Может быть однажды я смогу почувствовать это

Вначале они оба чувствовали себя странно. Один из них был заморожен на семьдесят лет во льдах и до сих пор не чувствовал себя своим в этом времени, второй прошёл через ад в Гидре и не то, чтобы чувствовал себя собой в принципе. Оба они делали то, что делал бы хороший специалист своего дела, кем они и являлись, попав фактически в новый, не очень знакомый мир, — а для обоих Нью-Йорк двадцать первого века был новым и не очень знакомым миром. Они делали то, что могли и не думали обо всём остальном. Роджерс тренировался по четыре часа в день, не считая утренней пробежки, как положено ходил к психологу, вежливо общался с окружающими, покупал кофе в одной и той же кофейне по утрам, днём изучал новые технологии и историю, пропущенную за семьдесят лет, общался так или иначе со Старком, Наташей и Беннером, а вечером в качестве отдыха слушал музыку 30-х годов и рисовал в своём скетчбуке. Барнсу было, казалось бы, ещё проще. Особых чувств у него не вызывало ничего в принципе. Он, как и Роджерс, тренировался по четыре часа в день, изучал произошедшее, терпеливо ходил к психологу и отвечал на вопросы. Казалось, он мог часами не думать, если мозг не напоминал о том или ином пункте в расписании. Его мозг давно просканировал постоянных обитателей Башни Старка и пришёл к выводу, что они достаточно безопасны для него. Ежедневное и ежеминутное сканирование окружающего пространства не отнимало у него много сил, являясь натренированной частью Зимнего Солдата. Он был рад (насколько в данном случае применимо слово «рад», к человеку, практически не чувствующему эмоций), что он может отдыхать. Насколько слово «отдыхать» может подойти к состоянию отсутствия мыслей и достаточной бдительности, чтобы обезвредить внезапно возникшего за спиной человека за полминуты. И для обоих самым сложным в расписании дня было время, проведённое вместе. Амнезия постепенно проходила, память Барнса потихоньку восстанавливала все события, он многое помнил. Другой вопрос в том, что мало что чувствовал. Специалистами им было рекомендовано проводить время вместе — это было полезно для Барнса. И мучительно для Роджерса. Потому что видеть Баки в таком состоянии было почти невыносимо. — Мы тогда пошли на свидание с девушками, — рассказывал Роджерс мягким голосом, — а ты подрался с парнями из соседнего квартала. Хорошо, что я вышел, потому что тебя слишком долго не было. А за мной вышла Элизабет, позвала охранников бара и они разбежались. Потому что мне не пришло в голову кого-то звать, я ломанулся к тебе на выручку, дурачина. Что бы мы сделали против пятерых? Они бы нас размазали по асфальту, если бы не охранники. Мы ещё тогда пытались пробраться мимо мамы и не вышло. Вот крику-то было, помнишь? Капитан Америка, улыбаясь, смотрит в глаза Барнса, беря его за руку. Но Барнс видит, что за его улыбкой много напряжения и ещё что-то куда более сложное. Только вот что? — Я помню, — говорит Зимний Солдат и Баки в одном лице с совершенным покерфейсом, — Твоя мама нам заварила чай и продезинфицировала раны. Я рад, что ты тогда вышел. Иначе бы они отделали меня, — его голос серьёзен, словно он отдает отчёт какому-то генералу. И он действительно помнит. Как будто кадры из кинохроники в его голове. Они не вызывают много эмоций. Просто кадры. Где-то внутри себя он хочет успокоить Стива: он помнит, что это Стив. И что Стив — это что-то хорошее. Но не знает, как его успокоить. Он видит, что ему больно из-за него. Но это, кажется, не такая сильная боль по его шкале боли. «Не надо так», — думает Барнс. Это того не стоит. Всё ведь в порядке. Они оба живы, уровень повреждений нулевой. У них есть база, еда. Оружию большего и не надо. А они оба — высокопрофессиональное оружие. Что не так? Но даже сейчас он понимает, что для Роджерса всё обстоит совсем по-другому. Он кладёт свою руку сверху на руку Стива: кажется, Роджерсу помогают его руки, он постоянно берёт его за руку. «Может быть металлическая так не будет работать?» — задаётся вопросом Барнс, но Стив сжимает его руки с таким отчаянным видом, что он понимает, что металлическая тоже помогает. Как именно и почему — он не понимает, но Зимний Солдат знает, что ему не нужно думать о чём-то, что работает. Это лишнее. Главное, чтобы оно работало.

***

— Привет, Баки, — говорит Стив следующим вечером. Я принёс нам вкусных стейков. — Привет, Стив, — здоровается Барнс. Ему нравится имя Стива. Это странно. У него не вызывает эмоций то, что он жив, мягкая постель, картинки с голыми девушками, которые ему показывал тот парень с железным костюмом, странная музыка, которую ему включала девушка в чёрном костюме, в которую он когда-то стрелял. Но ему нравится имя «Стив». В нём есть что-то приятное для него. Как будто мягко щекочущее. Странное ощущение. Наташу он выделяет из всех остальных: она вызывает уважение своими навыками. Впрочем, парень в чёрном костюме аkа Сокол тоже хорош. В принципе все они тут — качественное оружие. И Сэм. И Старк. И все они пытаются расшевелить его. Он это чувствует. Но он не может сделать то, чего им хочется. Он не может чувствовать. Он не хочет чувствовать. Чувствовать больно. — Как тебе стейки? — спрашивает Стив. — Это мясо, которое содержит много белка. Полезное. — Да, — говорит Стив, — оно полезное. И вздыхает. Барнс не понимает, что его огорчает. Но помнит, что Стиву становится лучше от телесного контакта. Психолог говорила что-то об объятиях. Наверное, это может помочь Стиву. Он встает, всё с тем же серьёзным видом подходит к Роджерсу и обнимает его двумя руками. Это странное ощущение, его руки лучше умеют ломать, но Стив — это другое. Поэтому он делает несколько неуклюжее и топорное движение, обхватывая того руками и практически вписываясь лицом в грудную клетку Роджерса. — Баки. Баки-Баки-Баки, господи, что они с тобой сделали, — Роджерс стискивает его в объятиях, но кажется ему не становится лучше — он судорожно выдыхает, и кажется, ещё немного и разрыдается. Зимний Солдат несколько растерян. Он не знает, что делать. Он хотел сделать лучше Стиву, но кажется, результат противоположен желаемому. Нужно уточнение. — Стив, — говорит он. Стив, скажи мне, что мне сделать. Я не понимаю. Я могу убить кого-нибудь. Пожалуй, это единственное, что я могу. Я не хочу, и кажется, понимаю, что больше мне никого не нужно убивать. Обезвреживать. Я рад. Но я не знаю, что я могу сделать для тебя. Тебе плохо, когда я делаю так? Мне отойти? Это длинная речь для Солдата. Роджерс выдыхает. — Да, прости, — говорит он, — я не хотел. Всё в порядке. Ты молодец, Баки. И тебе не нужно больше никого убивать. Пожалуйста, не отходи. Когда я обнимаю тебя, я лучше всего чувствую, что ты жив, — он прижимает голову Зимнего к груди и гладит по волосам. Кажется, ему становится лучше. Зимнему тоже нравится — он знает, что может доверить Капитану Америка безопасность, та ситуация, где он вспомнил его — достаточно веское доказательство, поэтому на пару минут, пока его обнимает Роджерс, он может перестать быть Солдатом и перестать думать практически вообще. Это хорошее состояние. Настоящий отдых. И в эту ночь происходит его первый срыв. Нет, он не превращается в Зимнего, он просто просыпается от бесконечного кошмара с криком и первым делом отшвыривает от себя Роджерса, который пытается его успокоить, дыша как загнанный зверь. «Это хороший признак, — говорит его терапевтка. Это новый этап. Вы будете соприкасаться со своими чувствами», — говорит терапевтка. Он не хочет. Он не хочет соприкасаться с бесконечной болью. Чувства — это боль. На третью ночь Роджерс переносит кровать к нему в спальню. Кошмары начинают сниться ему каждый день, и у него начинается бессоница. Он не хочет засыпать. Даже не так. Его сознание не готово допустить повторение кошмара, поэтому тело отказывается засыпать. Пока специалисты пытаются подобрать для суперсолдата действующее снотворное, он не спит. Не спит третью ночь. Четвёртую. Терапевтка даже специально звонит Старку, официально отвечающему за Зимнего, и говорит, что ему необходимо уснуть, иначе будет перегруз нервной системы. Он пьёт кофе и мрачнеет. И начинает более остро реагировать на все движения в пределах видимого пространства. Реагировать как на угрозу. Но пока вовремя останавливает себя. На пятую ночь волнующийся Стив, кажется, сто тридцать пять раз за сутки подходит, чтоб поговорить, и видя, как он вздрагивает, просит разрешения обнять его. Барнс начинает отрубаться на третьей минуте, чувствуя, как рука Стива движется по его волосам. К сожалению, от кошмаров это его не спасает. Но со второй недели совместного сна он начинает сдерживаться, когда сквозь сон чувствует чьи-то руки. Он вспоминает, что это руки Стива. Синяки на Стиве заживают быстро, но ему не хочется ставить их ему. Стиву и так грустно, он это видит. Ему жаль. Пока он не понимает, что он может с этим сделать. Но он высокопрофессиональный солдат, поэтому он продолжает наблюдать, накапливать информацию, и когда-нибудь он сделает из неё выводы и решит эту задачу.

***