он озаглавил: "невинность: вопрос"

Я разглядывала движенья, жесты, ловила взгляды, вслушивалась в разговоры. Удивительно, я многое подмечала, но никогда не умела составить о человеке мнения. События сходились в моей голове, но только как события, не влияя на мое восприятие, причастных к этим событиям, людей. Не утверждая их в моей памяти. Иногда, ожидая ванны, сидя перед зеркалом, лежа в постели, я безрезультатно пыталась вспомнить характеры людей, с которыми давеча виделась и говорила. Да и сейчас, смотря на них, мне ничего не приходит на ум. Будто мне недостает глубины, чтобы что-то осознать. И все же, вопреки всему этому, я людей чувствую! Я чувствую, какая формальная фраза будет сказана, какой взор брошен, какой неловкий жест будет сделан. Я даже знаю, что введет кого-то в смятение или вынудит солгать. Этот талант вполне мог бы быть мне на руку, веди я какую-то игру, но в игры я не играю, а спасаюсь от скуки не менее скучным средством: выучиваю людей. Мимо меня прошел молодой мужчина лет так 25, впрочем, я сейчас так говорю, потому что уже знаю, что ему 25 лет, а звать его Григорием Печориным. Он окинул меня взглядом; я была хороша: по лучшему вкусу нынче одевались только мы с княжной Лиговской, с которой я состояла в дружбе, и с которой мы вместе с княгиней прибыли из Москвы; он подарил мне улыбку. Я вернула ее в ответ. На нем был черный сюртук петербургского покроя с офицерскими погонами, красными подкладкой и воротником. Перчатки ослепительной белизны обтягивали его аккуратные кисти. Из-за темных усов и бровей он казался брюнетом, но стоя сбоку или со спины, можно было обнаружить светлые волнистые волосы, выбивающиеся из-под фуражки. Кто-то окликнул его по фамилии. Это был Грушницкий. Об этом Грушницком мне ничего не было известно, кроме его фамилии и того, что он здесь где-то с неделю. Носит он солдатскую шинель, а одной рукой опирается на костыль: что-то с ногой. Они приятельски обнялись и завели о чем-то разговор, о чем, я не слышала, но продолжала наблюдать, потому что Печорин был тогда для меня человек совершенно незнакомый и неизвестный. В этот раз мне удалось только вновь убедиться, что Грушницкий влюблен в Мэри, в княжну, как, впрочем, все здешние мужчины, за исключением тех, кто влюблен в меня. Зато в этот же день я сделала одно предположение, возбудившее во мне предчувствие комедии: Печорин казался безразличным, но и открыто, даже дерзко, и втихую смотрел он на Мэри. Это его выдавало. На этом было все. Далее скука одолела меня на добрые пять дней.