Вечный поцелуй и моё сердце едва не разорвалось

Арсений — Арс, нам нужно поговорить, — сказал папа, когда мы обедали в ресторане с видом на пляж. — Вы собираетесь разводиться? Лицо папы побледнело. — Боже, нет, Арс, — заверил он меня быстро и взял маму за руку, чтобы подчеркнуть это. Мама улыбнулась мне, но я видел, что в ее глазах стоят слезы. — Тогда что? — спросил я. Мой папа медленно откинулся на стуле. — Твоя мама расстроена моей работой, не мной. — Я был в замешательстве, пока он не добавил: — Меня отправляют назад в Берлин, Арс. У компании возникли проблемы там, и меня отправляют, чтобы устранить их. — Надолго? — спросил я. — Когда ты вернешься? Мой папа провел рукой по своим густым, коротким волосам, так же как делал я. — Вот в чем загвоздка, — сказал он осторожно. — Это может занять годы. Или месяцы. — Он вздохнул. — Реалистично будет сказать — от одного до трех лет. Мои глаза расширились. — Ты оставишь нас в Санкт-Петербурге на такой большой срок? Мама вытянула руку и накрыла ею мою. Я уставился на нее безэмоционально. Затем истинные последствия того, что сказал папа, начали просачиваться в мой мозг. — Нет, — сказал я себе под нос, зная, что он не сделает этого со мной. Не может сделать этого. Я поднял голову. Чувство вины было написано на их лицах. Я знал, что это была правда. Сейчас я все понял. Почему мы приехали на пляж. Почему он хотел, чтобы мы были одни. Почему он отказал в компании Антона. Мое сердце бешено колотилось, когда я беспокойно перебирал руками на столе. Мой разум обдумывал все… они бы не… он бы не… я не смогу! — Нет, — выплюнул я громко, привлекая взгляды с ближайших столиков. — Я не поеду. Я не оставлю его. В поисках поддержки, я повернулся к маме, но она опустила голову. Я отдернул свою руку от ее. — Мама? — молил я, но она медленно покачала головой. — Мы семья, Арс. Мы не можем расстаться на такой большой срок. Мы должны поехать все вместе. — Нет! — в этот раз я закричал, отталкивая свой стул от стола. Я встал на ноги, мои кулаки сжались по бокам. — Я не оставлю его! Вы не заставите меня! Это наш дом. Здесь! Я не хочу возвращаться в Германию. — Арс, — сказал папа примирительно, вставая из-за стола и протягивая мне руку. Но я не мог находиться так близко к нему. Развернувшись на пятках, я выбежал из ресторана, так быстро как мог, и направился на пляж. Солнце исчезло за густыми облаками, в результате чего холодный ветер поднимал песок. Я продолжал бежать, направляясь к дюнам, грубый песок ударял мне в лицо. Когда я бежал, то пытался бороться со злостью, которая закипала внутри меня. Как они могли сделать это со мной? Они знали, как я сильно нуждался в Тоше. Я трясся от злости, когда взбирался на самую высокую дюну и опускался, чтобы сесть на пике. Я лег на спину и уставился в серое небо, представляя жизнь в Берлине без него. Меня затошнило. Затошнило только от мысли, что его не будет рядом со мной, я не смогу держать его за руку, целовать его губы… Я едва мог дышать. Мой разум усиленно работал, обдумывая идеи, которые помогут мне остаться. Я обдумывал каждую возможность, но знал своего отца. Когда он решил что-то, ничего не могло изменить его мнения. Взгляд на его лице ясно дал мне понять, что не было иного выхода. Они забирали меня от моего мальчика, от моей души. И я не мог сделать ни одной гребаной вещи, чтобы изменить это. Я слышал, как кто-то забрался на дюну позади меня, и знал, что это был мой папа. Он сел рядом со мной. Я отвернулся, уставившись на океан. Я не хотел признавать его присутствия. Мы сидели в тишине, пока я, наконец, не нарушил ее и спросил. — Когда мы уезжаем? Я ощущал, что папа застыл рядом со мной, вынуждая меня посмотреть в его сторону. Он уже смотрел мне в лицо, в его взгляде было сочувствие. Мой желудок ухнул дальше. — Когда? — выдавил я. Папа опустил голову. — Завтра. Все затихло. — Что? — шокировано прошептал я. — Как это возможно? — Мы с мамой узнали около месяца назад. Мы решили не говорить тебе до последней минуты, потому что знали, как ты воспримешь это. Я нужен им в офисе в понедельник, Арс. Мы уладили все с твоей школой, переводом твоих оценок. Твой дядя готовит наш дом в Берлине к нашему возвращению. Моя компания наняла грузчиков, которые упакуют все в доме и перевезут наши вещи. Они отправятся завтра сразу после нашего отъезда. Я сердито зыркнул на папу. В первый раз в своей жизни я ненавидел его. Я стиснул зубы и отвернулся. Меня тошнило от всей той злости, что бурлила в моих венах. — Арсений, — папа сказал тихо, положив руку мне на плечо. Я сбросил его руку. — Нет, — зашипел я. — Не смей прикасаться ко мне или говорить со мной снова, — выплюнул я, отвернув голову. — Я никогда не прощу тебя, — заверил я. — Я никогда не прощу тебя за то, что увез меня от него. — Арс, я понимаю… — он пытался сказать, но я перебил его. — Ты не понимаешь. Ты понятия не имеешь, что я чувствую, что Антон значит для меня. Никакого гребаного понятия. Потому что если бы понимал, то не забирал бы меня от него. Ты бы сказал компании, что не можешь переехать. Что мы должны остаться. Папа вздохнул. — Арс, я организатор производства, я должен ехать туда, где нужен, и прямо сейчас — это Берлин. Я ничего не сказал. Мне было плевать, что он был долбаным организатором производства, какой-то разваливающейся компании. Я был взбешен, что он сказал мне только сейчас. Я был взбешен тем, что мы уезжаем и точка. Когда я не заговорил, папа сказал: — Я соберу наши вещи, сынок. Будь в машине через пять минут. Я хочу, чтобы сегодняшний день ты провел с Антоном. Я хочу дать тебе, по крайней мере, это время. Горячие слезы стояли в глазах. Я отвернул голову, чтобы он не видел их. Я был так зол, так зол, что не мог остановить гребаные слезы. Я никогда не плакал, когда мне было грустно, только когда был зол. И прямо сейчас я был так взбешен, что едва мог дышать. — Это не навсегда, Арс. Через пару лет мы вернемся. Я обещаю. Моя работа и вся наша жизнь здесь, в Санкт-Петербурге. Но я должен ехать туда, где нужен компании, — сказал папа. — В Германии не так плохо, это наша родина. Я знаю, что твоя мама будет счастлива снова находиться рядом со своей семьей. Я думал, что ты, может, тоже. Я не ответил. Потому что несколько лет вдали от Тоши были целой жизнью. Мне было плевать на свою семью. Я был потерян, смотря за наплывами волн, и ждал так долго, как мог, прежде чем встал на ноги и направился к машине. Я хотел добраться до Антона, но в то же самое время, не знал, как сказать ему, что уезжаю. Я не мог вынести мысль, что разобью его сердце. Сработал гудок машины, и я побежал к нему, где меня ждала семья. Мама пыталась улыбнуться, но я проигнорировал ее и скользнул на заднее сиденье. Когда мы отъехали от побережья, я уставился в окно. Почувствовав руку на своей, я повернулся и увидел, что Артём вцепился в рукав моей футболки. Его голова наклонилась в сторону. Я взъерошил его непослушные волосы. Артём рассмеялся, но его улыбка увяла, и он продолжал смотреть в моем направлении всю дорогу до дома. Я находил это ироничным, как мой младший брат, казалось, понимал, как сильно мне больно, и делал это лучше моих родителей. Поездка, казалось, длилась вечность. Когда мы подъехали на подъездную дорожку, я практически выпрыгнул из машины и побежал к дому Шастунов. Я постучал в переднюю дверь. Миссис Шастун ответила через несколько секунд. Минуту она смотрела в мое лицо, я видел сочувствие в ее взгляде. Она посмотрела через двор на моих маму и папу, что выходили из машины, и слабо помахала им. Она тоже знала. — Антон здесь? — смог выдавить из себя я, выталкивая слова из сжатого горла. Майя притянула меня в объятия. — Он в вишневой роще, милый. Он провел там весь день, читая. — Она поцеловала меня в макушку. — Мне жаль, Арс. Сердце моего сына разобьется, когда ты уедешь. Ты — вся его жизнь. А он — моя жизнь, хотел я добавить, но не мог вымолвить ни слова. Майя отпустила меня, я попятился назад, спрыгнул с крыльца и бежал всю дорогу до рощи. Я был там через три минуты и сразу же заметил Антона под нашим любимым вишневым деревом. Я остановился, не попадаясь на глаза, и наблюдал, как он читал свою книгу, а его фиолетовые наушники были на голове. Ветки, отяжелевшие от розовых вишневых лепестков, накренились вокруг него как защитный щит, отгораживая его от яркого солнца. На нем были надеты белые шорты, белая футболка, а на голове был прицеплен цветок вишни. Я чувствовал себя как во сне. Мое сердце сжалось. Я видел Тошу каждый день с того времени, как мне исполнилось шесть. Спал рядом с ним почти каждую ночь с двенадцати лет. Целовал его каждый день с восьми лет, и любил его всей душой так много дней, что сбился со счета. Я понятия не имел, как прожить и дня без него. Как дышать без него. Как будто почувствовав мое присутствие, он оторвался от страниц своей книги. Когда я ступил на траву, он одарил меня своей самой широкой улыбкой. Это была улыбка, предназначенная только мне. Я пытался улыбнуться в ответ, но не мог. Я шел по опавшим вишневым цветочкам, дорожка была так завалена их лепестками, что выглядела как бело-розовая лужа под моими ногами. Чем ближе я подходил, тем быстрее увядала улыбка Антона. Я не мог ничего скрыть от него. Он знал меня так же, как я знал самого себя. Он видел, что я расстроен. Я говорил ему прежде, что во мне не было загадочности. Ни для него. Он был единственным человеком, который знал меня вдоль и поперек. Тоша замер, сдвинувшись только, чтобы снять наушники с головы. Он положил книгу рядом с собой на землю, обернул руки вокруг согнутых ног и просто ждал. Сглотнув, я упал на колени перед ним, и, пораженно, моя голова упала вперед. Я боролся с тяжестью в груди. В конце концов, поднял голову. Взгляд Антона был настороженный, как будто он знал, что бы ни вылетело из моего рта, это изменит все. Изменит нас. Изменит наши жизни. Приведет к краху нашего мира. — Мы уезжаем, — наконец, смог выдохнуть я. Я видел, как его лицо побледнело. Отведя взгляд, мне удалось сделать еще один короткий вдох, и я добавил: — Завтра, Herzblatt. Возвращаемся в Берлин. Папа отрывает меня от тебя. Он даже не пытался остаться. — Нет, — прошептал он в ответ. Он наклонился вперед. — Мы можем что-нибудь сделать? — дыхание Тоши ускорилось. — Может, ты можешь остаться с нами? Переехать к нам? Мы можем что-нибудь придумать. Мы можем… — Нет, — перебил его я.— Ты знаешь, что мой папа не позволит это. Они знали об этом неделями, они уже договорились о моем переводе из школы. Родители не сказали мне, потому что знали, как я отреагирую. Я должен уехать, Herzblatt. У меня нет выбора. Мне придется. Я уставился на одинокий вишневый цветок, когда он оторвался от низко висящей ветки. Он как перышко опустился на землю. Я знал, что с этого момента, когда увижу вишневое дерево, буду думать о нём. Он проводил все свое время здесь в роще со мной рядом. Это было одно из самых любимых его мест. Я зажмурил глаза, представляя его совершенно одного в этой роще завтра — никто не будет отправляться на поиски приключений с ним, никто не услышит его смех… никто не подарит ему поцелуй для банки, от которого сердце почти взорвется. Чувствуя, как мою грудь пронзает острая боль, я повернулся к Антону, и мое сердце разбилось надвое. Он все еще не сдвинулся со своего места под деревом, а по лицу тихо текли дорожки соленых слез, его маленькие ручки были сжаты в кулачки и лежали на дрожащих коленях. — Herzblatt, — прохрипел я, наконец, выпуская свою боль на свободу. Я бросился к нему и сгреб в объятия. Тоша растворился во мне, плача у меня на груди. Я закрыл глаза, чувствуя каждую частичку его боли. Это боль была и моей. Мы на какое-то время замерли в такой позе, пока, наконец, Тоша не поднял голову и прижал свою дрожащую ладонь к моей щеке. — Арс, — сказал он, его голос надломился, — что… что я буду делать без тебя? Я покачал головой, без слов говоря ему, что не знаю. Я не мог говорить, мои слова были заперты в сжавшемся горле. Тоша уткнулся в мою грудь, его руки как тиски сжались вокруг моей талии. Часы пролетали, а мы все молчали. Солнце опускалось, оставляя позади себя желтовато-красное небо. Вскоре появились звезды и луна, яркая и полная. Холодный ветер поднимался в роще, из-за чего лепестки вихрем носились вокруг нас. Когда я почувствовал, что Антон начал дрожать в моих руках, я знал, что пришло время уходить. Поднимая руки, я провел пальцами по густым волосам Антона и прошептал: — Herzblatt, мы должны уходить. Он только схватил меня сильнее в ответ. — Тош? — я снова попытался. — Я не хочу уходить, — сказал он почти неслышно, его сладкий голосок сейчас был хриплым. Я опустил голову, когда он поднял свою и его зеленые глаза вперились в мои. — Если мы покинем рощу, это будет означать, что почти пришло время и тебе покинуть меня. Я провел тыльной стороной руки по его красным щекам. Они были холодными на ощупь. — Никаких прощаний, помнишь? — напомнил я ему. — Ты всегда говорил, что нет такого явления, как прощание. Потому что мы всегда можем увидеть друг друга в наших снах. Как с твоей бабушкой. — Слезы потекли из глаз Тоши, я стер капли подушечкой большого пальца. — И ты замерз, — сказал я тихо. — Уже правда поздно, мне нужно отвести тебя домой, чтобы у тебя не было проблем из-за того, что пропустил комендантский час. Слабая, вынужденная улыбка появилась на губах Антона. — Я думал, что настоящие мужчины любят нарушать правила? Я слегка рассмеялся и прижал лоб к его. Оставил два нежных поцелуя в уголках губ и ответил: — Я провожу тебя до двери, и как только твои родители уснут, я заберусь в твою спальню на еще одну ночь. Это похоже на нарушение правил? Достаточно для храбреца? Антон хихикнул. — Да, — ответил он, убирая прядь моих волос с глаз. — Ты единственный мужчина, который будет мне когда-либо нужен. Взяв его за руки, я поцеловал кончики пальцев и встал. Я помог ему подняться на ноги и притянул к своей груди. Обнимая, я прижал его ближе. Его сладкий запах заполнил мой нос. Я поклялся запомнить, как именно он ощущался в этот момент. Ветер усиливался. Я разомкнул наши объятия и взял Антона за руку. В тишине, мы начали идти по усыпанной цветами дорожке. Антон оперся головой на мою руку, немного запрокинув ее назад, чтобы взглянуть на ночное небо. Я поцеловал его в макушку и услышал, как он тяжело вздохнул. — Ты когда-нибудь замечал, насколько темное небо над рощей? Оно темнее, чем в любом месте в городе. Оно выглядит черным как смоль, но с яркой луной и мерцающими звездами. В сравнении с розовыми вишневыми деревьями, оно выглядит как из сна, — я запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо, и уголок моего рта дернулся в усмешке. Он была прав. Оно выглядело почти невероятно. — Только ты замечаешь что-то подобное, — сказал я, когда снова опустил голову. — Ты всегда видишь мир не так, как другие. Это одна из черт, что я люблю в тебе. Искатель приключений, которого я встретил, когда мне было шесть. Хватка Тоши на моей руке усилилась. — Моя бабушка всегда говорила, что небеса выглядят так, как ты хочешь. — Из-за печали в его голосе у меня перехватило дыхание. Он вздохнул. — Любимое место бабушки было под нашим вишневым деревом. Когда я сижу там и смотрю на ряды деревьев, затем поднимаю голову на черное как смоль небо, я иногда задумываюсь, сидит ли она под тем же деревом на небесах, глядя вдоль вишневых деревьев, как мы, на черное небо. — Я уверен, что так и есть. И она улыбается, глядя на тебя, как и обещала. Антон вытянул руку и взял яркий розовый цветок. Он приподнял руку перед собой, уставившись на цветок в своей ладони. — Бабушка всегда говорила, что лучшее в жизни умирает быстро, как вишневые цветки. Потому что нечто такое прекрасное не может длиться вечно и не должно. Оно живет краткий миг, чтобы напомнить нам, как драгоценна жизнь, прежде чем угасает также быстро как появилось. Она говорила, что своей краткой жизнью, это учит нас большему, чем то, что находится рядом всегда. Мое горло начало сжиматься от боли в его голосе. Он поднял голову. — Потому что ничто такое идеальное не может жить вечно. Как, например, падающие звезды. Мы видим обычные звезды над собой каждую ночь. Большинство людей принимают их как должное, даже забывают, что они есть. Но если человек видит падающую звезду, он запоминает этот момент навсегда, он даже загадывает на нее желание. Он сделал глубокий вдох. — Они пролетают так быстро, что люди наслаждаются кратким мгновением, что они были с нами. Я чувствовал, что слезы упали на наши соединенные руки. Я был в замешательстве, неуверенный, почему он говорил о таких грустных вещах. — Потому что чему-то настолько идеальному и особенному суждено исчезнуть. Это развеется на ветру. — Тоша приподнял вишневый цветок, что все еще был в его руке. — Как этот цветок. — Он бросил его, и порыв ветра унес цветок. Сильный поток воздуха понес его к небу, все выше и выше над деревьями. Он исчез с нашего поля зрения. — Тош… — я начал говорить, но он перебил меня. — Может, мы как вишневые цветки, Арс. Как падающие звезды. Мы так молоды, а любили так сильно и так ярко, что, может быть, должны просто исчезнуть. — Он показал на рощу позади нас. — Слишком сильная красота — быстрая смерть. Наша любовь жила достаточно долго, чтобы вынести урок. Показать нам, на какую любовь мы способны. Мое сердце ухнуло в желудок. Я повернул Антона лицом к себе. Опустошенный взгляд на его красивом лице резал меня на месте. — Послушай меня, — сказал я, чувствуя панику. Обхватив лицо Тоши руками, я пообещал: — Я вернусь к тебе. Переезд в Берлин не навсегда. Мы будем болтать каждый день, переписываться. Мы все еще будем Арсением и Антоном. Двумя половинками одного сердца Ничто не разрушит это. Ты всегда будешь моим, всегда будешь владеть половинкой моей души. Это не конец. Он шмыгнул носом и сморгнул слезы. Мой пульс ускорился от страха, что он решит отказаться от нас. Потому что мне бы это не пришло в голову. Между нами еще ничего не кончено. Я сделал шаг ближе. — Между нами ничего не кончено, — сказал я яростно. — Навеки, Herzblatt. Навечно и навсегда. Ничего не закончится. Ты не можешь думать о таком. Не о нас. Антон встал на цыпочки и отразил мою позу, обхватив своими руками мое лицо. — Ты обещаешь мне, Арс? Потому что ты должен подарить мне еще сотни поцелуев. — Его голос был робким и застенчивым… и в нем проскальзывал страх. Я рассмеялся, чувствуя, как страх рассеивается из моего тела, и облегчение занимает его место. — Обещаю. Я подарю тебе больше тысячи. Я подарю тебе две или три, или даже четыре. Радостная улыбка Антона успокоила меня. Я целовал его медленно и нежно, держа его так близко, как мог. Когда мы отстранились, глаза Антона распахнулись, и он произнес: — Поцелуй номер триста пятьдесят четыре. С моим Арсом в вишневой роще… и мое сердце почти взорвалось. Затем Тоша пообещал: — Все мои поцелуи твои. Никто не сможет прикоснуться к этим губам, кроме тебя. Я коснулся его губ своими еще один раз и повторил его слова. — Все мои поцелуи твои. Никто не сможет прикоснуться к этим губам, кроме тебя. Я взял его за руку и повел к нашим домам. Свет в моем доме еще горел. Когда мы подошли к подъездной дорожке дома Антона, я наклонился и поцеловал его в кончик носа. Перемещая рот к его уху, я прошептал: — Дай мне час, и я приду к тебе. — Ладно, — прошептал Тоша в ответ. Затем я подпрыгнул, когда он нежно положил ладонь на мою грудь. Антон сделал шаг ближе. Серьезное выражение на его лице заставило меня нервничать. Он уставился на свою руку, затем медленно провел пальцами по моей груди и вниз к моему животу. — Herzblatt? — спросил я, неуверенный, что происходит. Не говоря ни слова, он убрал свою руку и пошёл к двери. Я ждал, что он обернется и объяснит, но он не сделал этого. Он прошел через открытую дверь, оставляя меня прикованным к месту на подъездной дорожке. Я все еще мог ощущать тепло от его руки на своей груди. Когда свет на кухне Шастунов включился, я повернул к своему дому. Как только я дошел до двери, я заметил гору коробок в коридоре. Они, вероятно, собрали вещи и прятали их от меня. Проходя мимо них, я заметил маму с папой в гостиной. Папа позвал меня по имени, но я не откликнулся. Я вошел в свою комнату, а он остановился позади меня. Я двинулся к тумбочке и начал собирать все, что хотел взять с собой, особенно наше с Антоном фото в рамке, которое я сделал прошлым вечером. Когда я рассматривал фотографию, мой желудок сжался от боли. Если это было возможно, я уже скучал по нему. Скучал по дому. Скучал по своему мальчику. Чувствуя, что папа все еще стоит позади меня, я сказал тихо: — Я ненавижу тебя за то, что делаешь это со мной. Я заметил, что он сделал резкий вдох. Развернулся, и увидел, что мама стоит рядом с ним. Шок отпечатался в выражении ее лица, как и у папы. Я никогда так плохо к ним не относился. Я любил своих родителей. И никогда не понимал, как подростки могут не любить их. Но теперь я понимал. Я ненавидел их. Никогда прежде я не чувствовал такой ненависти к кому-либо. — Арс… — начала мама, но я сделал шаг вперед и перебил ее. — Я никогда не прощу вас за то, что сделали это со мной. Я так сильно ненавижу вас обоих прямо сейчас, что не могу даже стоять рядом с вами. Я был удивлен резкостью своего голоса. Он был хриплым, наполненным злостью, что нарастала во мне. Злостью, которую я даже не думал, что можно чувствовать. Знаю, что для большинства людей я казался угрюмым, замкнутым, но на самом деле я редко злился. Сейчас мне казалось, что я создан из нее. Только ненависть бежал по моим венам. Ярость. Глаза мамы были переполнены слезами, но первый раз в жизни мне было все равно. Я хотел, чтобы они чувствовали себя так же плохо, как и я сейчас. — Арс… — сказал папа, но я повернулся к нему спиной. — Во сколько мы уезжаем? — рявкнул я, прерывая то, что он хотел сказать. — Мы уезжаем в семь утра, — проинформировал он меня тихо. Я закрыл глаза. У меня оставалось только несколько часов. Через восемь часов я оставлю его позади. Оставлю все позади кроме этой ярости. Уверен, она будет путешествовать со мной. — Это не навсегда, Арс. Тебе станет легче. Ты встретишь кого-то еще. Ты будешь двигаться дальше… — Нет! — взревел я, повернулся и бросил лампу с моей тумбочки через всю комнату. Стеклянная колба разрушилась при ударе. Я тяжело дышал, сердце быстро билось в груди, когда я сердито смотрел на своего папу. — Не смей больше говорить ничего подобного! Я не буду двигаться дальше без Антона. Я люблю его! Ты понимаешь это? Он мое все, а ты отрываешь нас друг от друга. — Я заметил, как его лицо побледнело. Я сделал шаг вперед. Мои руки дрожали. — У меня нет выбора, я должен поехать с вами и понимаю это. Мне только пятнадцать. И я не настолько глуп, чтобы верить, что могу остаться здесь один. — Я сжал руки в кулаки. — Но я буду ненавидеть вас. Я буду ненавидеть вас обоих каждый день, пока мы не вернемся. Вы можете думать, что раз мне всего пятнадцать, я забуду Антона, как только какой-нибудь шлюшковатый парень в Берлине начнет флиртовать со мной. Но этого никогда не произойдет. И я буду ненавидеть вас каждую секунду, пока не вернусь к нему. Я сделал паузу, чтобы вдохнуть, а затем добавил: — И даже потом, я буду ненавидеть вас за то, что забрали меня от него. Потому что из-за вас я пропущу годы, когда мог находиться рядом со своим мальчиком. Не думайте, что только из-за того, что я молод, я не понимаю, что между нами с Антоном. Я люблю его. Я люблю его больше, чем вы можете себе представить. А вы увозите меня, даже не задумавшись, что я буду чувствовать. — Я повернулся спиной, подошел к шкафу и начал вытаскивать свою одежду. — Поэтому с этого момента, мне плевать, что вы вообще чувствуете. Я никогда не прощу вас за это. Ни одного из вас. Особенно тебя, папа. Я начал паковать чемодан, который мама, должно быть, положила мне на кровать. Мой папа остался на своем месте, молча уставившись в пол. Затем он развернулся и сказал: — Поспи немного, Арс. Мы уезжаем рано. Каждый волосок на моей шее встал от раздражения, что он уклонился от моих слов, но потом он тихо добавил: — Мне жаль, сынок. Я понимаю, как много Антон значит для тебя. Я не говорил тебе об отъезде, чтобы избавить тебя от нескольких недель этой боли. Очевидно, это не помогло. Но это реальная жизнь, и моя работа. Однажды ты поймешь. Дверь закрылась за ним, и я опустился на кровать. Я провел руками по лицу и мои плечи поникли, когда я уставился на пустой шкаф. Но злость все еще была на месте, пылая в моем животе. Она пылала даже сильнее, чем прежде. Я был предельно уверен, что она там и останется. Я бросил остатки рубашек в чемодан, не заботясь, помнутся ли они. Подошел к окну и увидел, что дом Антона весь погружен в темноту, за исключением тусклого света, которым он дал мне знать, что все чисто. После того как закрыл дверь спальни, я вылез в окно и побежал по траве. Окно было слегка приоткрыто в ожидании меня. Я пролез через него и крепко закрыл за собой. Тоша сидел в центре своей кровати, его волосы были аккуратно уложены, а лицо чисто вымыто. Я сглотнул, когда увидел, какой он красивый в своей белой длинной полупрозрачной футболке; его руки и ноги обнажены, а кожа мягкая и гладкая. Я сделал шаг ближе к кровати и увидел, что в руке он держал фото. Когда он поднял голову, я заметил, что он плачет. — Herzblatt, — сказал я тихо, мой голос надломился, когда я видел его таким расстроенным. Тоша поставил рамку на кровать и положил голову на подушку, похлопав по матрасу рядом с собой. Так быстро как мог, я лег рядом с ним, передвинувшись, пока нас не разделяли сантиметры. Как только я увидел покрасневшие глаза Антона, гнев внутри меня, казалось, вспыхнул. — Малыш, — сказал я, накрывая своей рукой его, — пожалуйста, не плачь. Я не могу выдержать твоих слез. Антон сглотнул. — Мама сказала мне, что ты правда уезжаешь завтра рано утром. Я опустил глаза и медленно кивнул. Тоша провел пальцами по моему лбу. — Поэтому у нас осталось только сегодня, — сказал он. Я чувствовал, как будто кинжал пронзил мое сердце. — Ja, — ответил я, моргнув. Он уставился на меня странно. — Что? — спросил я. Антон подвинул свое тело ближе. Так близко, что наши груди соприкоснулись, а его губы нависли над моим ртом. Я мог ощущать мятную зубную пасту в его дыхании. Я облизал губы, когда мое сердце застучало сильнее. Пальцы Антона скользнули по моему лицу, по шее и ниже по груди, пока он не достиг края моей футболки. Я заерзал на кровати, нуждаясь в пространстве, но прежде чем я мог отодвинуться, Антон придвинулся и прижал свой рот к моему. Как только я попробовал его на своих губах, я наклонился ближе, затем его язычок выскользнул, чтобы встретиться с моим. Он целовал меня медленно, более страстно, чем прежде. Когда его рука забралась мне под футболку и легла на мой голый живот, я изогнул спину и тяжело сглотнул. Я ощущал, как рука Антона дрожала на моей коже. Я посмотрел ему в глаза, и мое сердце пропустило удар. — Herzblatt? — прошептал я и провел рукой по его голой руке. — Что ты делаешь? Он переместил руку вверх, пока та не оказалась на моей груди, и из-за комка, который застрял в горле, мой голос затих. — Арс? — прошептал Антон, когда опустил голову, чтобы оставить поцелуй на моем горле. Мои глаза закрылись, когда его теплый рот коснулся моей кожи. Тоша проговорил возле моей шеи: — Я… хочу тебя. Время остановилось. Мои глаза распахнулись. Антон отодвинулся и наклонил голову, пока его зеленые глаза не встретились с моими. — Антон, нет, — запротестовал я, качая головой, но он приложил палец к моим губам — Я не могу… — он замолчал, а затем взял себя в руки и продолжил. — Я не могу позволить, чтобы ты покинул меня, и никогда не узнать, каково это — быть с тобой. — Он сделал паузу. — Я люблю тебя, Арс. Очень сильно. Надеюсь, ты знаешь это. Мое сердце забилось по-новому, когда почувствовало любовь от своей другой половинки. Быстрее и сильнее. Бесконечно сильнее, чем раньше. — Тоша, — прошептал я, пораженный его словами. Я знал, что он любил меня, потому что я любил его. Но это был первый раз, когда мы сказали это вслух. Он любит меня. Антон ждал в тишине. Не зная, каким способом ответить, я провёл кончиком носа по его щеке, отстранившись только чтобы посмотреть в его глаза. — Ich liebe dich. Он сглотнул, затем улыбнулся Я улыбнулся в ответ. — Я люблю тебя, — я перевел на русский, чтобы убедиться, что он правильно понял. Его лицо вновь стало серьезным, и он передвинулся, чтобы сесть в середине кровати. Потянувшись к моей руке, он притянул меня сесть напротив него. Его руки опустились к краю моей футболки. Сделав неуверенный вдох, он потянул ее верх, чтобы стянуть через мою голову. Я закрыл глаза, ощущая его теплое дыхание на моей щеке. Я открыл глаза и увидел, что Антон робко мне улыбается. Я растаял от нервного взгляда на его лице. Он никогда не выглядел таким красивым. Пытаясь бороться со своей собственной нервозностью, я положил руку ему на щеку. — Мы не обязаны делать это, Тош. Только потому, что я уезжаю… ты не должен делать это ради меня. Я вернусь, я уверен в этом. Я хочу подождать, пока ты будешь готов. — Я готов, Арс — сказал он, его голос четкий и ровный. — Ты думаешь, мы слишком молоды… — Нам будет по шестнадцать скоро. Я улыбнулся, услышав пыл в его голосе. — Многие думают, что это все еще слишком юный возраст. — Ромео и Джульетта были почти нашего возраста, — спорил он. Я не смог сдержать смешок. Я перестал смеяться, когда он подполз ближе и провел рукой по моей груди. — Арс, — прошептал он. — Я готов уже некоторое время, но был счастлив подождать, потому что у нас было все время мира. Не было спешки. Сейчас у нас нет такой роскоши. Наше время ограничено. У нас остались лишь часы. Я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем можно представить. И… я думаю, что ты чувствуешь то же самое ко мне. — Ja, — ответил я мгновенно. — Я люблю тебя. — Навечно и навсегда, — сказал Тоша со вздохом, затем отодвинулся от меня. Не разрывая зрительного контакта, он поднял руки к рукавам своей огромной футболке и опустил его. Затем сделал то же самое с другой, и футболка упала к бедрам. Я замер. Я не мог двигаться, когда он сел передо мной, обнажённый. — Herzblatt, — выдохнул я, убежденный, что не заслуживаю этого мальчика… в этот момент. Я придвинулся ближе, пока не возвышался над ним. Нашел его глаза и спросил: — Ты уверен, Herzblatt? Антон переплел свои пальцы с моими, затем приложил наши руки к своей обнаженной коже. — Да, Арс. Я уверен. Я хочу этого. Я больше не мог сдерживаться, поэтому дал себе волю и поцеловал его в губы. У нас было только несколько часов. Я собирался провести их со своим мальчиком, каждым возможным способом. Тоша вытащил свою руку из моей и исследовал мою грудь своими пальчиками, не разрывая нашего поцелуя. Я провел пальцами по его спине, привлекая его ближе к себе. Он задрожал под моими прикосновениями. Я опустил руку к краям его футболке на бедрах. Моя рука начала подниматься вверх, пока я не начал переживать, что зашел слишком далеко. Тоша отстранился и расположил свою голову у меня на плече. — Продолжай, — сказал он, затаив дыхание. Я сделал, как он сказал, сглотнув комок нервов в своем горле. — Арс, — пробормотал он. Я закрыл глаза от звука его приятного голоса. Я так чертовски сильно любил его. Из-за этого не хотел причинять ему боль. Я не хотел быть ответственным за то, что давлю на него. Я хотел, чтобы он чувствовал себя особенным, понимал, что является миром для меня. Мы остались так на минуту, замерев в моменте, дыша, ожидая, что случится дальше. Затем рука Антона оказалась на пуговицах моих джинсов, и я открыл глаза. Он изучал меня. — Все… все в порядке? — спросил он с любопытством. Я кивнул, не говоря ни слова. Когда я взял его за свободную руку, он помогла мне раздеть его, а вскоре и вся наша одежда оказалась на полу. Тоша сидел тихо передо мной, беспокойно перебирая руками на коленях. Его щеки покраснели. Я никогда не видел, чтобы он так нервничал. Я никогда так не нервничал. Вытянув руку, я провел пальцами по его красной щеке. От моего прикосновения ресницы Антона затрепетали, и на губах появилась застенчивая улыбка. — Я люблю тебя, Herzblatt, — прошептал я. Тихий вздох слетел с его губ. — Я тоже люблю тебя, Арс. Тоша взял меня за запястье и осторожно лег на кровать, вынуждая меня двинуться вперед, пока я не накрыл его своим телом. Наклонившись, я осыпал нежными поцелуями его раскрасневшиеся щеки и лоб, закончив долгим поцелуем его рта. Дрожащая рука Тоши зарылась в моих волосах и притянула меня ближе. Казалось, что прошло всего несколько секунд, когда Антон заерзал подо мной, разрывая поцелуй. Он положил ладонь мне на щеку и сказал: — Я готов. Уткнувшись лицом в его руку, я поцеловал пальцы, которые покоились на моей щеке, и был захвачен его словами. Тоша наклонился в сторону и достал что-то из ящика в тумбочке. Когда он протянул мне маленький пакетик, который вытащил, я внезапно занервничал. Я уставился на Антона и его щеки вспыхнули смущением. — Я знал, что этот день скоро настанет, Арс. Я хотел убедиться, что мы будем готовы. Поцелуи моего мальчика помогли справиться с нервозностью. Не прошло много времени, когда я понял, что готов. Прикосновения Тоши успокоили шторм внутри меня. Антон развел руки, направляя меня, чтобы я навис над ним. Мой рот слился с его, долгое время я просто целовал его. Пробовал вишневый бальзам на его губах, любя ощущение тепла от его обнаженной кожи, прижимающейся к моей. Я отстранился, чтобы сделать вдох. Встретился взглядом с Антоном, и он кивнул. По его лицу я видел, что он хотел меня так же, как я хотел его. Я вперился взглядом в его, и ни разу не разорвал наш зрительный контакт. Ни на одну секунду. После прелюдий и подготовки я очень медленно и аккуратно вошёл в него. Он зажмурил глаза. — Ты как? — спросил я. — Все хорошо, продолжай. Я не спеша двигался, потихоньку добавляя темп. Изо рта Антона вырывались стоны. Он прикусил руку, чтобы не разбудить родителей. Я исследовал каждый миллиметр его тела, нежно поглаживая и целуя. Его руки обвивали мою шею. Нам было хорошо как никогда. Мы были одним целым. После всего я держал его в своих объятиях. Мы лежали лицом друг к другу под одеялом. Кожа Антона была теплая на ощупь, и его дыхание медленно возвращалось в нормальный ритм. Наши пальцы были переплетены на подушке, которую мы делили, наши руки крепко прижаты и слегка дрожали. Мы не смели заговорить. Я изучал Тошу, который наблюдал за каждым моим движением, и молился, чтобы он не сожалел о том, что мы сделали. Я наблюдал, как он глубоко вздохнул. Когда он медленно выдохнул, то посмотрел на наши сплетенные руки. Так медленно, как возможно, Тоша провел губами по нашим переплетенным пальцам. Я замер. — Herzblatt, — сказал я, и он приподнял голову. Прядь его волос упала на щеку, и я осторожно отвел ее, заправив за ухо. Он все еще не сказал ни слова. Я нуждался в том, чтобы он знал, что именно значит для меня то, что мы разделили, поэтому прошептал: — Я так сильно люблю тебя. То, что только что произошло… быть с тобой таким образом… — я запнулся, неуверенный, как объяснить, что чувствовал. Он не ответил, и мой желудок сделал сальто, чувствуя страх, что я сделал что-то не так. Когда мои глаза закрылись от разочарования, я ощутил, что лоб Антона прижат к моему, а его губы оставляют маленькие поцелуи у моего рта. Я переместился, чтобы мы были так близко, как возможно. — Я буду помнить эту ночь всю оставшуюся жизнь, — признался он, и страх, который я испытывал, вылетел из моей головы. Я моргнул и усилил свою хватку на его талии. — Было ли… было ли это особенно для тебя, Тош? Так же особенно, как это было для меня? Улыбка Антона была такой широкой, что у меня перехватило дыхание. — Так особенно, как только могло быть, — ответил он тихо, повторяя те слова, что сказал мне, когда нам было по восемь, и я поцеловал его в первый раз. Не в состоянии сделать что-то другое, я коснулся губами его губ, вкладывая всю свою любовь в этот поцелуй. Когда мы разорвали поцелуй, Тоша сжал мою руку, и слезы зародились в его глазах. — Поцелуй триста пятьдесят пять, с моим Арсением в спальне… после того, как мы первый раз занялись любовью. — Взяв меня за руку, он положил ее в области сердца. Я ощущал тяжелое сердцебиение под своей ладонью. Я улыбнулся. Я знал, что его слезы были слезами счастья, не печали. — Это было так особенно, что мое сердце почти взорвалось, — добавил он с улыбкой. — Тош, — прошептал я, чувствуя тяжесть в груди. Улыбка Тоши увяла, и я заметил, как его слезы начали падать на подушку. — Я не хочу, чтобы ты покидал меня, — сказал он разбито. Я не мог выдержать боль в его голосе. Или тот факт, что эти слезы были грустными. — Я не хочу уезжать от тебя, — сказал я честно. Мы больше ничего не говорили. Потому что больше нечего было сказать. Я пропускал волосы Тоши сквозь пальцы, в то время как он водил кончиками пальцев вверх и вниз по моей груди. Не прошло много времени, прежде чем дыхание Антона выровнялось, а его рука замерла на моей коже. Ритм ровного дыхания убаюкал меня, и я закрыл глаза. Я пытался бодрствовать так долго, как мог, чтобы смаковать время, которое у меня осталось. Но вскоре и я уснул, с горькой смесью радости и печали, что текла по моим венам. Казалось, будто я только закрыл глаза, как ощутил, что восходящее солнце расцеловывает теплом мое лицо. Я моргнул, открывая глаза, и увидел, что новый день прорывался в окно Антона. День, когда я уезжал. Мой желудок сжался, и я посмотрел на время. Я уезжал через час. Когда я посмотрел на Тошу, спящего на моей груди, я подумал, что он никогда не выглядел более прекрасным Его кожа раскраснелась от жара наших тел, и я улыбнулся, когда увидел, что наши руки все еще соединены у меня на животе. Внезапно я занервничал, когда подумал о прошлой ночи. Он выглядел таким довольным, когда спал. Моим самым большим страхом было, что он проснется, и будет сожалеть о том, что мы сделали. Я очень сильно хотел, чтобы он любил то, что произошло, как и я. Я хотел, чтобы образ того, как мы были вместе, укоренился в его памяти так же, как и в моей. Как будто ощущая мой тяжелый взгляд, он медленно открыл глаза. Я наблюдал, как воспоминания прошлой ночи накатили на него, прежде чем он покраснел. Его глаза расширились, когда он посмотрел на наши тела, на наши руки. Мое сердце беспокойно пропустило удар, но затем красивая медленная улыбка расползлась по его лицу. Я придвинулся ближе, увидев это. Антон уткнулся головой в мою шею, когда я обнял его. Я держал его близко так долго, как мог. Когда я наконец поднял голову и снова проверил часы, вчерашняя злость снова обрушилась на меня. — Herzblatt, — прошептал я, чувствуя напряженную злость в своем хриплом голосе. — Я… я должен идти. Антон застыл в моих руках. Когда он снова задвигался, его щеки были мокрыми. — Я знаю. Я чувствовал, что слезы стекают и по моим щекам. Он нежно вытер их, и после я поймал его руку и оставил поцелуй в центре ладони. Я оставался еще несколько минут, впитывая каждый миллиметр лица Тоши, прежде чем заставил себя вылезти из кровати и одеться. Не оглядываясь назад, я выскользнул в окно и пробежал по траве, чувствуя, как мое сердце разрывается с каждым шагом. Я забрался в свое окно. Дверь моей спальни была открыта. Папа стоял рядом с кроватью. На краткое мгновение мой желудок сделал сальто из-за того, что меня поймали. Но затем ярость наполнила меня, и я поднял подбородок, вызывая его сказать что-нибудь, что угодно. Я приветствовал ссору. Я не позволю ему стыдить меня за то, что провел ночь с человеком, которого люблю. С тем, от которого он отрывал меня. Он развернулся и ушел, не сказав ни слова. Тридцать минут прошли как один миг. Я последний раз оглянулся на свою комнату. Подняв свой рюкзак, я повесил его на плечо и вышел на улицу, мой фотоаппарат висел на шее. Мистер и миссис Шастуны уже были на нашей подъездной дорожке. Заметив, как я вышел из двери, они встретили меня в конце лестницы и тоже обняли. Когда они отступили в сторону, я услышал, как открылась дверь. Поднял голову и увидел Тошу, который бежал ко мне. Его волосы были мокрыми, очевидно, что он был после душа. Но он выглядел прекраснее чем когда-либо, пока бежал к нам и смотрел только на меня. Когда достиг нашей подъездной дорожки, Тоша остановился на краткое мгновение, чтобы обнять моих родителей и поцеловать Артёма на прощание. Затем он повернулся лицом ко мне. Мои родители сели в машину, а родители Тоши пошли назад к их дому, давая нам личное пространство. Не теряя времени, я протянул руки к Тоше, и он врезался в мою грудь. Я крепко сжал его, вдыхая сладкий запах волос. Я положил палец под его подбородок и поднял голову, а затем поцеловал его в последний раз. Я целовал со всей любовью, что мог найти в своем сердце. Когда я отстранился, Антон проговорил сквозь слезы: — Поцелуй номер триста пятьдесят шесть, с моим Арсом на подъездной дорожке… когда он покидал меня. Я закрыл глаза. Я не мог выдержать боль, которую испытывал он, и которую испытывал я сам. — Сынок? — Я посмотрел через плечо Тоши на своего отца. — Нам пора, — сказал он извиняющимся тоном. Рука Тоши вцепилась в мою рубашку. Его зеленые глаза блестели от слез, и казалось, он пытался запомнить каждую черточку моего лица. Наконец, разжав свои руки, я поднял фотоаппарат и нажал на кнопку. Я запечатлил этот редкий момент: момент, когда чье-то сердце разбивается. Я пошел к машине, мои ноги будто весили тонну. Когда забрался на заднее сиденье, я даже не пытался остановить свои слезы. Я смотрел, как Антон стоит сбоку машины, его мокрые волосы развеваются на ветру, и он машет мне на прощание. Папа завел двигатель. Я открыл окно, вытянул руку, и Тоша взял ее в свою. Когда я посмотрел в его лицо последний раз, он сказал: — Я увижу тебя в твоих снах. — Я увижу тебя в своих снах, — прошептал я в ответ и неохотно отпустил руку, когда папа начал отъезжать. Я уставился на Антона через заднее окно, смотря, как он машет мне, пока он не пропал из виду. Я запечатлил этот момент в памяти: как он махал рукой на прощание. Я поклялся помнить его, пока этот взмах рукой не встретит меня дома снова. До тех пор, пока не придет время вновь сказать: «Привет»