Может быть однажды я смогу почувствовать это

Барнс снимает пиджак и кидает его на кровать. Нет смысла включать свет — огней Нью-Йорка и луны достаточно. Он молча остаётся стоять на месте. — Я был не прав, Баки. Я струсил почти впервые в жизни. Это было глупо. Тем утром я... дело не в том, что меня это смутило. Просто это был какой-то момент прозрения. Я вдруг понял, что моя любовь к тебе далеко не братская и не дружеская. Это было какое-то слишком большое открытие для меня. Стив замолкает, явно собираясь с мыслями. У него спокойный голос, только слишком быстрое сердцебиение выдает, что он волнуется. - Видишь ли, я действительно достаточно старомоден. Мои чувства к человеку — это куда больше, чем про совместную дрочку по утрам, и представить, что мы будем делать это вот так, просто потому, что ты проснулся с утра и у тебя стоит... это почти как по пьяни в туалете переспать с девушкой, которую ты боготворишь. Твои нравы на этот счёт несколько отличаются от моих. Но я далёк от мысли, что я мог бы как-то ограничить тебя в чём-то. Будь то флирт с молодыми парнями или секс с красивыми женщинами. В конце концов, это то, чего ты хотел. И Баки, твоё счастье имеет для меня значение. Мы с тобой имеем возможность жить сто лет спустя после рождения, ты самый важный для меня человек, и я бы хотел, чтобы в этой твоей жизни ты был счастлив. Если ты счастлив, когда ты спишь с красивыми женщинами, то так тому и быть. Просто я думал, что если я отстранюсь от тебя, мне будет не так больно. Я струсил. Я подумал, что я могу уйти, и мне станет проще. Эти три дня показали, что не станет. Я сдаюсь. Если ты хочешь хотя бы дрочить со мной по утрам, пусть будет так. Не знаю, сколько времени нам отведено, и просто хочу быть рядом настолько, насколько это возможно. Даже если будет больно. Когда-то я обещал быть с тобой до конца. — Дурак. Это я тебе обещал. — Не важно. Барнс подходит и встаёт за плечами Стива, прижимаясь к нему всем телом и прижимая его к себе. — Значит, готов дрочить, если мне захочется, — говорит он шёпотом, проводя рукой по груди и животу вниз и сжимая через ткань брюк член, который проявляет явные признаки заинтересованности в происходящем. — Баки... — Мммм? — Может ты мне скажешь хоть что-нибудь? — Может быть. Но твоему члену явно нравится то, что я делаю. Раздвинь ноги пошире. — Да, меня возбуждает, когда ты меня трогаешь. И когда я чувствую твой член задницей — тоже. Но пожалуйста, — Стив дышит более глубоко и шумно, чем обычно, и делает паузу, — пожалуйста, скажи мне хоть что-то в ответ. — Я очень злюсь на тебя, Стив, — Баки шепчет это, касаясь губами его шеи и забираясь руками под рубашку, — потому что ты мог бы для начала спросить меня, хочу ли я спать с красивыми женщинами. Или может быть я давно уже не вижу никого, кроме одного человека, с которым знаком уже сто лет. Стив прерывисто дышит и опирается руками на стекло. Барнс расстёгивает и спускает с него и с себя брюки с трусами до колен, задирает рубашку, мнёт задницу (ммм, Боже, как он мечтал об этом), вжимает его в себя металлической рукой, кладёт вторую руку на член, размазывая выступающую жидкость по головке. Роджерс почти всхлипывает и потирается задницей о член Барнса. Кажется, что все нервные окончания оголены, и всё тело превратилось в эрогенную зону. Зимний как кошак, с мычаще-мурлычащими звуками трётся о спину Стива лицом и телом, трётся членом о задницу Стива, размеренно ласкает его член, сжимая его в руке, и какое-то время они только прислушиваются к дыханию друг друга и своим ощущениям. В конце концов, Барнс не выдерживает и решает раздеться полностью, Роджерс тоже стягивает рубашку и снимает полностью брюки. Так они оказываются в кровати, абсолютно обнажённые. Целуются как оголтелые, вылизывая рты и губы друг друга, переплетаясь всеми конечностями, жадно гладят друг друга, каждый сантиметр, до которого дотягиваются руки, каждую мышцу, каждый кусочек тела, эти восхитительные ноги, эти соски, на облизывание языком которых Стив откидывает голову и так сладко вздрагивает всем телом, а потом можно спуститься ниже и взять в рот крепкий член, давая себе возможность подержать в руках яички, провести пальцами по промежности (такой большой и нежный, невероятно откликающийся, открытый, раздвинувший ноги Стииииив), сжимать ягодицы, и... у тебя случайно нет смазки? — поднимает голову Барнс с ниточкой слюны, тянущейся к члену Роджерса. — Есть, — говорит какой-то незнакомый ему, разгорячённый, нереально сексуальный и возбуждённый Стив с покрасневшими щеками, влажными закусанными губами и блестящими глазами, — не случайно. — О да, детка, — Барнс стонет первый, потому что внезапно одно из самых больших удовольствий — нежно поглаживать подушечкой пальца, ласкать анальное отверстие Роджерса, легко поддающуюся, пока речь идёт об одной фаланге — и тугую дырочку, когда речь идёт о втором пальце, — он не перестает облизывать, надеваться, брать в рот его член, причмокивая и постанывая, ощущая член Стива, заполняющий его рот, и предвкушая свой член в заднице Мистера-Мораль-И-Нравственность-Всей-Америки. — Подожди, — говорит Стив, — я хочу повернуться. Он встаёт на корточки, прогибаясь в спине и раздвигая ноги, — так лучше, когда нет опыта. Барнс ошалевает от красоты картины, открытости Роджерса, манящей и влажной дырочки и линии, спускающейся до гладких яичек, но ещё больше его возбуждает следующая мысль. — Ты готовился к своему первому анальному сексу, Стив? — Разумеется. Прочитал все возможные инструкции. — Какой хороший мальчик, — Баки до одури заводит мысль о том, как Роджерс первый раз по инструкции проникает в себя пальцами, купив предварительно анальную смазку. О, он уверен, что Кэп краснел перед продавщицей. — Ты думал обо мне? — Барнс продолжает растягивать его тремя пальцами и любоваться его розовой оттопыренной задницей — Конечно, я думал о тебе. Ммм...и о твоем члене тоже. — А май гат. Ты точно тот Стив, которого я знаю? Это звучит пошло даже для меня, — член входит в растянутое анальное отверстие почти как по маслу, ощущение наполненности и растянутости для одного и сконцентрированное возбуждение для другого, — они оба замирают на минуту, дрожащие от возбуждения, горячие, напряжённые, пока Стив не начинает понемногу двигаться под ним, явно желая ощущать больше. И тогда Барнс тоже позволяет себе отпустить себя. Следующие полчаса своей жизни он помнит смутно. Шлепки его бёдер о задницу Стива, его нереально пошлые стоны — Боже, если бы он знал, как сладко выглядит облизывающийся, стонущий, с приоткрытым ртом и торчащими розовыми сосками Роджерс, он соблазнил бы его ещё в тридцатых, у него никогда бы больше не было никаких любовниц, потому что развратнее и прекраснее зрелища он не видел. Ещё он помнит, как ему нравится накрывать Роджерса всем собой, чувствовать и мять под собой его тело, готовое принимать его вес и его член, как приятно крепко сжимать его ягодицы, и держать его бедро на весу, чтобы изменить угол входа, почувствовать его ещё более открытым для него, их ускоряющееся дыхание и «пожалуйста, пожалуйста, Баки» в ночной тишине, и как внутри закручивается пружина возбуждения, постепенно захватывая всё тело и отключая мозг, взрываясь в какой-то момент фейерверком внутри. В комнате пахнет потом и мускусом, и они ещё какое-то время не могут отдышаться, и вообще мозг отказывается работать. Реальность проступает постепенно. Стив лежит рядом, с закрытыми глазами, явно чувствуя себя затраханным, удовлетворённым, умиротворённым и засыпающим. Барнс тоже чувствует себя удивительно спокойным. Он поглаживает его по волосам и тихонечко говорит — так, как они разговаривают обычно ночью. — Знаешь, я даже не знаю, когда влюбился в тебя. Когда я проснулся и увидел, что моя рука лежит на твоем члене, — и понял, что хочу тебя — для меня это тоже был тот момент, когда я осознал, что ты уже сто лет как человек, который куда ближе мне, чем просто друг. И хрен знает, был ли ты когда-нибудь для меня «просто другом». Я вспоминаю, как защищал тебя, как выпендривался перед девчонками, но точно знал, что это имело смысл только в твоём присутствии. Как боялся за тебя. Как восхищался тобой. — Мной? Восхищался? — Конечно. Ты всегда был самый лучший, самый храбрый, самый умный и самый потрясающий Стив. Только почему-то кроме меня это мало кто видел. Сейчас видит вся Америка. Но ты же совсем не изменился. И моё отношение к тебе, кажется, совсем не изменилось. Просто я вдруг понял, что ты мой... свет. Всегда им был. Как-то так получалось, что в любой период жизни я тянулся к тебе, как растение к солнцу. Твоя внутренняя сила всегда казалась мне сияющей, ты сам всегда казался мне таким... удивительно притягательным. И мне всегда хотелось быть для тебя кем-то важным. — Ты всегда был кем-то важным. Они умиротворённо молчат и незаметно для себя засыпают к моменту, когда над Нью-Йорком начинает вставать солнце, окрашивая небо в розовый. Солнце привычно заглядывает в комнату, где Барнсу и Роджерсу уже нет нужды касаться друг друга непрерывно, потому что даже во сне они знают, что глубоко и нерушимо связаны друг с другом.