Опасно, дружок, засыпать на спине

— Ты правда не желаешь посетить с нами концерт? Он будет только раз, а в ресторан можно пойти в другой день. — Не знаю, Джейк. Когда вы собираетесь идти, у меня уже запланированы свои дела. — Ещё новые дела? — Да. — Опять двадцать пять, Джей-хён. Когда же ты наконец соизволишь выйти из своей конуры, и насладишься свободными деньками вместе с нами? — Давай… в другой раз. Я не хочу менять свои планы ради одного концерта. — Джей-хён, не подумай, что я настаиваю, но мне кажется, что такими темпами ты растеряешь всех оставшихся друзьей. Может, кроме нас с Сонхуном. — Ты так уверен? — Я лишь предполагаю. Моё дело было предложить, твоё решить. Значит нет? — Да. — Ну, как знаешь. Разговор с Шим Джеюном прокручивается между мозговых извилин у парня по имени Пак Чонсон в полпятого утра. У Чонсона, как у самого ответственного старшеклассника и обычного юноши, в один прекрасный день исчезла вся энергия на свои обязанности, друзьей, хобби, жизнь и он стал… апатичным? Как никогда ранее эта большинства людям печально известная особенность настроение дошла и до боевого Чонсона, который, сколько себя помнил, ни разу не давал своим друзьям и родным в тяжёлые периоды жизни киснуть в одиночестве, а уж брать ответственность за выполнения любого рода задания, или даже изредка за конкретного человека ему было совсем не в тягость. Чего в его жизни только не случалось. И конфликтов, и из ниоткуда взявшихся проблемы по учёбе, да и своих личных неприятностей было по горло, за исключением потери чьей-то жизни. Чонсону это всё было преодолимо, и улыбка на его устах побуждала всех каждый раз после такого забывать о пройденных тяготах, вовсе тех и не было. Чонсон считал, что он был самым счастливым человеком на земле до тесного знакомства с токсичной продуктивностью в старшей школе. То, что он думал станет его стимулом правильного распределения времени и залогом для более эффективных будней безнадёжно покатилось по наклонной плоскости. Его отправной точкой стала обычная записная книжка с чёрной обложкой. Когда Чонсон перешёл во второй класс старшей школы, он осознал, что тут учебная нагрузка, в отличии от школы в Америке и в основной школе, значительно больше занимала его свободного времени. Многие учителя, замечая потенциально одаренных учеников, уже пытались их направлять в нужном направлении, и возлагали на этих детей какие-никакие надежды. Чонсон, выживший там благодаря своим стойким принципам, автоматом попал среди них, и в классе негласно обзавёлся статусом правой руки классного руководителя. Тогда Чонсон впервые столкнулся с таким понятием как продуктивность, только в действии. Как-то раз листая ленту в социальных сетях, он вновь и вновь натыкался на видео-треды, где люди в записных книжках или планшетах составляли таблицы и писали на день или сразу на целую неделю список дел, которые хоть убей, но обязательно должны были выполнить, трясясь над своим драгоценным графиком. Всё это было показано под эстетичную музыку. Для него в тот момент это короткое пособие явилось новой причиной жизни с чистого лица, где всё должно было быть ещё лучше, чем сейчас. Как и следовало ожидать от Чонсона, поглощенного безнадегой, он на это повелся, приобрел записную книжку на нынешний год, наклеил посередине обложки распечатанный полароид со своим друзьями, аккуратно всё расчертил, написал и… пожалел. Только через год. Дня хватило, чтоб Чонсон втянулся с головой в это дело и впоследствии целый год с энтузиазмом расписывал каждый свой божий день, в независимости от того, был ли он рабочим, либо выходным, буквально поминутно. Четыре цифры в книжке и на всех его гаджетах стали самыми лучшими и самыми паскудными друзьями в его жизни, только тогда про последнее он наивно считал иначе. Он заранее планировал свои три приёма пищи, перед сном думал о предстоящем дне во всех его деталях, обозначал период времени, когда проснётся и соберётся в школу, как быстро дойдёт до автобуса, сядет за парту, потратит время на обед, позанимается в академии, сделает все домашние дела на отметку с пятью плюсами и покоротает время за фильмами. Если он не мог досмотреть их до конца в запланированный день, жутко раздражался, и с убитым видом досматривал те следующим днём. Порой его чокнутые расписания доходили и до того, как долго он просидит на толчке. Планируя так своё время, Чонсон начал чувствовать, что неутолимый наплыв забот, который он упорядочил, давал свой положительный эффект, экономя его время на дела вне дома. При чем это время добавлялось к его свободному времени. Хвала небесам, исполнительный Чонсон наконец добился своего: теперь и в школе всё под его контролем, и дома жизни так и кипит своей продуктивностью. Едва не каждая работа оценивается учителями не ниже оценок, которые получают школьные медалисты. Чонсон не может нарадоваться самому себе и смекалки, сработавшей в нужный миг. Можно полагать, что венец его труда уже достигнут. Совершенная жизни остается лишь в нескольких шагах, как только ступень жизни, на которую с таким усилием старшекласснику удалось забраться, попросту распадается. Подобие идеальной жизни в один присест сметает незваный гость, настоящая загадка для Чонсона, и имя ему — затяжная апатия. Чонсон неустанно горел своим ярким пламенем как свеча и его фитиль был вечен, пока кто-то так просто не подул на пламя, потушив его. Чонсон выгорел. Слепо продолжая следовать подложному воздействию циферок, он спохватился всё решить, думая, что вернёт всё на круги своя когда-нибудь. Лучше не становилось, и в дальнейшем все его силы приравнивались к круглому нулю. Всё по-прежнему было зациклено на этой системе с подводными камнями. Чонсон перестал успевать вовремя делать домашние задания и наспех доделывал их за партой перед уроком, он ничего не успевал, немало погрязая за учебником в часовые раздумья без особого смысла. На прогулки и поездки с членами семьи загород время сократилось вдвое, а на несколько любимых видео перед сном на ютубе вообще по пару минут. Что ещё хуже, он забил на прежний режим сна, где главным условием было быть в кровати ещё до полуночи, и стал поздно ложится спать. Так ещё и оказался идеальной жертвой мерзавки-бессонницы. Когда он не мог быстро заснуть, пытался слушать тихую музыку для релаксации, думать о котиках, будучи аллергиком на их шерсть, и на крайняк в голос призывать сон сморить его, а то он уже не выдерживает. Вставая рано по утрам, Чонсон еле мог заставить ноги опуститься на пол и держать своё потрясывающейся из-за недосыпа тело. Раньше школа приносила Чонсону немало тревоги и головных болей, однако то, что он испытывал сейчас, вчитываясь в новые темы сто и одного предмета, вгоняло его в ужас, сбивало с толку беспричинным перенапряжением. Отдельный пунктик в его книжке был отведен мастурбации. О да, даже её он не побоялся загнать во временные рамки, когда чувствовал ненормальное возбуждение. Надрожался очередной проблеме, сделал разрядку, помылся и лёг со спокойной душой спать. Сейчас желание мастурбировать преследует его практически везде, в какой бы в стрессовой ситуации он не оказывался, и так как образ его мышления не допускает снимать своё напряжение где попало, подсознание парня теснит подавленность, что делает его и так отвратительное расположение духа ещё больше жалким. Он чувствует себя ничтожным и ленивым, медленным по сравнению со скоростью проходящих мимо людей, и самое немаловажное, — тело и душа кричат о нормальном сне. О крепком сне, в котором он хотя бы частично сможет излечить самодельные увечья. Чонсон резко открыл глаза, вырвавшись из дрёма. На цыпочках он подошёл к столу и из нижней полки вытянул записную книжку, аки продукт токсичной продуктивности. Его пальцы перелистнули несколько страниц из десятка подобных, так нелепо подробно расписанных на день вперёд. Чонсон хмыкнул. Он хотел быть вершителем своей судьбы, сформировать наперёд жизнь, но стоит помнить, что любой план пойдёт под откос, если ему судьбой суждено пойти под откос. Чонсон этого не учёл, теперь пожиная свои посеянные плоды. Они были пресными. 14.02.22. В 13:40 куплю подарок для Сонухна В 14:00 мы пойдём с Сонхуном и Джейком дегустировать еду в новый японский ресторан. До 15:30 мы погуляем. В 15:35 мы втроём отправимся на концерт. В 16:00 начнётся концерт. В 18:00 мы проведём Джейка до дома. В 18:30 я подарю подарок Сонхуну, признаюсь ему в чувствах и позову на свидание. Я никуда не пойду. Чонсон прыскает со смеху в кулак. До какой черты его довела эта апатичность, что он передумал признаваться Сонхуну в своих романтических чувствах, вместо этого поваляться в кровати, желая сбежать от гнетущего безделья, кое он на себе ощущал, глубоко в кров одеял и подушек. Лучшим его решением за последние полгода будет убрать с глаз долой эту зловещую писанину, что он и делает, заранее содрав фотографию, а книжку выкидывает в корзину для мусора. Перед тем, как снова забраться на кровать, Чонсон мельком разглядывает лицо Джеюна и Сонхуна. Остановившись на время на лице последнего, он с грустной улыбкой проводит пальцем по улыбающимся чертам Сонхуна и подносит бумагу к лицу, и там, где отображен младший, запечатлевает невесомый поцелуй. — Боже, да что я творю, — бормочет себе Чонсон. Он быстро возвращает фото на полочку и закутывается широкими концами одеяла. — Если бы не моя бестолковость, я бы давно мог сейчас держать Сонхун-и в своих руках и говорить ему то, что я сейчас говорю самому себе. Твою мать, — глубоко вздыхает Чонсон и наконец закрывает глаза, в надежде поймать за хвост сон и провалиться в него, желательно до скончания веков. Примерно спустя полчаса мечта парня осуществляется. Иными словами, он правда засыпает, недолго раздумывая, почему на этот раз посчастливилось обойтись без лекарств и котиков. Его радость въяве остаётся недолгой, пока он не засыпает прямо на спине. На удивление в самой удобной для него позе. Первое время ему ничего не снится; мозг пытается оправиться от пережитого за день стресса и поскорее совершить нужные для организма процессы. Ближе к шести утра в его безмятежный разум входят облики чьих-то тел. Там набирается обширное количество разных обнаженных тел, принадлежащих и парням, и девушкам. Среди них каждое тело по-своему приглядно, где-то и сексуально. Вначале его воображение образует напротив него туловища нескольких девушек, спешно сменяющих друг друга. Затем его видение останавливается на одной конкретной фигуре. У той тонкая как ось талия, угловатые бёдра, аккуратная, но выразительная попа и её светло-коричневые волосы доходят ей практически до лопаток. На правой ноге сильно выделяется большое родимое пятно. Кожа девушки выглядит настолько мягкой и уютной, что Чонсон не верит, что простой человек с такой может родиться. Её фигура с распущенными волосами находится перед Чонсоном, безотчетно тянущимся к её спине рукой, когда фигура девушки ни с того ни с сего трансформируется прямо на его глазах: плечи становятся шире, талия теряет изгибистую форму, пятая точка сплющивается, бёдра лишаются своих объёмов, а на ногах возрастает количество мускулов. Новый внешний вид девушки меняться на молодого парня, чёрная копна волос которого кажется Чонсону сильно знакомой. Человек разворачивается к нему лицом и с идентичной как на фотографии улыбкой на него смотрит Сонхун. Его облик даже не стыдится прелестей своей наготы, выставленных Чонсону напоказ. Он удивляется: либо его воображение до такой степени прекрасно умеет представлять столь атлетичные пропорции человека, не видя его в реальности, либо у младшего реально такой немаленький член. Далее восхитительный облик Сонхуна медленно приближается к нему, и без слов кладёт ладонь на его щеку. Словно всевозможно расшатывая его залегшее на дно либидо, он круговыми движениями обходит его с разных сторон и руками каждый раз сбоку притрагивается, неурядливо пощипывает неприкрытую пижамой кожу, под видом издевательской игры. Несколько таких кругов и пару соблазнительных оскалов парня берут своё надо его обездвиженным телом, застрявшим между сном и физиологической потребностью: у него встаёт. Чонсон неразборчиво мычит во сне, руками дотягиваясь до паха. Но его руки не движутся. Они как и при первоначальной позе продолжают лежать по бокам, ровно вытянутыми. Сонхун своих оборотов над ним нисколько не сбавляет, руками надавливает на него всё сильнее и сильнее, особенно на центр груди. Чонсон хочет сдвинуться с места и перестать ощущать на себе эти неприятные прикосновения воображаемого Сонхуна, да вот только тело затекает и пугающее покалывание от левой ноги перескакивает на остальное тело, обезоруживая его. Веки замыкаются, давка Сонхуна переходит полностью на всю его грудную клетку и медленно доходит до горла, практически хватаясь за него. Однако его горло остаётся целым… кто-то начинает настойчиво тереться об его паховую зону. Нечаянно или нет, но делает это весьма яро. До жути загадочные движения будоражат волнами жары его организм, и Чонсон бы давно метался по кровати, не будь к ней прикован. Его расплавившийся из-за нехватки кислорода мозг не может сделать здравый вывод о своём местоположении. Где он? Во сне, наяву? Или же на какой-то грани? Гнусный смешок наполняет его уши, с каждым новым звуком повышаясь на децибел выше. Чонсон хочет умереть прямо здесь и сейчас, когда смех отстукивает эхом, как горох о пол, по его черепной коробке. Он пытается вслушаться в этот голос. Факт о наличии абсолютно незнакомого мужского голоса в голове даётся ему констатировать с великим трудом. Белизна, видимая ранее в его сне, подменяется полночной темнотой. Комната Чонсона утопает во мраке, в то время, как он лежит пластом на своей кровати, с отказанными мускулами, и какой-то пришлый в его доме в упоении сдавливает ему грудь, перекрывая поток воздуха. При минимальном освещении его зрение кое-как фокусируется на лице незнакомца, восседающим над его телом. Когда чужая, видимо далеко не маленькая масса ещё больше превращает его в лепешку, Чонсон думает, что закричит от боли и удушья. Трение ниже его пояса не становится слабее. В те секунды Чонсон не мог именовать живой феномен, раздавливающий его, как и состояние, в котором по воле рока заново очутился; как в далеком, беззаботном детстве. Когда Чонсон ещё жил в Америке, он пережил свой первый сонный паралич в возрасте восьми лет. Тогда ему никто хрупкую грудную клетку не сдавил, а просто хладнокровно наблюдал около шкафа за его панически перекатывающимися глазами. Чонсон решил, что тот был полтергейстом, что получил наслаждение от его детских истерик в мамину юбку, и в последующие года больше к нему так неожиданно не наведывался. На это раз к нему нанёс визит его безнравственный отпрыск, не знающий о таком понятии, как личное пространство и личный воздух. — Опасно, дружок, засыпать на спине, — хихикает существо, явно чём-то смахивая на Сонхуна, который также смеётся, когда он делает что-то крайне забавное. Чонсон податливо молчит над его хихиканьем. Даже кончик его губ не может подняться на достаточную высоту, чтобы раскрыть рот. Лишь сузив глаза и дыша через ноздри, он пробует рассмотреть своего мучителя. На удивление очеловеченное лицо, чёрная мохнатая шуба и очень густая черная копна волос, закрывающая обзор на пол лица. Гад отстраняется от его груди и Чонсон резко кашляет, но внушает себе сильно не паниковать. Обычно такое состояние у других проходит через одну-две минуты, а то и раньше. Но эта нечисть разлеживается на нём дольше минуты. Она и близко не похожа на демона Мара, призрака, либо грязного, низкорослого чертика. Судя по некоторым чертам лица очень даже она симпатичная. Черт, как же он напоминает ему Сонхуна. Даже их голоса совпадают друг с другом. Его эрекция по сию пору не может исчезнуть. Всему виной сидящий на нем человекоподобный шайтан. По стечению считанных секунд чужак приподнимается вверх, опираясь на свои колени над все ещё каменным телом Чонсона, смотрящего прямо на него. В голове миллион матов, и все адресованы этому единственному существу: почему ты своровал лицо у Сонхуна, и выдаешь себя за него, скотина? А может ты и есть настоящий демон, Сонхун-а? Нет, это не ты. До Чонсона быстро доходит, кто на нём сейчас сидит, и что он сделает в отместку этому самозванцу, забавы ради принявшего облик его тайной любви, тем самым знатно поиздевавшись над ним. По стойке бесёнка можно проследить, что он уже выглядит наигравшимся с бедным Чонсоном, и готовится слезть с него, после этого растворив свою плоть во тьме. Такие создания её так сильно любят. Чонсон предполагал, что как только парень отпустит его тело, то и оцепенение уйдёт вслед за ним, но он всё равно желал рискнуть. Ради веселья. Как этот самый рогатый черт, только без хвоста. — Ну что ж, я тебя достаточно помучил, дружок. Спасибо, что потерпел меня, а теперь ариведерчи, — лицо лукавого парня сменилось добродушной улыбкой, когда он поднял ногу, чтобы сползти с кровати и раствориться. Чонсон его остановил, почувствовав упадок чар на себе, и крепкой хваткой схватил сидящего за круглые бёдра, обтянутые темной штаниной, и обратно придавил к своему паху. — Не так быстро, лже-Сонхун, — уверенно ответил Чонсон при сконфузившимися парне. Он хоть и был довольно сильным бесёнком в своих кругах по сонным параличам, но с такой мертвой человеческой хваткой на своём опыте сталкивался впервые и с такой ответной реакцией тоже. — Дружок, я предупредил тебя о вреде сна на спине, выполнил свой долг. На самом деле, если бы ты по-нормальному спал, то и меня бы не видал. Так что давай, остынь, я просто с тобой поигрался, и всё. Это моя работа такая, понимаешь? — надеясь на понимание, объяснил человеческим языком парниша. — А теперь избавь меня от той проблемы, которую ты сам и создал, — сказал Чонсон и внаглую начал через пижамные шорты потиратся об одетую промежность незнакомца, подражая его же движениям. Как повезло, что на нём не было трусов. От отсутствия этого элемента одежды он и его член ещё лучше ощущали, как взбудораживается парень и принимается отталкивать его. Сколько бы бесёнок не толкал от себя подальше человека, человек оказался куда проворнее существа с чернильно чёрными глазами, и выгнувшись, полностью прилип к его телу, ртом опускаясь на открытую шею. Окоянного атаковали со всех возможных сторон, и как единственным выходом в этой ситуации он мог бы воспользоваться своей силой, никогда неподвластной люду Земли, но ею он может по неосторожности так навредить этому парню, что выйдет из этой комнаты только кто-то один из них. Поэтому он вновь принял осторожную попытку побега, теперь планируя высвободиться из чужих тисков из-под низа. — Не дергайся, — прорычал Чонсон, одной рукой небрежно цепляя упирающегося парня за лицо. Ого, он уже и внешность поменял на другую. Но всё равно остался довольно миловидным на лицо, не менее красивее Сонхуна. — А то задушу. — Это я должен был придушить тебя, дружок, — неохотно обуздывает себя парень, уже немного побаиваясь его настойчивости. — Знал бы, какой ты, давно бы у меня лежал трупиком. Эй! Ты чего кусаешься? Я тоже живой и всё чувствую! Парень стал до покраснения растирать зудящий ряд человеческих зуб, упустив из виду чужие руки на своих ляжках, которые с силой развернули его так, что он упал затылком на кровать. Черноволосая голова пошла кругом, отдавая пульсацией от звонкого удара с ортопедической подушкой, и он тихонько взвыл. — Как же я не додумался убить тебя ещё раньше! Ах, я такая добрая тварь, без исключения щадящая всех своих жертв, — саркастически проныл он, нависнув над ним Чонсону. — У тебя есть ещё силы на нытьё? Крепкий ты орешек однако, — выгнув бровь, он возобновил свои действия возбуждающего характера, низко отпустив бёдра у чужой промежности. Он понимал, что разрядка ему с минуты на минуты будет обеспечена, осталось лишь немного дотянуть. Бесёнок явно только что осознал в полной мере своё положение дел и решил временно запамятовать свою тёмную гордыню, позволив человеку вместе с ним достигнуть пик плотского наслаждения. Резко на пробу потеревшись об него, черноволосый бесёнок удостоверился в том, что открывшему рот человеку эти прикосновения были в самый раз, потому он усилил свои фрикции бедрами и приобрел в копилку незамедлительный ответ от вполголоса охающего над своим лицом парня. Как позже выяснилось, уже под самый конец, этот смутьян ещё и очень неплохо подливал масло в огонь; чуть не всё время ухмылялся раскрасневшемуся человеку. При совокупности приближающегося оргазма и ежесекундных натираний, они ускорились для полного завершения процесса. — Я-я скоро кончу, — Чонсон, мучительно втягивая носом воздух, заколыхал своими бедрами, будто съехав с реек, и даже сам уловил себя на этой удивительной мысли. Чем ближе был конец их странного совокупления, тем сильнее Чонсон ощущал подмывающееся между сном и явью четкую грани, все дальше и дальше отдаляющейся от него, к горизонту. Также, как и этот незнакомец будто отстранялся от его тела на каждой миллисекунде их акта, как верный страж следуя за её направлением. С внезапным осознанием, пребывая на границе пробуждения, Чонсон кончил в свои шорты. Руки немного помогли ему мягко завалиться на край кровати, прямиком в бардак из нескольких одеял. Взгляд Чонсона прошелся по телу до сих пор лежащего на кровати паренька. Его кулаки вцепились в смятые простыни, плечи сильно расправлены, а голова откинута к изголовью кровати, — их форс-мажорное событие истомило даже юркого бесёнка, ранее как живчика скачущего на нём. Чонсон не брался тратить силы на рассуждения о том, был ли достигнут у него оргазм посредством его движений, но для него самого был ясен как день тот факт, что постигнутая вершина наслаждения вместе с чужим парнем для его тела была большее чем просто хороша. Она была фантастична. Над их головами опустилось молчание, что отняло у ребята способность двигать языком и выговаривать слова, которые помогли бы им объяснить свои деяния, ведь никто из них обоих до сих пор не мог поверить, что занялся в здравом рассудке имитацией соития с представителем другого вида. Либо что тот, что другой давно были на голову долбанутыми. Они не двигались, якобы боясь нарушить стоящее безмолвие и принять его за знак согласия. Чонсон ещё бы так просидел, накренив голову в бок, неизвестно сколько долго, если не бесёнок, отделивший свою спину от матраса. — Дружок, – начал он и сделал короткую паузу. — Ты, бесспорно, импульсивный юноша со здоровой потенцией, но советую тебе пойти и прилечь. Чонсон приоткрыл рот. — Что? — произнес он. — О чём ты говоришь? Мы с тобой чуть не переспали бы, будь мы нагими. — Да в этом-то и проблема, дружок! — воскликнул парниша, выкарабкавшись из груды постельного белья, и не отошёл далеко от кровати, так как его пышную шубу затянуло под деревянный каркас. У бесёнка окончательно сдали нервы, и он стал резкими движениями вырывать своё главное достоинство. Успешно вернув одеяние на плечи, он, даже не смотря на Чонсона, двинулся к двери. — Какой я теперь привилегированный работник своей организации, перешедший дозволенную в нашем кодексе черту? Я даже не инкуб, чтобы таким занимается, твою налево, – бранился он, поворачивая дверную ручку. — Стой! — вытиравшийся Чонсон выпорхнул из кровать и встал около него. — Что ты сейчас собираешься делать? — Возвращаться в свой ночлег. А что? У нас тоже есть места для ночевки, если ты не в кусе, — он уже был наготове выйти в коридор. — Подожди… — Чонсон подхватил со стола коробку с салфетками и поднес ему несколько салфеток. — Дай я тебе хоть салфеток дам… ну, знаешь, вытереться, — последнее слово слетает с его губ немного растерянней предыдущих. – Спасибо, спасибо, — бегло благодарит его за предусмотрительность парень, длинными пальцами выбирая из чужой руки несколько салфеток. — Всё, всё, дружок, я отчаливаю. Ещё раз благодарю за тёплый… мм… липкий прием. Всего наилучшего. Надеюсь, мы больше никогда не свидимся. — Можно мне ещё кое-что спросить? — Спрашивай, — закатив глаза, бросает он. — У тебя есть имя? — Предположим, что Сону. Спорю, что таких Сону как я в твоей жизни будет ещё ой как много, если не бросишь свою привычку недоспать. — Серьезно? — будто последнее предложение Чонсон пропускает мимо ушей, восторженный, что теперь знает его имя. — Знаешь, благодаря тебе я сегодня испытал такой крутой оргазм. Я… — Тебя как звать? — А, Чонсон. Пак Чонсон, — почесывает он свою шею, чуть-чуть сожалея о произнесённых впечатлениях. — Так вот, слушай меня, Чонсон. Теперь иди и приляг, — Сону постучал Чонсона по плечу, невирбально намекая тому всерьез залезть обратно под одеяло и так легко заснуть после подобного. — Сону… — Дружок, — Сону спрятал нижнюю часть лица в ладони, глубоко выдыхая. Докучливость человека уже начинала ему поднадоедать. Он и так успел облажаться, что хуже некуда. — О каком сне может идти речь, когда… — шарманка Чонсона оборвалась, когда бесёнок подхватил его под бедра одной рукой, приподняв над землей, и пройдя несколько шагов до его кровати, по возможности мягче сбросил парня обратно на простыню. Чонсон уставился на него с выпученными глазами, начиная гадать, сколько долго ему останется до настоящего пробуждения, ибо во всех этих действиях демона можно было уже окончательно запутаться. В то время Сону вскользь прикрыл его нижнюю часть и талию одеялом, и наклонился к его лицу. — Не тебе мне перечить, дружок, — он шутливо отвесил ему щелчок по носу, заставив лицо Чонсона сморщиться. Пока Сону вот так налегал на него, его мускулы с головы от пят ослабли. — Признаю, ты сильный. Как видишь, я не менее сильнее чем ты, господин Чонсон. Но сейчас тебе пора поспать. Я всего лишь часть твоего сна, дружок, всего лишь персонаж в его заключительной части, — он напоследок чмокнул его в губы, между тем постепенно вводя своим шепотом его разум в фазу забвения. Под успокоительную мантру из слов «часть» и «сон» Чонсон во всех отношениях расклеился. В комнате освещение стало намного ярче, будто вот-вот встало солнце и наступило зимнее утро, заменив собой полочную тьму. Вместе с той и скрылся Сону. Когда за дверью его комнаты послышался четко слышимый хлопок, веки Чонсона механически открылись вверх. Потирая глаза, он прислонился спиной к изголовью кровати. Так обычно по утрам он себя не чувствовал. Не так, когда нижняя часть туловища тонко реагирует на любой раздражитель, а голова кажется не тяжелее перышка. Тем не менее к состоянию своего тела парень не прислушался и подтянулся. Его взгляд упал на полароид с его друзьями. Позевывая, он повертел карточку между пальцев, кончиками чувствуя под ней шершавый слой бумаги. Ночью он встал и отклеил от записной книжки свою любимую фотографию, а саму дрянь отправил в мусорку. Он вспомнил. Как и то, что на обратной стороне было впечатано в картон невероятно леденящими его кровь буквами: Иди приляг и поспи… дружок.