он озаглавил: "невинность: вопрос"

Что случилось на пятый день: В тот день, 16 мая, я, как и во все предыдущие дни здесь, в Пятигорске, вышла с княгиней и княжной Лиговскими, с которыми проживала в одном доме, на прогулку до колодца, чтобы выпить стаканчик-другой кислосерной воды, прописанной нам доктором Вернером. До этого Печорин даже не пытался познакомиться с Мэри, за что та его почти ненавидела. Случилась еще какая-то история с ковром, драматических последствий которой я стала свидетельницей. Все это было многообещающе, но в иные дни он отвлекал от нее всех обожателей, а я, по долгу дружбы, была вынуждена разделять общество княгини и княжны. Человек, на которого я возлагала надежду по спасению меня от скуки, обрек меня на еще большую. В тот день я гуляла дольше обычного, Мэри и ее мать меня уже покинули. В надежде найти Веру, я пошла по виноградной алее, ведущей в грот. Вера приехала недавно и была связана с княгиней какими-то родственными узами. Приехала она с семьей: мужем и сыном. Все вместе они также жили с нами. Я не умею описывать людей, скажу просто: Вера мне нравилась. Надо еще сказать, что я ее и нашла, подойдя почти к самому гроту. И нашла в компании Печорина. Они о чем-то вели беседу, Печорин держал ее за руку. Это была очень интимная сцена, наполненная почти любовью, по крайней мере, нежным трепетом. На глазах Веры блестели слезы. Да она его любила! А разговор все продолжался, но внезапно их лица приблизились — и губы слились в жарком поцелуе. В ту же самую минуту знаки внимания, оказываемые Печориным Мэри, которые я имела особенность списывать на влюбленность, показались мне дешевым фарсом. Там не было ни этой страсти, ни пыла, разве что, дух соперничества. Я возвращалась в смятении. Ох, как же я хотела, чтобы он меня любил! В пять часов пополудни мы с Мэри, переодетые в амазонки, присоединились к кавалькаде, едущей в немецкую колонию на пикник. Я ехала впереди, мой кавалер где-то отстал; сразу позади меня ехали Мэри с Грушницким. Как он ей еще не наскучил? Однако ж, ехала я в рассеянности, думая о Печорине, как вдруг княжна выкрикнула на французском: — боже мой, черкес! Я подняла глаза и не успела испугаться, как узнала под белым бешметом и темно-бурой черкеской самого Печорина. Но мое рассеянное спокойствие не подействовало на моего коня: он встал на дыбы и помчался. Шляпка слетела с моей головы еще в первое мгновение, а я, так слабо держась до этого за поводья, рисковала последовать за ней. Тем более, что сидела я в дамском седле совершенно неумело. Ветер дул мне в лицо, заколки повыпадали из волос. С зажмуренными глазами я вернула поводья в руки и натянула; Печорин, нагнавший меня, дернул их с особой силой, лошадь резко встала, а я чуть не повалилась на земель, в последнюю секунду опершись о колено Печорина. Это было непристойно. Я оттолкнулась от его ноги, крепко взялась за поводья и вернула себя в седло. Я посмотрела в смеющиеся глаза Печорина и мне самой стало весело. Волосы поспадали на лицо, щеки наверняка раскраснелись — нет, так ехать на пикник было нельзя. К тому же, что шляпка моя валялась в двадцати ярдах в пыли и грязи. Без нее в мае, пускай и в этот час, можно было получить загар или веснушки. Нет, так только возвращаться в Пятигорск. В Пятигорск я и вернулась, но, как ни странно, в сопровождении не моего кавалера, а Печорина. Как же мое сердце волновалось от этого! Он держал повод моей лошади и, как помню, извинялся: — мадам, моя лошадь помешала вам попасть на пикник, простите. Я отвечала: — а моя помешала вам произвести впечатление и умчаться в закат. — разве я не произвел впечатления? Я пожала плечами. Смущение делает меня немногословной. Однако, он был прав, впечатление он произвел. В особенности, на Мэри. Она нашла, что это неслыханная дерзость и чуть ли не оскорбление, правда, Грушницкий поспешил ее в этом разуверить в тот же вечер. Теперь он у нас слишком часто бывал. Зато вот Печорина, казалось, мне теперь было не видать. Но это было к лучшему: не произошло того, что я ему пророчила с Мэри. И вновь затишье на неделю! Или, лучше сказать, фора на семь дней?