Скелеты в Амарантайне

      — Ты берешь всех своих скелетов в шкафу, — Табрис схватила новобранца за угол нагрудника и потрясла, — ставишь их всех перед собой в ряд и кричишь: «По пор-рядку р-расчет!». И тех, которые самые жирные и наваристые, сразу сдаешь мне. Мелких можешь оставить. Понял?       Новобранец закивал. У него был оглушенный вид. Казалось, он боится дернуться, чтобы не порезать руку командора. Табрис оттолкнула его от себя:       — На первый раз тебя прикрою. Узнаю, что еще где-то провинился — будешь гнить в темнице. Знаешь, какие тут темницы? Лучше тебе, демону мелкому, не знать.       Она обернулась к двум городским стражникам и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони:       — Писца мне сюда! Где писец?.. Андерс! Принеси бумагу и чернила, будь добр. Вы двое, пишите сами. От моего лица: «Я, командор Серых стражей Нариэль Табрис…».       Табрис запнулась. Не то чтоб титул ей не нравился, вовсе нет; просто говорят же, что Серые стражи отказываются от всего, что связывало их с прошлым. Значит, от семьи. Значит, от семейного прозвища. Один из стражников, согнувшись пополам и используя сундук в углу тронного зала как письменный стол, торопливо писал, разбрызгивая чернила. Табрис заглянула в его бумагу и махнула рукой:       — …лучше просто «Нариэль». «Табрис» не дописывай.       Звучало отвратительно. Тем временем хлопнула боковая дверь, и в тронный зал быстрым шагом вошел сенешаль Вэрел. Его присутствие слегка приободрило Табрис, и она продолжила фразу:       — «…эрлесса Амарантайна…»       Надо было, осеклась она, заранее, впрочем, подумать, как нужно писать: эрлесса или все же эрл. Если к ней положено обращение «сэр», как к рыцарю, значит ли это, что она не может быть эрлессой? Тем не менее, как бы Табрис ни пыталась противостоять соблазну, заветное «эрлесса» ласкало слух, и на том она остановилась. В такт словам покачивая рукой, как будто играя на музыкальном инструменте, она быстро и отрывисто проговорила:       — «…заявляю, что новобранец армии Амарантайна по имени Шон…». Как там тебя дальше?       — Шон из Коулсфира, — едва слышно пробормотал рекрут, трясясь, как осиновый лист. Андерс сочувственно похлопал его по плечу, но должно быть, сочувствие беглого мага ни капли не успокоило несчастного паренька, и тот затрясся так, что уже не мог говорить.       — «Шон из Коулсфира находится под моей защитой», — Табрис победно взглянула на сенешаля. — Думаю, этого достаточно.       — Еще надо подписать, кому письмо, — тихо сказал сенешаль, но услышали все. Табрис откинула назад толстые косы и снова махнула рукой:       — Подпишите «Констеблю городской стражи Айдану» там внизу… нет, вверху.       — Я запечатаю, — проговорил Вэрел, который даже не успел побриться, но зато принес с собой сургуч и печать. Табрис посмотрела на него с благодарностью. Андерс мгновенно расплавил сургуч, подержав его в ладони. Через минуту лихо сбежавших стражников уже было не видать; остались только грязные следы на пороге тронного зала. Новобранец, казалось, хотел вжаться в стену:       — Я так благодарен вам, сэр-мэм-командор…       — Свободен до своей смены, — коротко сказала ему Табрис, и через мгновение его тоже и след простыл. Она выдохнула. На самом деле она слегка охрипла, но показывать этого очень не хотелось.       — Вот это чудеса, — Андерс покачал головой. Он почему-то улыбался, и Табрис не нашла в себе сил спросить, почему. — Что же он натворил?       — Мелким мошенничеством занимался. А как загнала его стража в угол — через час уже был на пороге крепости с мольбами принять его в армию. Вот откуда берутся самые усердные рекруты, — задумчиво проговорил сенешаль.       — Это первый раз, — прохрипела Табрис. — Если снова возьмется за старое — в темницу его.       — Считаешь, мошенников темница исправит, командор? — задумался Андерс.       — Возможно, все зависит от мошенника, — ответил за нее сенешаль. — Иных исправит назидательная беседа, а других — и глоток скверны, быть может, не переборет.       Повисла пауза. Табрис откашлялась. Сенешаль поклонился:       — Доброго дня, командор.       — Скелеты, значит, внутренние… — Андерс постукивал пальцами по книжному шкафу, глядя вслед удаляющемуся сенешалю. — В каждом из нас кроется скелет. Но у некоторых — не один. Возьму на заметку.       Шел четвертый день новой жизни Башни Бдения.              — И все-таки, — сказал Натаниэль, — если этот Страж Кристоф хотел найти порождений тьмы, то ему не обязательно было отправляться на гиблые болота.       — Я больше хочу найти Кристофа, — ответила Табрис, подтягивая на ходу ремень своего колчана, — чем то, что он искал, — она чувствовала себя выпитой до капли. — Заночуем в городе. А пока — отдых.       День клонился к закату. Атласные отблески солнца ложились на жестяные крыши Амарантайна, гладкие и блестящие ото льда. При каждом слове изо рта вырывалось облачко. Полутьму мелких улочек, закрытых от света высокими каменными строениями, разгоняли масляные светильники на углах прилавков. Одинокий удар колокола возвестил о скором закрытии городских ворот. Ветер с моря трепал стяги на ветру: над цитаделью Амарантайна ныне развивалось единственное знамя — ало-золотое ферелденское с ощерившимися собаками: уже не было знамени эрлинга, еще не было герба Серых стражей. Переговаривались торговцы. Постепенно рассеивались покупатели. Тонкий снежный ковер был утоптан цепочками следов. На подоконниках вторых и третьих этажей мало-помалу зажигали свечи.       — Красивый конь, — Натаниэль протянул руку к конской морде, но касаться не стал. Проверял миролюбие. — Цена, надо сказать, тоже красивая.       Торговец надулся от гордости и даже перестал кутаться в плащ:       — Что вы хотели, чистая андерфелская боевая порода! Вы только посмотрите на эти пятна на крупе. Белые, как молоко! Знак чистейших кровей. Два родных брата этого скакуна, заметьте, были выкуплены самим эрлом. А отец этого мальчика ходил под седлом благородного тейрна Кусланда! Признаться, я даже завидую благородному происхождению этого коня. Хотите посмотреть зубы? Просто оцените, какие чудесные зубы!       — Я хорошо разбираюсь в лошадях, — холодно оборвал его Натаниэль. Торговец живо пошел на попятную:       — Как скажете, сэр.       Табрис неслышно подошла к Натаниэлю:       — Хочешь, купим таких в нашу конюшню? Не для солдат, я имею в виду. Для Стражей.       — Это ты у меня спрашиваешь? — уточнил Натаниэль. Табрис передернула плечами:       — Ты же сказал, что разбираешься. Хочешь, он твой будет? Деньги у меня есть, — она хлопнула по туго набитому кошелю на поясе. Соверены искусительно звякнули; Табрис посмотрела на кошель любовно.       — Не надо, — ответил Натаниэль. — Наши кони хорошие.       — Как хочешь, — Табрис, лениво подергав ушами, окинула скучающим взглядом коня и в особенности узду. Повернулась к торговцу: — Хорошее животное. Только ты его береги. Украдут.       — Как — украдут? — возмутился торговец. — Как это можно!       — Уздечка тонкая, — Табрис подергала за нее. — Перерезать — как глазом моргнуть. И конь у тебя стоит мордой к покупателям, а задом к воротцам на лестницу, которая ведет на городские стены. Выберется оттуда вор, спрячется за крупом, перережет уздечку, вскочит на коня и — как в помине не было.       — Ну, это уже слишком… странно, — выкрутился торговец. — Это что же, получается, мне коня к покупателям задом поставить? Вы меня извините, мэм, конечно…       — Не извиняйся, — сказала Табрис. — Дружеский совет даю.       — Эти ваши кони, — ворчал Андерс себе под нос, рассматривая прилавок с мехами и кожами. — У меня от этого вашего седла знаете что весь день болит? Не скажу.       — Привыкай, — хмыкнул Натаниэль. — Посмотри на Огрена. Даже он верхом на своем муле — и не жалуется.       — Смотреть на Огрена! Я не буду смотреть на Огрена. Я и так его вижу чаще, чем хотелось бы. И конечно, он не будет жаловаться. У него уже все настолько отбито от головы до пят, что болеть нечему.       — Если ты не научишься ездить верхом, — спокойно заметил Натаниэль, — то не будешь успевать за отрядом. И нам придется забыть тебя где-нибудь в Черных болотах.       — Как? Меня? В болотах!.. — Андерс театрально раскинул руки вверх и в стороны, и в этот момент Натаниэль увидел из-за его плеча темную фигуру, притаившуюся на скате крыши. По движению рук незнакомца Натаниэль понял, что сейчас будет, и оттолкнул Андерса в сторону:       — Берегись!..       Стрела просвистела и звучно воткнулась в прилавок, проколов ценные кожи. Андерс молча сплел заклинание. Шар магического щита, переливающийся, как пузырь мыльной пены, заключил в себя трех Стражей и заодно торговца. Торговец, впрочем, запаниковал и кинулся наутек; должно быть, ослепнув от страха, в узком проулке натолкнулся на Огрена, и это стоило ему еще седых волос: вторая стрела вместо рыжей гномьей головы едва не попала в него. Огрен грубо оттолкнул его древком секиры:       — Вон они, ублюдки!       Он показывал перед собой, но и за его спиной головорезы, вооруженные ножами, плечом к плечу перегородили проулок. Табрис выхватила стрелу, наложила ее на лук, натянула тетиву, не столько слыша при этом, сколько чувствуя, как Натаниэль позади нее делает то же самое. Огрен ловко повернулся на месте, и кинжал разбойника встретился с его секирой. Лязгнуло железо. Магический барьер лопнул, Андерс вскинул руки и с них сорвался огонь. Табрис, чтобы не обжечься, сделала на всякий случай несколько шагов назад; то же сделал и Натаниэль, так что они столкнулись спиной к спине, зацепившись колчанами. Из-за плотных клубов дыма было ничего не видать, но даже за грохотом опрокинутого прилавка был слышен крик: стрела Табрис попала в цель. Огрен сбил одного разбойника с ног и тот упал прямо под ноги Табрис; следующую стрелу она спустила вниз, и стрела воткнулась в глазницу.       Прошло меньше времени, чем потребовалось бы рассказчику, вздумавшему описать бой, а все уже было кончено. Двое мертвецов скорчились на земле, задохнувшись от жара, с обожженными до черноты лицами и руками; один был разрублен пополам; грудь четвертого была проткнута стрелами; пятый лежал у ног Табрис с лицом, замазанным кровью, и стрелой в глазу, похожей на флагшток; наконец, тот, кто стрелял с края крыши, попытался убежать, но не успел даже спуститься, как был настигнут метким выстрелом Натаниэля, попавшим в горло. Свежий снег, до того покрывавший улицу тонким ковром, растаял и испарился.       — Контрабандисты, — печально сказала Табрис, отступив назад еще на пару шагов, чтобы не запачкать свои великолепные блестящие сапоги. — Точно они.       Торговец высунул нос из-за упавшего прилавка и оглядел место стычки наметанным глазом; первым делом, конечно, он бросил взгляд на коня. Конь мирно переступал с ноги на ногу, как будто вокруг него не разразилось сейчас сражение, и пытался щипать плетень.       — Ты сказал, что это боевой конь, — заметил Натаниэль.       — Конечно, боевой, — уверенно ответил торговец. — Он даже не испугался огня! Очень храбрый мальчик.       — Мне кажется, он просто тупой.       — Одно от другого иногда не отличается, сэр, — согласился торговец.              — Я вам честно скажу. Я сейчас не в лучшей своей форме, — призналась Табрис, болтая ногами и наблюдая, как Андерс заливает кипящей водой сушеный эльфийский корень. В углу большой комнаты — последней свободной на этом постоялом дворе, потому ее пришлось занять вчетвером, — Огрен устраивал себе постель из четырех подушек. Табрис сидела на подоконнике, накрывшись плащом поверх стеганки и задумчиво комкая в руке желтую занавеску. Лилово-синие сумерки разливались над крышей собора жидкой краской. — Еще две недели назад я лежала со страшной лихорадкой. Поэтому и добралась до Башни так поздно.       — Эт тебя счастливо проняло, — заметил Огрен из амбразуры между подушками. — Будь ты в Башне тремя днями ранее — и горлышко твое… хе-хе… чик-чик ножиком. Как у бутылки.       Натаниэль сдержанно кашлянул.       — От лихорадки хорошо помогает эмбриум, — заметил Андерс, размешивая в плошке кипящий отвар. Из плошки шел дым. — Или ползучая лоза, если хочется поядренее.       — Мне поядренее, — влез Огрен, — если вы, маги, вообще знаете, что такое «ядреность».       Андерс повернулся к нему и схватился за голову:       — О нет! Огрен забрал мою подушку! Отберите мою подушку. Хотя нет, не отбирайте. Спать я на ней больше не смогу.       — Знаешь, ты…       Низкий, долгий одиночный удар в колокол, казалось, прошел дрожью по стенам. Улица замолкла. Звук пронесся по городу, как марширующий полк солдат. Не успел он отзвенеть до конца, как его нагнал другой такой же звук, бесконечно долгий, как вой, идущий из-под земли. Будто по команде, на подоконниках, сколько было видно из окна, начали гасить свечи; наоборот, в соборе стали их зажигать, и подсвеченные изнутри витражи один за другим засверкали свежими красками.       — Все, — сказал Натаниэль. — Два удара колокола. Ворота закрыты на ночь.       — Если это должно заставить чувствовать меня лучше, — отозвался Андерс, — то нет, не заставляет. Какая польза в стенах, если все преступники уже внутри них?       — Контрабандисты… разбойники в Амарантайне… разбойники вокруг Амарантайна… мародеры… разорение… наконец, полчища порождений тьмы, — проворчала Табрис. — И обо всем этом надо позаботиться. Не считая еще того, что зима близко.       — Именно затем и нужна ползучая лоза. От зимней лихорадки.       Натаниэль подошел к окну. Серые тени сползали по стенам Амарантайна. Розовые и желтые витражи, заново сложенные после орлесианского владычества, были похожи на лепестки.       — Зайдем туда как-нибудь? — Натаниэль отдернул штору. И пояснил упавшим голосом: — …в церковь, я имею в виду.       — В церковь? — Табрис навострила уши. Андерс что-то пробормотал. Отвар в плошке все кипел и кипел, не переставая, и пускал дым. — Андерс! Пусть уже он не кипит, надоело!       Отвар перестал кипеть. Табрис пожала плечами:       — Может быть, зайдем.       Андерс заглянул в плошку:       — Я тут подумал… Посмотрел по сторонам и подумал. Вы задумывались, — он оторвался от своего отвара и поднял руку в торжественном жесте, как бы призывая к тишине, — как сейчас спокойно?       — Где? — спросил Натаниэль. Табрис выглянула в окно в поисках контрабандистов. Андерс понюхал отвар и обвел рукой комнату:       — Тут.       Огрен выпутался из подушек. Натаниэль посмотрел на Табрис; Табрис — на Андерса. Тот развел руками:       — Не правда ли, очень тихо и спокойно? В том, чтобы быть Серым стражем, есть свои плюсы.       Все молчали. Андерс сдался:       — Кажется, никто меня не понял.              Эрлесса Элиана Хоу, одетая в шелка, с золотыми нитями в орлесианской прическе, смотрела с портрета огненным взглядом побитой хищной птицы, как будто спрашивая: «Что вы со мной сделали? Кого винить в моей смерти?». Натаниэль обошел вокруг тронного зала, зажигая свечи от той, которую держал в руках. Длинные неестественные тени ложились на скрипучий пол, слегка пружинящий в некоторых местах, как палуба корабля. Под портретом эрлессы Элианы прямо на полу, вытянув ноги, сидела маленькая длинноухая командор Табрис (или эрлесса Нариэль?), разложив растрепанные косы по плечам, и при свете приклеенной соком к полу свечи возилась со стеганым поддоспешником.       — Могу ли я спросить, командор, чем вы заняты? — поинтересовался Натаниэль. Табрис посмотрела на него, расправила темно-синий кожаный капюшон поддоспешника, вытянула длинную серую нитку и показала Натаниэлю свою работу:       — Шью дырки для ушей.       — Дырки для ушей? — недоверчиво переспросил Натаниэль. Табрис накинула поддоспешник на плечи так, чтобы удобно было надеть капюшон, и просунула уши в две специально вырезанные и обшитые по краям дырки. — Это же бессмысленно.       — Ни в коем случае, — возразила Табрис. — Ты никогда не поймешь, как это — когда приходится прижимать уши, чтобы надеть капюшон.       — Но дырки в капюшоне — это же вопреки всему, для чего он может быть нужен. Капюшон с дырками не защищает ни от дождя, ни от холода, не работает как маскировка…       — Однако капюшон без дырок — это ужасно неудобно, — твердо сказала Табрис. — А кто не понимает — те шемы.       — Шемы… шемлены, — Натаниэль облокотился о стену рядом с рамой портрета, наблюдая, как горит его свеча и как восковые капли стекают на блюдечко. — Шемлены — это только люди или гномы тоже?       — Только люди, — Табрис пронзительно посмотрела на Натаниэля. — Это не оскорбление. Шемы бывают хорошие.       — А звучит как оскорбление.       — Можно сказать «хороший шем», — ответила Табрис. — Нельзя, например, сказать «хороший ублюдок». Чувствуешь разницу?.. Посвети мне сюда, я завяжу нитку. Почему бы тебе не пойти спать? К рассвету солдаты разберут завал в подвале. Мы должны быть наготове.       — А как же Кристоф в его болотах?       — Скажи мне честно, — Табрис остановилась на середине фразы, чтобы зубами оторвать нитку, и заколола толстую иглу с длинной оставшейся нитью в верхней части своего башмака, — ты думаешь, что он еще жив?       — А ты спокойно об этом говоришь, командор, — отчего-то развеселился Натаниэль. — Значит, часто видела смерть.       Она запрокинула голову. Несмотря на длинные косы, она напомнила Натаниэлю мальчишку. Такого, как в книжках о приключениях вроде «Жизни благородного сэра Бенедикта, когда он был маленьким»: обязательно с грязными коленками и мозолистыми руками, с игрушечным мечом из палки и неуемной тягой к авантюрам; и Табрис сказала:       — Я — герой Мора.       — А, — Натаниэль хмыкнул, — точно, я забыл. Но погоди. Огрен мне кое-что растрепал. Тебя же не было при Остагаре?       — Не было, — ровным голосом сказала Табрис. — Я еще не была тогда Стражем.       — Когда ты прошла Посвящение?       Она принялась считать на пальцах:       — Первопад, царепуть, утешник… Через неделю после Собрания земель. Немногим больше, чем полгода назад. Это мало?       — А я — пять дней назад, — отозвался Натаниэль. — Наверное, не так уж мало. И что ты чувствовала при этом?       Табрис безразлично ответила:       — Абсолютную радость.       — Ну-ну. Послушай, командор… могу я задать тебе еще вопрос? Личный, можешь считать, — Натаниэль соскреб пальцами воск, сползающий по свече, и растер между подушечками. — В этой… стычке, или как это назвать… в поместье Хоу в Денериме… Вас там было, м-м, много. Стражники мне сказали, что убийцей эрла посчитали эльфийку. Даже повесить хотели, только не дорвались. Но ты скажи по правде: кто нанес моему отцу последний удар?       Табрис вздохнула, шевельнула ушами и с грустью ответила:       — Я.       — То есть, стража не ошиблась? — уточнил Натаниэль. Табрис задумчиво поскребла в затылке:       — Я не помню. Ты же знаешь, как всегда бывает: все бросаются друг на друга, получается свалка, ножиком туда, ножиком сюда, чик-чик — и вдруг все заканчивается и вокруг трупы. Я этих эрлов не отличаю… они все на одно лицо. Кусланд — Ферхар Кусланд, младший из братьев, я имею в виду — сказал, что Хоу убила я. По меньшей мере, он решил, что я виновата. Так кричал на меня, так кричал…       — Вот она — кровная месть, — невесело усмехнулся Натаниэль. — Надо непременно убить врага своими руками. Если вдруг это сделает кто-то другой, да будет он проклят навеки. Командор, у тебя есть семья?       — Есть, — отозвалась Табрис. — И я люблю свою семью. И больше мы об этом говорить не будем, — она вздохнула. — Наверное, я большое разочарование для папы, хотя он этого никогда не скажет. Он так и не смог выдать меня замуж.       — У тебя еще есть шансы, — пожал плечами Натаниэль.       Табрис подняла голову:       — Просто ты шемлен и не понимаешь. Сколько тебе лет?       — Тридцать один, — усмехнулся Натаниэль. — А тебе?       — А я — Страж-командор, — сказала Табрис с апломбом. — Такие вопросы командованию не за… Не шевелись! — Табрис одним прыжком вскочила на ноги. Натаниэль не дернулся. — Убери свечу, осторожно!..       Только теперь Натаниэль заметил, что, жестикулируя в разговоре, поднес горящую свечку слишком близко к портрету, и если б он сейчас еще шевельнулся, холст бы загорелся. Язычок пламени весело колыхался не больше чем в полудюйме от холста, превращая охру в золотистый цвет. Натаниэль отошел на пару шагов:       — Ничего, — деланно небрежно заметил он. — Даже если бы загорелся, ничего страшного.       — Я не хочу, чтобы огонь перекинулся на Башню, — обиженно ответила Табрис. — Не люблю пожары.              Андерс наступил сапогом на горло мертвеца:       — Надо сказать, проблема скелетов в шкафу у Хоу сегодня ясна как никогда.       И нажал сильнее. Хрупкие от старости кости затрещали под его ногой. Воздух в крипте был сырой, пахло плесенью; по полу стелилась дымка. Огрен попытался столкнуть массивную крышку древнего саркофага. Она со скрежетом сдвинулась на несколько дюймов; Огрен изучающе засунул руку в вековой прах и пошарил на ощупь. Поднялось облачко пыли.       — Времена идут, — задумчиво сказал Натаниэль, держа опущенным лук со стрелой, — меняются владельцы Башни Бдения, но одно остается прежним — правило «не ходи гулять в подвалы».       — Подумать только, — пробормотала Табрис, — когда сержант сказала, что подвалы глубокие, кто мог представить, что они настолько глубоки? Что там ниже? Глубинные тропы?       — Никто не знает, — заметил Натаниэль. — Возможно, знал мой отец, но он нам не расскажет. Но порождения тьмы пришли отсюда…       Табрис посмотрела на него почти умоляюще:       — Там внизу не может быть выхода на глубинные тропы. Это будет означать, что подвалы уходят вниз на мили! Нет, невозможно. Это не подвалы. Даже не катакомбы. Это нечто много страшнее.       — Подвалы древнее Башни, — спокойно ответил Натаниэль, — а Башня древнее Ферелдена.       Табрис поежилась:       — Как в этой крепости можно жить?       — Понятия не имею, — признался Натаниэль. — Когда я был маленький, все домашние и челядь жили в цитадели. Боковые башни просто пустовали, не говоря уже о комнатах внутри стен.       — Комнатах внутри стен? — переспросила Табрис.       — Они точно есть. Где — не могу сказать. Не все из них отмечены на плане.       — Ты просто пытаешься меня запугать, — нахмурилась Табрис.       — Нет, просто поражаюсь, почему маленького меня ничего не удивляло. Впрочем, я знаю ответ, — Натаниэль рассеянно улыбнулся. — Кусланды, Брайланды, даже Тейрины… Может, подвалы их замков не так глубоки, но от глубины подвала не зависит количество скелетов.       — Может, мы просто пойдем отсюда? — не выдержал Огрен. — Тут ничего нет, кроме… апчхи! Хе-хе. Кажется, этот аввар стал лежать немножко шире. Хе.       Андерс с обидой посмотрел на него. Табрис махнула рукой: собираемся. На полпути к лестнице Андерс споткнулся о бедренную кость; кость отломилась от рассохшегося сустава и покатилась по влажному полу.       — Интересно, кто были все эти люди, — Андерс задумчиво осмотрелся. — Они ведь когда-то были живые. Может быть, оруженосцы похороненных здесь воинов? У них, наверное, были семьи. Были свои проблемы, у кого денег на меч не хватает, у кого корова сдохла, у кого бастард родился. Свои скелеты в шкафу. А теперь они сами скелеты.       — Кажется, ты становишься сентиментальным, — заметила Табрис, остановившись на середине лестничного пролета.       — Я таков, — победно заявил Андерс. Табрис молча обернулась и первой направилась вверх по лестнице — туда, где еще горел живой, не магический ритуальный, свет. К свежим трупам, еще не истлевшим. Долго же, подумала она, солдатам придется чистить подвалы. Возможно, многие из них узнают в обезображенных, вздувшихся лицах своих погибших друзей. Может, поставить на эту работу новобранцев?.. Нет, не стоит. Вдруг сразу сбегут.       Едко-сладкий запах гнили смешивался с запахом пыли; нет, даже не с запахом, а с тем удушающим ощущением, когда поднятая в воздух пыль ввинчивается в легкие. Табрис несла факел и зажигала по пути все светильники. Скрипучий деревянный настил закончился, и под ногами был только холодный гладкий пол, но и речи не было о том, чтобы поджечь тела: в этой части подвалов балки, поддерживающие свод, были деревянными, да вдобавок то там, то здесь из-за угла выныривал то шкаф, полный скарба, то ряд сундуков, то куча сваленных книг и документов, которые так отсырели, что не годились даже на растопку; то вдруг на пути оказывался сплошь заплесневелый, с прорастающими сквозь бахрому грибами ковер, появившийся здесь, наверное, вследствие извращенного чувства юмора эрла Рендона.       — Тихо, — Табрис подняла руку с факелом. Отблески огня упали на амарантайнский щит с медведем. Черные тени пробежали по стенам. — Слышали? — как назло, в это мгновение все стихло. Все четверо затаили дыхание так, что можно было расслышать шаги Натаниэля, обычно бесшумные. Табрис вытянула руку. В проходе что-то, принятое ей прежде за кучу мусора, пошевелилось. Она положила свободную руку на рукоять меча и кивнула Натаниэлю: иди. В этот момент стал отчетливо ясно слышен не то тихий стон, не то скулеж, изданный этим существом; оно пошевелилось.       — Собака! — вскричал Огрен. — Демона ее за бороду, это же со-ба-ка!       — Это мабари, — спокойно ответил Натаниэль, — и он едва жив.       Табрис подошла ближе:       — Не набросится? — пес вцепился в нее пристальным красным взглядом и потянулся носом. Запекшаяся кровь стянула края его раны, но скверна распространилась по телу. Набухшие синие вены дрожали на посеревшей шее и в подмышках. — Андерс, попробуешь?..       — Ты хочешь, чтобы я сделал — что? — недоверчиво отозвался Андерс. Он сел на корточки рядом с псом и нервно протянул руку, готовясь в любую секунду ее отдернуть. — Умрет быстрее, чем станет вурдалаком. Это все, что я могу сказать.       — От твоего целительства нет никакой пользы! — в сердцах вскинулась Табрис. — Каждый раз, как только нужно кого-то срочно спасти, ты просто разводишь руками! Сначала Роланд…       — Это скверна! — возмутился Андерс. — Скверна неизлечима. Поражает раз и навсегда. Быстро или медленно… да кому я рассказываю… в общем, я, конечно, маг, но, увы, не древний бог.       — Порождения тьмы перебили всех собак, — вставил Огрен. — Может, они ненавидят собак? Еще в одном месте я с ними не согласен.       — Могу понять, как они… эй, посмотрите-ка, — набравшись храбрости, Андерс одной рукой приподнял тяжелую голову обессилевшего пса, а другой вытащил из-за ошейника свернутую вчетверо записку на обрывке книги. Табрис буквально вырвала записку из его рук. Буквы были намалеваны второпях:       Я ЖИВА Я В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ Я НЕ ОДНА ЗДЕСЬ ЛЮДИ НА ПОМОЩЬ       Адрия       — Адрия! — Натаниэль заглянул через плечо Табрис. — Живая… о, Создатель… живая! Моя няня. Когда я был маленький, с рук у нее не слезал, она мне почти как мать была. Командор, если она жива…       — Прошло восемь дней, — ответила Табрис, разглаживая записку пальцами. — Восемь дней в заваленных подземельях, где полно порождений тьмы и всякой нечисти…       — И потайных ходов, куда они не пролезут, — прервал ее Натаниэль. — Без еды человек может протянуть. Вода капает со стен. Пойдем. Если еще есть выжившие… и Адрия…       Он поколебался с секунду:       — …я бы не хотел, чтобы она пополнила армию скелетов Хоу. Только не она.       — Идем, — Табрис посмотрела на собаку. — Андерс, поднимайся. Что, может кто-нибудь..?       — Давай я, — глухо сказал Натаниэль. — Собак убивать еще не приходилось.       — Какие глупости, — Огрен хлопнул его по боку: собирался по плечу, но сколько смог достать. — Давай, иди вперед, раз тебя, наземник, на слезу сейчас пробьет. Давай, давай! Ферелденцы… Ничего, старый Огрен сейчас разберется.       — Может, лучше не секирой? — осторожно спросила Табрис.       — И ты давай иди. Вы же спасать идете! Благородное дело делать! Благородные… наземники, хе-хе-хе.       Подождав, пока трое Стражей отойдут вперед, Огрен упер руки в бока, с интересом вдохнул пыльного воздуха и чихнул на пса так, что борода разлетелась как на ветру:       — Щас мы с тобой разберемся. Что, животное? Грустно? Всем грустно. Всю жизнь, пока скелетами не станем. А все однажды станем. Хе. Хе.              — Я никогда не видела моря.       Табрис, бросив лук с колчаном на земле, вскарабкалась на валун и выпрямилась во весь рост. Крупные капли дождя стекали по капюшону и затекали под него через дырки для ушей. Под обрывом океан с ревом ударялся о скалу, расплескивал шелковые волны алмазами и отступал, чтобы приготовиться и пойти на приступ камня с новой силой; и так он шел и шел на приступ беспрестанно, неутомимо, как будто каждая следующая атака истощала противника и тот был готов дрогнуть и обратиться в бедство. Каменистые необитаемые острова выступали из рябой глади, соединенной бесчисленными дождевыми нитями с клубами туч в сером небе. Отсюда было видно, как далеко-далеко торговые корабли подходят к рейду Амарантайна.       — В следующий раз, как будем в Амарантайне, пойдем посмотреть порт, — пообещал Натаниэль, как будто собирался с сестрой на прогулку, — только слезь отсюда, командор, и мы наконец пойдем искать крышу, — несмотря на капюшон, он вжимал голову в плечи. Над водой молния прошила ткань туч, словно на мгновение разорвалась Завеса. Табрис раскинула руки в стороны, подавшись вперед всем телом, и представила себя капитаном, стоящим на носу корабля: в одной руке карта (промокшая от дождя), в другой подзорная труба, в зубах компас, впереди — берег неведомой страны далеко-далеко от Тедаса, а шуршание с бормотанием, которые издает Огрен, копаясь в вещах бандитов, это восхищенные голоса экипажа. Андерс вежливо кашлянул:       — Ползучая лоза.       — Что? — Табрис пришла в себя.       — Ползучая лоза, — с нажимом намекнул Андерс. — От лихорадки. Очень противна на вкус.       Леди Эйлин из рода Бенсли скованно заулыбалась. Табрис впервые увидела, как она улыбается. Андерс быстро скрылся в палатке заговорщиков и через мгновение уже вернулся с теплым плащом, чтобы набросить его леди Эйлин на плечи. Та приняла плащ, уже не задумываясь, кому он принадлежал.       Табрис соскочила с утеса:       — Теперь пора. Леди Эйлин, вы умеете ездить верхом?       — Конечно, — кивнула та. — Но у вас, кажется, только три лошади и мул.       — Сядете на лошадку Андерса, — со злорадным удовольствием сказала Табрис, — он как раз очень хотел пройтись пешком, — она могла бы предложить леди Эйлин сесть впереди себя, но не хотелось показывать благородной леди, насколько неуверенно командор держится в седле. Андерс что-то проворчал, но спорить не стал. Леди Эйлин сделала реверанс:       — Я… простите мои манеры, командор Нариэль. Я так и не сказала вам «спасибо» за мое чудесное спасение. Нижайше благодарю вас и надеюсь, что награда моего отца будет самой щедрой…       — Да ладно, — махнула рукой Табрис, — с каменщиками я уже расплатилась. И еще… командор Табрис.       — Что-что? — переспросила леди Эйлин.       — Командор Табрис. Так лучше.       Леди Эйлин открыла рот в немом вопросе.       — Вы бы сами поняли на моем месте, миледи, если бы матушка дала вам имя вроде «Нариэль» или чего-нибудь такого дурацкого, — чистосердечно объяснила Табрис. Леди Эйлин выдохнула:       — А-ах, — выдохнула с некоторым вежливым недоумением, как будто в это же время пыталась представить, что было бы, если бы ее звали «Табрис». Сама Табрис почувствовала себя неловко. Андерс набросил капюшон на мокрые волосы леди Эйлин. — Командор, если вы любите море, вам, наверное, следует побывать на Дне Лета в Хайевере. Во всем городе маскарад и все наряжаются в пиратов. К тому же, у Кусландов собирается хорошая публика. Вы не были в этом волноцвете в Хайевере?       — А-а-а… нет, — растерялась Табрис, — я была занята… лежала со страшной лихорадкой… Но обязательно побываю в этом году. Обещаю.