хлюпает; Антон запоздало думает про простыни, которые, вероятно, не отстираются, а потом Арсений улыбается — и думать не получается ни о чем. — Давай сзади? — спрашивает Арс еще тише, будто их подслушивают не то что с той стороны двери, а прямо из-под кровати. — Я… Я не могу смотреть в глаза. У Антона есть миллион аргументов — но он не использует ни один из них; к черту. Чей первый секс, того и правила — этой позиции он придерживается всю жизнь, и сейчас, когда они уже доходят до последней стадии, глупо подвергать сомнению чужие желания. Поэтому он молча наблюдает, как Арсений раскладывается, утыкаясь лицом в подушку, и совершенно бесстыдно выпячивает зад — парадокс на парадоксе. Арсовы ушки стоят, пушатся кисточки на самых кончиках; Антон тянется, почесывает между ними, прежде чем, качнувшись, подводит член к анусу и толкается внутрь буквально на миллиметр. Арсений насаживается сам — слишком, кажется, резко, не рассчитав силы, так что замирает после толчка, и Антон хочет уже спросить, все ли нормально. От мысли о том, что там, в подушке, Арс может прятать слезы, становится не по себе, но тот хрипло сообщает, что все хорошо, и сам тянется рукой к своему члену. Дрочить у Арсения не получается явно — ритм у них рваный, неровный, и Антону почти стыдно, что оргазм подступает слишком быстро. Почему слишком и для кого — он не знает, но, когда под пальцами лежат Арсовы бедра, а он сминает кожу, притягивает к себе, смачно шлепаясь яйцами, тело напрягается, вспыхивает и тлеет — как свеча, только не церковная, потому что от бога они отрекаются явно. С другой стороны, бог есть любовь — а любви у них в достатке. В том, как Арсений закидывает назад голову, скользит коленями по простыни, пытаясь насадиться глубже, и как Антон старательно думает о мертвых котятах, замедляет темп, чтобы просунуть руку под Арсов живот и рвано дрочить ему, покачиваясь всем телом. Он джентльмен — в вопросе оргазма пропускает другого вперед, хотя собственный организм бунтует, а пот сам собой катится по лицу и пропитывает челку. Антон облизывает губы, плюет в ладонь, когда смазка на воздухе высыхает, и надеется, что этого хватит — тянуться за бутыльком сейчас до неприличия долго. Арсений начинает выть — тихо, едва заметно, но так отчаянно, по-животному, что можно подумать, будто у него не только ушки, а сам он — большая кошка, которую гладят в нужных местах. Простынь киношно комкается в пальцах, Арс проезжает вперед, едва не падая из коленно-локтевой, и наконец кончает с тихим писком — будто звук проигрыша в компьютерной игре, хотя Антон думает, что они все-таки выиграли. Какого-то черта это взволновывает его так сильно, что последние предохранители слетают, и ему хватает двух толчков, чтобы кончить прямо в Арса — некрасиво, они так не договаривались, так что Антон морщится от накатившего вдруг стыда. Хотя Арсений не говорит ни слова против — только валится на кровать всем телом, выдыхая так шумно, будто не дышал в последние минут двадцать. — Пизда простыням, — комментирует Антон с нервным смешком и, наклонившись, чмокает Арсову поясницу. // — Ты не жалеешь? — спрашивает Антон, когда Арс, замешкавшись, отстает на половину шага и смотрит вдаль; по ту сторону реки виднеется Петропавловка. — О чем Сень Сергеевич должен жалеть? — спрашивает Злата, выныривая из-под Антоновой руки. Арсений качает головой; за последние дни этот вопрос оказывается в топе заданных за день вопросов. Антон вспоминает о нем в самые неожиданные моменты — за завтраком и после тренировки, и до тренировки, впрочем, тоже. В какой-то момент становится даже обидно: неужели у них не хватает доверия, чтобы с первого поверить друг другу? Но Антон поясняет, что можно быть сначала «за», а после — передумать, и это тоже нормально, и ему бы просто хотелось, чтобы Арс о своем опыте не жалел. — О том, что заняли второе место, — тут же находится Шаст и сам едва не спотыкается о неровную плитку, — старались же, обидно. — Антон! — Злата кажется возмущенной. — Это целое второе место, там было миллион команд, что ты говоришь такое? — Вот именно, — вклинивается Арсений, — что ты говоришь? Я не жалею, и очень рад, что мы сюда приехали, и что все получилось так, как получилось. Он улыбается Антону через девчачью голову — благо, Златка уже отвлекается на что-то другое, не следит пристально; хотя даже наивный детский взгляд то и дело цепляется за их отношения, сквозящую тут и там нежность — прятать бы лучше, да получается с трудом. Антон коротко показывает ему язык — всего на секунду; такой у них тайный знак — что-то между «я люблю тебя» и «все хорошо». Арсений поправляет козырек кепки — раздражающей, неудобной, совершенно уже ненужной, но снять ее пока страшно. Не сейчас, когда могут поползти слухи, мол, вот чем тренер занимается на работе; не сейчас, когда они с Антоном склеиваются, как переваренные пельмени, и не планируют друг друга отпускать. Даже гуляют вдвоем — не афишируя, конечно, и официально с ними есть Злата, но рядом с ней и без десятков любопытных взглядов — не страшно. — Что там Марина, так и ходит мимо тебя в трусах? — спрашивает Антон, пока Златка отбегает, увлеченно скачет по нарисованным кем-то классикам. — Слушай, ты не поверишь. Кажется, она запала на парня из Северодвинска, того, из Питерской команды, и они как раз назначили встречу где-то в центре. Так что трусы достаются не мне. — Ну слава богу. — Антон усмехается; Арс не думает даже, что он может ревновать всерьез, так что зеркалит улыбку и идет дальше. — Не хочу говорить ничего плохого… — И не нужно. — Реально, у всех бывают влюбленности в чьи-то дэдди-вайбы. Арсений замахивается — и Антон убегает вперед, догоняет Злату и почти пропахивает носом асфальт; Арс смеется, делает вид, что снимает кепку и кидает следом — но это пока рано. Парадокс в том, что здесь он вполне мог бы погулять с непокрытой головой, но одна случайная встреча — и картинка в чьей-то голове сложится так хорошо, что лучше не рисковать. Иногда он думает, что даже скучает по ушкам; кожа от их отсутствия поначалу зудит, и Антон говорит, что это нормально. Пустота над головой ощущается как дырка от вырванного зуба — вроде так было нужно, но непривычно, и постоянно хочется что-то пощупать, погладить и проверить, а как оно там. Непривычно. Странно. Столько лет Арсений идентифицировал себя через эти уши, что теперь, когда они исчезают, — причем только утром, когда они с Антоном по-нищенски просыпаются в одной постели, — он ощущает себя голым и беззащитным. Но это, конечно, все еще хорошо. — Анто-о-о-о-он! — кричит Златка, спустившаяся уже к воде, и тот спешит следом. — А Сень Сергеевич приедет летом к нам в деревню? Антон не говорит ни слова — садится рядом с девчонкой, машинально поправляя край многослойной цветастой юбки, и растерянно оглядывается, будто извиняясь за сестру. — Он говорил, что постарается! — добивает Злата, и Шаст смеется. — Так у вас уже от меня какие-то секреты? — Ты просто меньше на меня давишь, — говорит Арс, толкает Антона в плечо, — но я вроде как реально планировал постараться. Отпуск подбить, там все равно все разъедутся. Если ты, конечно, не против. Антон не отвечает; жмурится подставляя лицо бледному еще майскому солнцу, и можно только предположить, о чем он сейчас думает. Арсению кажется, что мысли их если не сходятся, то как минимум пересекаются — они ведь все это обсуждали, валяясь в одном из номеров до глубокой ночи. И про сомнения, и что все может не выгореть, и что отношения у них нестандартные, а значит, нужно держать их в секрете, подальше от любопытных носов. Арсений знает про риски, про возможность ошибиться, и что все в мире может закончиться. Но сейчас Антон переплетает Златкины колоски, съехавшие на бок, держит резиночки в зубах, а Злата дергается, несмотря на замечания, и напевает себе под нос песню из «Зверополиса» — и Арсений ощущает себя всесильным.