Вечный поцелуй и моё сердце едва не разорвалось

Антон Я согнул одну руку, удерживая виолончель и смычок другой. Время от времени мои пальцы немели, и мне приходилось ждать, прежде чем я снова мог играть. Но когда Матвей закончил свое соло на скрипке, я знала, что ничего не удержит меня от того, чтобы сидеть на сцене сегодня. Я сыграю свою симфонию. И буду смаковать каждую секунду создания музыки, которую я так сильно люблю. Матвей поднял смычок, и зал взорвался восторженными аплодисментами. Он быстро поклонился и покинул сцену с другой стороны. Конферансье взял микрофон и объявил мое имя. Когда зрители услышали о моем возвращении, они захлопали громче, приветствуя меня в музыкальной сфере. Мое сердце ускорилось от свиста и поддержки родителей и друзей в зале. Когда многие из моих товарищей по оркестру подошли за кулисы, чтобы похлопать меня по спине и пожелать удачи, мне пришлось проглотить комок в горле. Распрямив плечи, я оттолкнул подавляющий натиск эмоций. Я наклонил голову, приветствуя зрителей, когда занял свое место. Прожектор надо мной проливал яркий свет на меня. Я сел и ждал, когда стихнут аплодисменты. Как всегда, я поднял голову и увидел свою семью, гордо сидящую в третьем ряду. Мои мама и папа широко улыбались. Показав им улыбкой, что видел их, я сражался с легкой болью в груди, когда заметил рядом с ними Поповых, Артём тоже мне помахал. Единственный, кого не хватало, был Арс. Я не выступал два года. И до этого он не пропускал ни одного моего концерта. Даже если он должен был уехать, он всегда сидел с фотоаппаратом в руках, улыбаясь мне своей кривой полуулыбкой, когда наши взгляды встречались в темноте. Прочистив горло, я закрыл глаза, когда обхватил пальцами гриф виолончели и поднёс смычок к струнам. Я досчитал до четырех в голове и начал «Прелюдию» из сюиты Баха для виолончели соло. Это было одно из моих любимых произведений — сложность мелодии, быстрый темп смычка и идеальный звук тенора, что отдавался эхом по залу. Каждый раз, когда сидел на этом месте, я позволял музыке нестись по моим венам. Мелодия наполняла мое сердце, и я воображал, что сижу на сцене «Карнеги-холл» — моя величайшая мечта. Я воображал, что зрители передо мной: люди, которые, как и я, живут ради звука одной идеальной ноты, которые с трепетом уносятся в путешествие звука. Мое тело покачивалось в такт, двигаясь вместе с темпом и финальным крещендо… но самое главное, я забыл об онемении в своих пальцах. На краткий момент я забыл обо всем. Когда финальная нота прозвучала в воздухе, я поднял смычок от вибрирующей струны, наклонился голову, медленно открывая глаза. Я заморгал из-за яркого света, улыбка растянулась на моих губах в спокойствии этого тихого момента, когда нота стихла, прежде чем раздались аплодисменты. Этот сладкий момент, когда из-за адреналина музыки ты чувствуешь себя таким живым, что кажется мог бы завоевать мир, что достиг самого настоящего умиротворения. И затем, разрушая чары, раздались аплодисменты. Я улыбнулся, когда встал с места, склонив голову в знак благодарности. Когда я схватился за гриф виолончели, то машинально начал искать глазами свою семью. Затем мои глаза прошлись по ликующим зрителям и переместились к задней стене. Поначалу я не узнал то, что видел. Но когда мое сердце сильнее забилось в груди, мои глаза переместились к самой левой части стены. Я заметил тёмные, слегка кудрявые волосы, исчезающие через выход… высокий, подтянутый мальчик, одетый во все черное, исчез из виду. Но сначала он последний раз посмотрел через плечо, и я уловил блеск кристально-голубых глаз… Шокировано, я приоткрыл губы, но прежде чем я мог убедиться в том, что видел, мальчик ушел, оставив за собой медленно закрывающуюся дверь. Это…? Он…? «Нет», — я решительно пытался убедить себя. Это не мог быть Арс. Ни за что в жизни он бы не пришел. Он ненавидел меня. Воспоминание о его холодном голубом взгляде в школьном коридоре — подтвердило мои мысли. Я выдавал желаемое за действительное. После финального поклона я ушёл со сцены. Я прослушал трех оставшихся исполнителей, затем прошёл через закулисную дверь, увидев, что моя семья и семья Арсения ждут меня. Моя тринадцатилетняя сестра Вика первая увидела меня. — Тоша! — закричала она, подбежала ко мне и обняла меня за талию. — Привет всем, — ответил я и сжал ее в ответ. В следующую секунду Полина, подруга Вики, которой уже было одиннадцать, тоже обняла меня. Я обнял их так крепко как мог. Когда они отстранились, их глаза блестели от непролитых слез. Я игриво наклонил голову. — Эй, сейчас никаких слез, помните? Вика рассмеялась, а Полина кивнула. Они отпустили меня. Мои мама с папой воспользовались своей очередью сказать мне, как гордятся мной. Наконец, я повернулся к мистеру и миссис Поповым. Внезапно меня омыла волна нервозности. Это будет первый наш разговор с момента их возвращения из Берлина. — Тош, — сказала нежно миссис Попова и раскинула руки для объятий. Я подошёл к своей второй маме и упал в ее объятия. Она прижала меня близко и поцеловала в макушку. — Я скучала по тебе, дорогой, — сказала она, ее акцент звучал сильнее, чем я помнил. В моем разуме всплыл Арс. Я гадал, был ли у него тоже сильный акцент. Когда миссис Попова отпустила меня, я прогнал эту бесполезную мысль прочь. Следующим меня обнял Попов старший. Когда я отстранился, то увидел, что Артём крепко ухватился за ногу Татьяны. Я наклонился. Тёма застенчиво опустил свою голову, бросая на меня взгляды сквозь густые пряди своих длинных волос. — Привет, малыш, — сказал я, пощекотав его бок. — Ты помнишь меня? Артём смотрел на меня долго, прежде чем покачал головой. Я рассмеялся. — Ты жил по соседству со мной. Иногда ты ходил в парк со мной и Арсом или, если день был хорошим, то в вишневую рощу! Я произнёс имя Арсения без задней мысли, но это напоминало мне и всем вокруг меня, что когда-то мы были неразлучны. Тишина опустилась между нашей группой. Чувствуя боль в груди, ту же самую боль, что я чувствовал, когда отчаянно скучал по бабушке, я встал и отвел взгляд от сочувствующих лиц. Я собирался сменить тему, когда кто-то потянул низ моего пиджака. Когда я опустил взгляд, большие голубые глаза Артема были прикованы к моему лицу. Я провел рукой по его мягким волосам. — Эй, ты в порядке? Его щеки покраснели, но он спросил своим невинным детским голоском: — Ты дружишь с братиком… ? Во мне снова вспыхнула та же боль, что и минуту назад, и я в панике оглядел наши семьи. Мама Арса поморщилась. Я не знал, что ответить. Он снова потянул меня, ожидая ответа. Вздохнув, я опустился на корточки и сказал печально: — Он был моим самым лучшим другом в целом мире. — Я прижал руку к груди. — И я любил его всем своим сердцем, каждой его частичкой. — Наклонившись ближе, я прошептала сквозь комок в горле: — И я всегда буду любить его. Мой желудок сделал сальто. Эти слова были от всей моей души, и неважно, что происходило сейчас между мной и Арсом, он всегда будет в моем сердце. — Арс… — Тёма внезапно заговорил. — Он… разговаривал с тобой? Я рассмеялся. — Конечно, милый. Он все время разговаривал со мной. Рассказывал все секреты. Мы болтали обо всем. Брат посмотрел на своего папу, и его маленькие бровки сошлись вместе, а милое личико исказилось угрюмым выражением. — Он разговаривал с Антоном, папа? Их папа кивнул. — Да. Тоша был его лучшим другом. Он любил его. Глаза Артёма расширились до невероятных размеров, и он повернулся ко мне. Его нижняя губа задрожала. — Что не так, малыш? — спросил я, погладив его руку. Он всхлипнул. — Арсений не разговаривает со мной. — Мое сердце ухнуло вниз, потому что Арсений обожал брата, он всегда присматривал за ним, играл с ним. Тема обожал Арса. Он так сильно восхищался своим старшим братом. — Он не замечает меня, — сказал Тема, его надломленный голосок разбивал мое сердце. Он смотрел на меня, смотрел с такой интенсивностью, с которой на меня смотрел только один человек — его старший брат, который не замечал его. Он положил свою руку на мою и сказал: — Ты можешь поговорить с ним? Можешь попросить его разговаривать со мной? Если ты его лучший друг, то он послушает тебя. Мое сердце распалось на кусочки. Я посмотрел поверх головы на его маму и папу, затем на своих. Казалось, всем им было больно от решительного откровения. Когда я снова повернулся к Артему, он все еще смотрел на меня, умоляя помочь ему. — Я постараюсь, милый, — сказал я нежно, — но он больше не разговаривает и со мной. Я увидел, что надежда Артёма сдувалась как воздушный шар. Я поцеловал его в макушку, затем он отошел к своей маме. Видя, что мне больно, мой папа быстро сменил тему. Он повернулся к мистеру Попову и пригласил их к нам в гости на следующий вечер. Я отошёл от них, сделал глубокий вдох, пока мои глаза безучастно уставились на парковку. Звук двигателя машины вывел меня из моего транса. Я повернулся в его направлении. У меня выбило дыхание из легких, когда на расстоянии я увидел, как высокий шатен запрыгивает на переднее сиденье черной «Камаро». Черной «Камаро», которая принадлежала Сергею Матвиенко. Лучшему другу Арса. *** Я посмотрел в зеркало и любовался своим отражением. Но остался последний штрих… Из своей коробки с украшениями я достал любимые серебряное кольцо, надел на большой палец правой руки. Арс подарил их мне на четырнадцатый день рождения. Я надевал его при любой возможности. Схватив куртку, я поспешил из своей спальни в холодную ночь. Дима написал мне, что подъехал. Когда я забрался на переднее сиденье пикапа его мамы, я повернулся лицом к своему лучшему другу. Он улыбался. — Тоха, ты выглядишь потрясно, — отметил он. Я провел руками по пиджаку, поправляя его. — Так пойдет? — спросил я обеспокоенно. — Я правда не знал, что надеть. — конечно! — Итак, — начал он, когда мы покинули мою улицу, — как твой концерт? — Хорошо, — сказал я уклончиво. Дима посмотрел на меня с любопытством. — И как ты себя чувствуешь? Я закатил глаза. — Дима, я в порядке. Просто оставь меня в покое. Ты такой же приставучий, как моя мама. Казалось, Диме впервые было нечего сказать, и он высунул язык. И, как всегда, рассмешил меня. В течение поездки за город Дима рассказывал мне слухи, которые ходили по школе, когда я уехал. Я улыбался во всех нужных местах и кивал головой, когда он ждал этого, но мне на самом деле было не интересно. Меня никогда не заботила вся драма, что происходила в школе. Я услышал вечеринку прежде, чем увидел ее. Громыхающая и кричащая музыка раздавалась из дома Ильи и дальше по улице. Его родители уехали в короткий отпуск и для Санкт-Петербурга это означало одно — домашняя вечеринка. Когда припарковались рядом с домом, мы увидели, что подростки высыпали на передний двор. Я сглотнул нервный комок в горле. Я шёл позади Димы, когда мы пересекали улицу. Схватив его за рукав, я спросил: — Все домашние вечеринки такие безумные? Дима засмеялся. — Да. — Он потянул меня вперед. Когда мы вошли в дом, я вздрогнул от громкости музыки. Я крепко впился в руку Димы, пока мы пробивались сквозь толпу пьяных учеников, чтобы попасть на кухню. Дима посмотрел на меня и рассмеялся. Когда наконец мы попали в кухню, я немедленно расслабился, увидев, что там стоят Лера и Илья. Здесь было спокойнее, чем в комнате, через которую мы пробирались. — Тоша! — объявила Лера и пересекла кухню, чтобы обнять меня. — Хочешь выпить? — Просто содовую, — ответил я, Лера нахмурилась. — Антон! — пожурила она. — Тебе нужен настоящий алкогольный напиток. Я рассмеялся над ужасом, который был написан на ее лице. — Лерочка, спасибо, но я выберу содовую. — Бууу! — крикнула Лера, но обняла меня за шею и повела к напиткам. — Тоха, — поприветствовал Илья, когда ему на телефон пришло сообщение. — Привет, — ответил я и взял диетическую содовую, которую налила мне Лера. Дима и Лера отвели меня на задний двор к костру, пылающему в середине газона. На удивление здесь было мало людей, отчего я чувствовал себя лучше. Не прошло много времени прежде, чем Илья затянул Леру назад на вечеринку в дом, оставив нас с Димой одних. Я уставился на пламя, когда Дима сказал: — Извини, что вчера я открыл свой большой рот и сказал все это про Арса. Тебе было больно. Я видел. Боже! Просто я не всегда думаю, прежде чем говорю! Папа угрожает, что заткнет мой рот кляпом! — Дима приложил руку ко рту, изображая борьбу. — Я не могу, Тох! Этот рот неконтролируемый! Рассмеявшись, я покачал головой. — Все в порядке, Поз. Я знаю, что ты не хотел. Ты бы никогда не обидел меня. Дима убрал руку ото рта, и его голова накренилась в сторону. — Серьезно, Шаст. Что ты думаешь об Арсе? Ну, понимаешь… насчет его возвращения? Дима с любопытством смотрел на меня. Я пожал плечами, и он закатил глаза. — Ты убеждаешь меня, что не можешь сказать, насколько офигенно выглядит любовь твоей жизни, теперь, когда он старше, и, по моему мнению, чертовски горячее. Мой желудок сжался, и я нервно помял пластмассовый стаканчик в руках. Пожав плечами, я ответил: — Он такой же красивый, как и раньше. Дима усмехнулся за стаканчиком, когда делал глоток, затем поморщился, когда мы услышали голос Иры, доносящийся с передней части дома. Дима поднял свой стаканчик. — Бррр, похоже шлюшка в доме. Я улыбнулся, из-за отвращения на лице Димы. — Она правда настолько плохая? — спросил я. — Она на самом деле шлюха? Дима вздохнул. — Не совсем, я просто ненавижу смотреть, как она флиртует со всеми парнями. Ах, я точно знал, кого он имел в виду. — Ты о ком-то конкретном? — поддразнил я, и Позов нахмурился в ответ. — Возможно, о Серёже? — добавил я, из-за чего Дима бросил в меня пустой стаканчик. Я рассмеялся, когда он пролетел мимо меня в совсем другом направлении. Когда мой смех утих, Дима сказал: — По крайней мере, теперь, когда Арс вернулся, она отстанет от Серёжи. — Мой хороший настрой улетучился. Когда Дима осознал, что сказал, раздраженно застонал, быстро сел рядом со мной и взял меня за руку. — бля, Шаст. Извини. Я снова сделал это. Я не имел в виду… — Все в порядке, — перебил я. Но Дима усилил хватку на моей руке. Последовал момент молчания. — Ты сожалеешь, Тош? Ты когда-либо сожалел, что вот так вышвырнул его из своей жизни? Я уставился на огонь, погруженный в ревущее пламя, и ответил честно. — Каждый божий день. — Тох… — прошептал Дима печально. Я слабо улыбнулся. — Я скучаю по нему. Ты понятия не имеешь как сильно. Но я не могу рассказать ему, что произошло. Я не могу сделать это с ним. Лучше пусть он верит, что меня все это больше не интересует, чем я расскажу ему ужасную правду. — Дима положил руку мне на плечо. Я вздохнул. — Если бы он узнал, он бы приложил все усилия, чтобы вернуться. Но это было невозможно. Работа его отца была в Берлине. И…— я вдохнул. — И я хотел, чтобы он был счастлив. Я знал, что со временем он переживет, что я перестал с ним общаться. Но я знаю Арса, Дим, он никогда не переживет альтернативу. Позов поднял руку и потрепал мои волосы, отчего я рассмеялся. Но я все еще видел печаль в выражении его лица, когда он спросил: — А сейчас? Что ты собираешься делать, раз он вернулся? В конце концов, все узнают. Глубоко вдохнув, я ответил. — Я надеюсь на обратное, Поз. Я не популярен в школе как ты, Лера или Арс. Если я просто снова исчезну, никто не заметит. — Я покачал головой. — И я сомневаюсь, что этого Арсения, который вернулся, заботит это. Я снова видел его в коридоре вчера, и по его взгляду я понял, что он чувствует. Сейчас я ничего не значу для него. Последовала неловкая тишина, пока мой лучший друг не отважился сказать: — Но ты все еще любишь его также сильно. Я прав? Я не ответил, но мое молчание было таким же громким, как и крик. Это так. Я все еще любил его, как и всегда. Раздался грохот с переднего двора, оборвав наш напряженный разговор. Я осознал, что с нашего прихода, должно быть, прошло пару часов. Дима встал на ноги и поморщился. — Тох, мне нужно в туалет. Пойдем внутрь? Я рассмеялся, когда Позов задергался месте, и последовал внутрь. Он направился в ванную в задней части дома. Я ждал его в коридоре, пока не услышал голоса Ильи и Леры, доносящиеся из кабинета. Решив пойти сесть с ними, пока я ждала Диму, я открыл дверь и зашёл внутрь. Я сделал всего три шага, прежде чем пожалел, что вообще пришёл на вечеринку. В маленькой комнате располагались три дивана. Лера и Илья заняли один, Серёжа и кто-то из футбольной команды распластались на другом. Но я не мог оторвать взгляда от третьего дивана. Неважно как сильно я пытался передвигать ногами, все было без толку. Ира сидела на диване и пила из стаканчика. На ее плече была рука. И Кузнецова вырисовывала узоры на руке, свисающей возле ее груди. Я знал, какая была на ощупь эта рука. Я знал, каково это — находиться под защитой этих рук. И мое сердце разбилось, когда я переместила взгляд на мальчика, который сидел рядом с ней. Как будто ощущая мой тяжелый взгляд, он поднял голову. Его рука с напитком остановилась на полпути ко рту. Слезы заполнили мои глаза. Было тяжело перенести, что Арс двигался дальше без меня. Эта сцена принесла мне новый уровень боли, о существовании которой я даже не подозревал. — Антон? Ты в порядке? — обеспокоенный голос Леры внезапно раздался по комнате, вынуждая меня отвлечься от катастрофы, свидетельницей которой я оказался. Вынужденно улыбнувшись Лере, я прошептал: — Да, я в порядке. Чувствуя, что мои ноги дрожат от нежелательного внимания каждого человека в комнате, я умудрился отступить к двери. Но, когда я это сделал, увидел, как Ира повернулась к Арсу. Повернулась для поцелуя. Когда последняя часть моего сердца разбилась, я развернулся и выбежал из комнаты, прежде чем смог лицезреть этот поцелуй. Я выскочил в коридор и побежала в ближайшую комнату, которую смогла найти. Яростно дергая ручку, я протолкнулся в полутемную прачечную. Я захлопнул дверь и прислонился к стиральной машинке, согнувшись пополам и расплакавшись. Я боролся с тошнотой, что поднималась по моему горлу, когда отчаянно пытался стереть ужасное изображение из своей головы. Я думал, что за последние два года вытерпел все грани боли. Но я ошибался. Так сильно ошибался. Потому что ничего не может сравниться с той болью, когда видишь любимого в объятиях другой. Ничего не могло сравниться с предательскими губами, обещавшими поцелуй. Я обхватил руками живот. Когда я пытался восстановить дыхание, дверная ручка начала поворачиваться. — Нет! Уходите… — начал я кричать, но прежде чем смог повернуться и закрыть дверь, кто-то прошел через нее, хлопнув дверью вслед за собой. Мое сердце ускорилось, когда я осознал, что был в ловушке в этой комнате с кем-то еще. Но когда повернулся и увидел, кто вошел, вся кровь отлила от моего лица. Я пятился назад, пока моя спина не ударилась в стену возле стиральной машинки. Пламя костра снаружи освещало комнату достаточно, чтобы я мог разглядеть, кто вторгся в момент моей слабости. Тот же самый мальчик, что и был ее причиной. Арс стоял передо мной рядом с закрытой дверью. Вытянув руку, он защелкнул замок. Я сглотнул, когда он повернул лицо и посмотрел на меня. Его челюсть была напряжена, а голубые глаза решительно вперились в мои. Он уставился холодным взглядом. Во рту пересохло. Арс сделал шаг вперед, его высокое широкоплечее тело приближалось ко мне. От биения моего сердца, кровь неслась по жилам, с ревом отдаваясь в ушах. Пока он подходил все ближе, я опустил глаза на его голые руки: его подтянутые мышцы были испещрены жилами из-за сжатых кулаков, черная футболка демонстрировала твердый торс, на его гладкой коже все еще сохранился оттенок исчезающего загара. Своим фирменным движением, от которого у меня подгибались коленки, он поднял руку и убрал волосы с лица. Тяжело сглотнув, я пытался найти смелость оттолкнуть его и уйти. Но Арс шел вперед, пока для меня не осталось выхода — я был в ловушке. Мои глаза расширились, когда он сфокусировался на мне. Попов двигался вперед, пока между нами не остались сантиметры. Так близко, что я мог чувствовать тепло от его тела. Так близко, что я мог ощущать его свежий аромат: тот, от которого мне всегда становилось уютно, тот, который уносил меня в ленивые летние денечки, которые мы проводили в вишневой роще. Тот, что полностью унес меня в ту последнюю ночь, когда мы занимались любовью, это был не просто секс, это правда была любовь. Мои щеки начали краснеть, когда он наклонился ближе. Я ощутил слабый намек на табак от его одежды и намек на мяту в его дыхании. Мои пальцы дергались прижатые по бокам, когда я уставился на щетину у него на щеках и подбородке. Я хотел вытянуть руку и прикоснуться к ней. По правде сказать, я очень хотел вытянуть руку и провести пальцем по его лбу, вниз по щекам, затем по идеальным губам. Но как только я подумал об этих губах, боль пронзила мое сердце. Я повернул голову и закрыл глаза. Он прикасался к Ире этими губами. Он разрушил меня, подарив эти губы другой — губы, которые навсегда должны были оставаться моими. Я ощущал его близко, наши груди почти соприкасались. Его руки были у меня над головой, опирались на стену надо мной, вытесняя каждый сантиметр моего личного пространства. Арс тяжело дышал, опаляя мятой мое лицо. Я еще крепче зажмурил глаза. Он был так невозможно близко. Но все было бесполезно, по велению моего сердца и своему желанию мои глаза открылись, и я повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Мое дыхание застряло в горле, когда тень от огня снаружи промелькнула на его лице. Затем мое дыхание как будто остановилось полностью, когда одна из его рук нерешительно переместилась, чтобы коснуться моих волос и щеки. Как только я ощутил, что он зажал прядь между пальцами, по моему телу прошли мурашки и бабочки затрепетали в животе. Я чувствовал, что он больше не боится, глубоко вдыхая и не напрягая подбородок. Я смотрел в его красивое лицо, пока он изучал мое, на нас обоих повлияли последние два года: мы изменились, но, тем не менее, черты наших лиц остались такими знакомыми. Затем, когда я не был уверен, что моё сбитое с толку сердце может выдержать эту пытку, его мягкое прикосновение переместилось с моих волос на лицо и легко, как будто пёрышком, он коснулся моих розовых щек. Его пальцы остановились, и он прошептал одно слово, одно наполненное эмоциями слово, самым отчаянным и хриплым голосом: — Herzblatt. Слеза скатилась из моего глаза и упала на его руку. Herzblatt. Идеальное прозвище Арсения для меня. Мой Тошенька. Его любящий парень. Навеки. Навечно и навсегда. Комок застрял в горле, когда это сладкое слово заполнило мои уши, проникая в мою душу. Я очень сильно пытался проглотить его, чтобы оно присоединилось ко всей остальной боли последних двух лет, но подавленный и полностью пораженный, я не смог, и долго сдерживаемое рыдание вырвалось из меня. Когда Арсений находился так близко, у меня не было и шанса. Когда громкий всхлип сорвался с моих губ, глаза Арса потеряли свою холодность, и нежность засияла в непролитых слезах. Он наклонил голову и прижался своим лбом к моему, опуская свои пальцы, чтобы прижать к моим губам. Я вдохнул. Он вдохнул. И вопреки здравому смыслу, я позволил себе притвориться, что последних двух лет не существовало. Я позволил себе притвориться, что он не уезжал. Что я тоже не уезжал. Что не было никакой боли и страданий. И бездонная пустота на месте моего сердца была наполнена светом — самым ярким светом из возможных. Любовью Арсения. Его прикосновениями и поцелуями. Но это не было нашей реальностью. Кто-то постучался в дверь прачечной, и реальность обрушилась на нас, как штормовая волна на пляж во время дождя. — Арсюшенька? Ты здесь? — позвал женский голос, в котором я узнал Иру. Арс распахнул глаза, когда Ира постучалась громче. Он немедленно отпрянул, изучая меня. Подняв руку, я вытер слезы. — Пожалуйста… просто отпусти меня. Я пытался звучать уверенно. Я хотел сказать больше. Но во мне ничего не осталось. Не было сил продолжать притворство. Мне было больно. Это было написано на моем лице для всеобщего обозрения. Положив руку на твердую грудь Арса, я оттолкнул его, желая уйти. Он позволил мне сдвинуть себя с моего пути, только схватив меня за руку, когда я достиг двери. Я закрыл глаза, пытаясь собрать все силы и оттолкнуть его. Когда я сделал это, то еще больше расплакался. Арсений уставился на наши сплетенные руки, его длинные русые ресницы стали почти черными от сдерживаемых слез. — Арс, — прошептал я. Его взгляд переместился на меня от звука моего голоса. — Пожалуйста, — умолял я, когда Ира снова постучала. Его хватка усилилась. — Арс? — Ира позвала громче. — Я знаю, ты здесь. Я сделал шаг ближе. Он напряженно наблюдал за каждым моим движением. Когда я дотронулся до его груди, то поднял голову, позволив его руке продолжить держать мою. Я встретился с ним взглядом, узнавая замешательство в его выражении. Я поднял свою свободную руку к его рту и провел подушечками пальцев по его полной нижней губе. Печально улыбнулся, вспоминая, как они ощущались прижатыми к моим. Я очертил его губы-бантиком, затем расплакался и сказал: — Меня медленно убивало то, что мне пришлось отказаться от тебя, Арс. Меня убивало осознание того, что я не знал, что ты делал по другую сторону… — Я нервно вдохнул. — Но больнее всего было видеть, как ты целуешь ту девушку. Арсений побледнел, его щеки стали пепельными. Я покачал головой. — У меня нет никакого права ревновать. Все это — моя вина. Все… я знаю это. Тем не менее, я так сильно ревную, что кажется, будто могу умереть от этой боли. — Я убрал руку с его рта. Подняв на него взгляд, умоляя своими глазами, я добавил: — Поэтому, пожалуйста… пожалуйста, отпусти меня. Я не могу быть здесь, не сейчас. Он не двигался. Я видел шок на его лице. Используя это в свою пользу, я вырвал свою руку из его и мгновенно открыл дверь. Не оглядываясь назад и не мешкая, я прорвался, протолкнулся мимо Иры, которая рассерженная ждала в коридоре. И побежал. Я пробежала мимо Леры и Димы, мимо Серёжи и Ильи, которые столпились в коридоре и наблюдали за разворачивающейся драмой. Я пробежал мимо множество пьяных учеников. Бежал пока не оказался за дверью в прохладе ночи. И затем я снова побежал, Я просто бежал так быстро, как мог так далеко от него, как мог. — Арс! — я услышал пронзительный голос на расстоянии, а затем мужской голос, который добавил: — Арс, куда ты собрался, мужик? Но я не позволил этому удерживать себя. Резко повернув направо, я увидел вход в парк. В нем было темно, и парк не был хорошо освещен, но это был кратчайший путь домой. Прямо сейчас я бы отдал все, чтобы оказаться дома. Ворота были открыты. Мои ноги вели меня по темной усаженной деревьями тропинке, неся меня вглубь парка. Я затрудненно дышал. Мои ноги болели, но я бежал, ведь до дома ещё километра два. Я бежал, бежал со всех ног, бежал настолько быстро, насколько хватало тогда сил. Я повернул налево, направившись в вишневую рощу, где расслышал шаги позади себя. Внезапно испугавшись, я повернул голову. Арс бежал вслед за мной. Моё сердце забилось быстрее, но на сей раз это не имело ничего общего с физической нагрузкой, а с выражением решимости на лице Арсения. Арс быстро нагнал меня. Я пробежал еще несколько метров, затем понял, что это бесполезно, да и сил больше не осталось. Когда я вошёл в вишневую рощу, место, которое было мне так хорошо знакомо — место, которое было хорошо знакомо и ему, — я замедлил темп и, наконец, полностью остановился Мгновение спустя я услышал, что Арс вошел в рощу опавших деревьев. Я слышал его тяжелое дыхание, отдающееся в холодном воздухе. Я ощущал, что он идет позади меня. Медленно я повернулся и встретился лицом к лицу с ним. Его обе руки были у него в волосах, схватившись за пряди. В его голубых глазах отражалась мука. Воздух вокруг нас потрескивал от напряжения, когда мы уставились друг на друга в тишине. Наши груди тяжело поднимались и опадали, щеки раскраснелись. Затем взгляд Арсения переместился на мои губы, и он рванул вперед. Он сделал два шага и выплюнул один резкий вопрос: — Почему? Он стиснул зубы, когда ждал моего ответа. Я опустил взгляд, слезы наполнили мои глаза, когда я покачал головой и умолял: — Пожалуйста… нет… Он провел рукой по своему лицу. Это упрямое выражение, которое я знал так хорошо, исказило его черты лица. — Нет! Боже, АНТОН. Почему? Почему ты сделал это? Я мгновенно был отвлечен его сильным акцентом, хрипотцой в его уже низком, скрипучем голосе. На протяжении многих лет проведенных здесь с детства, акцент почти исчез. Но сейчас его акцент был гораздо сильнее, чем прежде. Это напомнило мне о том дне, когда мы встретились на улице в пять лет. Но когда я увидел, что его лицо покраснело от гнева, я быстро вспомнил, что прямо сейчас это не имеет никакого значения. Нам больше было не по пять лет. Не было ничего невинного. Случилось слишком много всего. И я все еще не мог рассказать ему. — Антон., — настоял он, его голос стал громче, когда он сделал шаг ближе. — Какого хуя ты сделал это? Почему ты так и не перезвонил мне? Почему вы все переехали? Где, черт побери, ты был? Какого вообще произошло? Арсений начал ускоряться, его мышцы перекатывались под футболкой. Холодный ветер пронесся по роще и взметнул его волосы назад. Остановившись на месте, он выплюнул: — Ты обещал. Ты обещал, что дождешься моего возвращения. Все было хорошо, пока в один день ты не перестал отвечать на мои звонки. Я звонил и звонил, но ты не отвечал. Никаких сообщений, ничего! Он двигался, пока его ноги в ботинках не оказались прямо напротив моих. — Скажи мне! Скажи мне прямо сейчас! — Вся его кожа была испещрена красными пятнами от гнева. — Я, черт побери, заслуживаю знать! Я вздрогнул на злость в его голосе. Вздрогнул от яда в его словах. Вздрогнул из-за незнакомца передо мной. Прежний Арс никогда не говорил со мной так. Но затем я напомнил себе, что прежнего Арса больше не было. — Я-я не могу, — я заикался, еле шепча. Подняв взгляд, я увидел недоверчивое выражение на его лице. — Пожалуйста, Арс, — умолял я. — Не дави на меня. Просто оставь меня в покое, — я сглотнул, затем заставил себя сказать: — Оставь нас… жить в прошлом. Мы должны двигаться дальше. Он отдернул голову так, как будто я ударил его. Затем он рассмеялся. Он рассмеялся, но в его смехе не было веселья. Он был наполнен гневом и покрыт яростью. Арсений сделал шаг назад. Его руки дрожали по бокам, и он рассмеялся еще раз. Ледяным тоном он потребовал: — Расскажи мне. Я покачал головой, пытаясь протестовать. Он запустил руку в волосы в раздражении. — Расскажи мне, — повторил он. Его голос опустился на октаву и излучал угрозу. На этот раз я не покачал головой. От печали я оцепенел. От печали видеть его таким. Он всегда был спокойным и замкнутым. Его мама часто говорила мне, что Арсений всегда был угрюмым ребенком. Она всегда боялась, что он будет приносить проблемы. Она говорила, что его врожденная предрасположенность — огрызаться на людей и держать все в себе. Когда он был ребенком, она заметила у него резкую смену настроения, его наклонности были больше негативные, чем позитивные. «Но затем он нашел тебя, — говорила она. — Он нашел тебя. Ты научил его своими словами и действиями, что жизнь не всегда должна быть серьезной. Что жизнь нужна для того, чтобы жить. Что жизнь — одно великое приключение, жить нужно было полной и насыщенной жизнью». Его мама была права во всем. Когда я наблюдал, как этот мальчик источает темноту, я осознал, что это был тот Арсений, которым ожидала миссис Попова — нет, боялась — он станет. Это была та врожденная переменчивость настроения, которая укрывалась под поверхностью других качеств ее сына. Склонность к тьме, не к свету. Молча я решил развернуться. Оставить Арса в одиночестве с его гневом. Лунные сердца и солнечные улыбки. Я повторял мантру бабушки в своей голове. Я зажмурил глаза и пытался оттолкнуть боль, что грозила затопить меня. Пытался предотвратить эту боль в груди, боль, которая говорила мне то, во что я не хотел верить. Что я сотворил это с Арсением. Я начал двигаться вперед, чтобы уйти, самосохранение захватило контроль. Когда я сделал это, то ощутила пальцы вокруг своего запястья и развернулся. Зрачки Арсения были поглощены его кристально-голубыми радужками. — Нет! Стой здесь и расскажи мне. — Он сделал глубокий вдох и, потеряв контроль, закричал: — СКАЖИТЕ МНЕ, КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ ОДНОГО! На этот раз его злость была безгранична. На этот раз в его словах была сила пощечины. Вишневая роща поплыла передо мной, мне потребовалось время, чтобы осознать, что слезы застилали мой взор. Слеза покатилась по моей щеке, мрачный взгляд Арсения не дрогнул. — Кто ты? — прошептал я. Я покачал головой, когда он продолжал пялиться на меня, небольшая морщинка в углу глаза была единственным свидетельством, что мои слова оказали хоть какой-то эффект на него. — Кем ты стал? — Я посмотрел на пальцы, которые все еще держали мое запястье. Чувствуя комок в горле, я сказал: — Где мальчик, которого я любил? — Рискнув еще раз посмотреть в его лицо, я прошептала: — Где мой… ? Внезапно Арсений отцепил свои пальцы от моей руки, как будто моя кожа обжигала. Мерзкий смех слетел с его губ, когда он пригвоздил меня взглядом. Он поднял руку и нежно погладил мои волосы — противоречиво мягкий жест по сравнению с ядом, который он выдал: — Ты хочешь узнать, куда делся тот мальчик? — Я сглотнул, когда он рассматривал каждую часть моего лица — каждую черточку, кроме моих глаз. — Ты хочешь узнать, куда делся твой Арсений? — Он скривил губы в отвращении. Как будто мой Арсений был кем-то недостойным. Как будто мой Арсений не стоил всей любви, что я чувствовал к нему. Склонившись, он встретился со мной взглядом, его взгляд был таким суровым, отчего мурашки поползли по моей спине. Он резко прошептал: — Тот Арсений умер, когда ты оставил его одного. — Я пытался отвернуться, но он преградил мне путь, не давая избежать его уничтожающей жестокости. Я втянул резкий вдох, но Арс не закончил. В его глазах я видел, что он далек от конца. — Я ждал тебя, — сказал он. — Я ждал и ждал, что ты позвонишь и все объяснишь. Я звонил всем, кого знал здесь, пытаясь найти тебя. Но ты исчез. Уехал заботиться о какой-то больной тете, о существовании которой я даже не знал. Твой отец не стал говорить со мной, когда я пытался, ты полностью отгородился от меня. — Он сжал губы, когда пытался облегчить боль. Я видел это. Видел боль в каждом его движении, в каждом слове, он снова перенесся в болезненные воспоминания. — Я говорил себе потерпеть, что со временем ты все объяснишь. Но когда дни превратились в недели, а недели в месяцы, я перестал надеяться. Вместо этого я погрузился в боль. Вместо этого я погрузился в темноту, которую ты создал. Когда прошел год, и мои письма и сообщения остались без ответа, я позволил боли поглотить меня, пока ничего не осталось от прежнего Арса. Потому что пришел такой день, когда я не смог смотреть в зеркало, не смог больше быть на месте того Арсения, Потому что у того, был ты. У того Арсения был его Herzblatt. У того Арсения было целое сердце. Твоя половинка и моя. Но твоя половинка бросила меня. Она исчезла, и я позволил тому, что во мне есть сейчас, пустить корни. Темноте. Боли. Гребаной куче злости. Он наклонился, пока его дыхание не опалило мое лицо. — Ты сделал меня таким, Тоша. Тот Арсюшка, которого ты знал, умер, когда ты превратился в суку и нарушил каждое свое обещание. Я отшатнулся, не в состоянии сохранить равновесие от его слов. Его слова были как пули в мое сердце. На лице Арса не выражалось ни капли сожаления. Я не видел сочувствия в его взгляде. Просто холодная, жесткая правда. Он имел в виду каждое слово. Затем, взяв с него пример, я позволил гневу завладеть мной. Я передал контроль всему гневу, что был внутри меня. Я бросился вперед и ударил его в грудь. Не ожидая, что он хоть шелохнется. Я был удивлен, что он отшатнулся, прежде чем быстро вернул равновесие. Но я не остановился. Я ударил его снова, обжигающие слезы катились по моему лицу. Я снова и снова бил его по груди. Крепко стоя на земле, Арс не шелохнулся. Поэтому я бил энергично. Всхлип сорвался с моих губ, когда я ударил его по туловищу, мышцы перекатывались под его футболкой, пока я высвобождал все, что накопилось внутри меня. — Я ненавижу тебя! — я кричал во всю силу своих легких. — Я ненавижу тебя за это! Я ненавижу человека, которым ты стал! Я ненавижу вас обоих! — я задыхался от криков и пошатнулся, изможденный. Видя, что его взгляд по-прежнему решительно направлен на меня, я использовал последнюю каплю своей энергии, чтобы крикнуть: — Я спасал тебя, Арс! Я спасал тебя от боли. Я спасал тебя от чувства беспомощности, которое охватило всех, кого я люблю. Темно-русые брови Арса слились в одну хмурую линию над его глазами. Замешательство исказило его красивое лицо. Я сделал еще один шаг назад. — Потому что я не мог видеть тебя, не мог вынести саму мысль, что ты увидишь то, что случится со мной. Я не мог сделать это с тобой, когда ты был так далеко. — Всхлип покинул мое горло. Так много всхлипов, что моя грудь захрипела от напряжения. Я закашлял, прочищая горло, и двинулся вперед туда, где Арс всё еще стоял как статуя. Положив руку на сердце, я сказал хриплым голосом: — Я должен был бороться. Отдать на это все силы. Я должен был попытаться. И больше всего на свете я хотел, чтобы ты был рядом все это время. — Мои мокрые ресницы начали сохнуть на прохладном воздухе. — Ты бы бросил все, чтобы попытаться добраться до меня. Ты уже ненавидел своих родителей, ненавидел свою жизнь в Берлине, я мог слышать это каждый раз, когда мы говорили. Ты становился таким жестоким. Как бы ты смог совладать с этим? В моей голове пульсировало, головная боль атаковала меня. Мне нужно было уйти. Мне нужно было уйти от всего этого. Я попятился. Арс по-прежнему стоял неподвижно. Я даже не был уверен, что он моргал. — Мне нужно идти, Арсений. — Я схватился за грудь, зная, что последний кусочек моего сердца разобьется после следующих слов: — Просто оставь всё как есть, в вишневой роще, которую мы так сильно любили. Позволь нам закончить, что мы должны… что бы у нас ни было. — Мой голос почти затих, но собрав все силы, я сказал: — Я буду держаться от тебя подальше. Ты держись подальше от меня. Мы, наконец, оставим нас в прошлом. Потому что таков наш путь. — Я отвел взгляд, не желая видеть боль в глазах любимого. — Я не вынесу всю эту боль, — я слабо рассмеялся. — Мне нужны лунные сердца и солнечные улыбки, — я улыбнулся про себя. — Вот, что держит меня. Я не перестал верить в красоту мира. Я не позволю этому разрушить меня. — Я заставил себя посмотреть на него. — И я не буду причиной того, что кому-то еще больно. Когда повернул голову, я увидел, что агония исказила его лицо. Но я не задержался. Я опять побежал. Бежал быстро, только сумев преодолеть свое любимое дерево, когда Арсений схватил меня за руку и развернул снова. — Что? — потребовал он. — О чем, черт побери, ты говоришь? — Он отрывисто дышал. — Ты ничего не объяснил! Ты заявил, что спасаешь и бережешь меня. Но от чего? Что, по твоему мнению, я не смогу выдержать? — Арс… , пожалуйста, — умолял я, и оттолкнул его. Он был возле меня в мгновение ока: руки на моих плечах, удерживая меня на месте. — Ответь мне! — закричал он. Я снова оттолкнул его. — Отпусти меня! — мое сердце беспокойно колотилось. Мою кожу покалывало от мурашек. Я снова повернулся, чтобы уйти, но его руки удержали меня на месте. Я боролся снова и снова, пытаясь уйти, на этот раз пытаясь сбежать от дерева, чьи ветви всегда приносили мне удовлетворение. — Оставь меня в покое! — закричал я снова. Арсений наклонился. — Нет, расскажи мне. Объясни! — закричал он. — Арс… — Объясни! — закричал он, перебивая меня. Я быстро замотал головой, не желая ничего говорить, пытаясь избежать этого. — Пожалуйста! Пожалуйста! — умолял я. — Антон! — НЕТ! — ОБЪЯСНИ! — Я УМИРАЮ! — закричал я в тишине рощи, не в состоянии больше бороться. — Я умираю, — добавил я, не дыша. — Я… умираю. Когда я сжал грудь, пытаясь восстановить дыхание, чудовищность того, что я натворил, медленно наполнил мой мозг. Мое сердце бешено колотилось. Оно колотилось от натиска паники. Оно колотилось и ускорялось от ужасного понимания того, что я только признала… или в чем только что признался. Я продолжал смотреть на землю. Где-то в моем мозгу я заметил, что руки Арсения замерли на моих плечах. Когда я почувствовал тепло от его ладоней, я также осознал, что они дрожали. Я слышал его затрудненное дыхание. Я заставил себя поднять голову и встретиться взглядом с Арсом. Его глаза были широко раскрыты, и в них отражалась боль. В этот момент я возненавидел себя. Потому что этот взгляд в его глазах, этот загнанный в ловушку, опустошенный взгляд, был причиной, почему я нарушил свое обещание, данное два года назад. Вот, почему я освободил его. Как оказалось, я просто заключил его в тюрьму с гневом вместо решеток. — Тоша, — прошептал он с сильным акцентом, когда его лицо стало белее белого. — У меня лимфома Ходжкина. Она прогрессировала. И она в конечной стадии. — Мой голос дрожал, когда я добавил: — У меня осталось несколько месяцев жизни, Арс. Ничего нельзя изменить. Я ждал. Я ждал, что скажет Арсений, но он молчал. Вместо этого он попятился. Его глаза вглядывались в мое лицо, в поисках какого-либо признак обмана. Когда он ничего не обнаружил, то покачал головой. Тихое «нет» слетело с его губ. Затем он побежал. Он повернулся спиной ко мне и побежал. Прошло много времени, прежде чем я нашёл силы двигаться. Прошло десять минут, прежде чем я прошёл через дверь своего дома, где мои мама и папа сидели с Поповыми. Но прошла лишь секунда, когда при виде меня мама бросилась ко мне, и я упал в ее объятия. Когда мое сердце разбилось из-за сердца, которое я только что разбил. Сердца, которое я всегда стремился уберечь.