Золотые рыбки

— Воу, ты уже здесь, — устало слышится у открытой двери, — привет. — Угу, — всё, что произносится в ответ. Кенма, сидя перед большим зеркалом с ярко-белой подсветкой, даже не поворачивается в сторону Бокуто. Когда широкие горячие ладони ложатся на плечи — не вздрагивает. Поцелуй в щёку не вызывает отвращения: они ведь с ним близки. Не так, как раньше были, но Бокуто всё равно вытаскивает из задницы, в которой Кенма оказался. — Ты злишься? — вопрос на ухо, а в отражении теперь двое. Кенма тяжело вздыхает, продолжая наносить себе макияж. В гримёрной прохладно, от чужого тела, прижимающегося к обнажённой спине, на коже показываются мурашки, выдавая всё волнение от этой мимолётной близости, или действительно только оттого, что замёрз. Они оба не знают. Оба имеют в виду эти два варианта, предпочитая не уделять этому столько внимания, сколько потребовалось бы, может, пару месяцев назад. Сейчас — не больше, чем приветствие. Не больше попытки Бокуто хотя бы чуть-чуть согреть Кенму. — Мой друг, ныне твой новый любовник, говорит, что держать в себе деструктив нельзя, — звучит как жирный упрёк. — Так что… да, я злюсь. — И на что ты злишься больше, м? — блядская ухмылка и сверкающий взгляд медовых глаз, показывающиеся в отражении, затмевают свет чёртовых лампочек по рамке зеркала. — На моего нового любовника или… — …на то, что мне приходится работать в свой выходной, — перебивает, меняя карандаш на кисть для теней. — Не заставляй меня возвращаться к этому снова… Бокуто отстраняется от Кенмы. Плечам становится значительно легче, но неуютно: секундой ранее было лучше. «Не заставляй меня возвращаться к этому снова», — звучит как действительно пройденный этап, отдающий отголоском прошлого в настоящем. Но если бы Кенма спросил: «К чему?» — Бокуто бы ещё раз повторил: «Ты сам отказался от моей помощи». «У тебя могло бы быть всё, о чём бы ты ни попросил». «У тебя и сейчас может быть всё. Скажи, что тебе нужно. Предоставь целый список, я поставлю галочку под каждым пунктом, и тебе больше не придётся на меня работать». «Почему ты снова отказываешься быть со мной?» Кенма и сам был рад знать, почему. Просто, наверное, не хочется быть жалким, если заводить речь о принятии помощи. Стоять на паперти перед Бокуто тоже желания нет. Он и так ему многим обязан. Не жизнью, конечно, нет, но Кенма до сих пор ходит по этой земле только благодаря ему. И своему… сраному таланту? Нет, какой там талант. Просто отдал больше десяти лет жизни акробатике, а вместо светлого будущего шагнул в бездну. Покорил пилон и пошёл обтирать блядушники за минимум чаевых в трусах. Тогда-то, в одном из баров, полгода назад в числе зрителей был Бокуто Котаро. Предлагал работу или давал второй шанс на жизнь — пожалуй, значения эквивалентны, — таким неудачникам, как Кенма. Хотя, может, и везунчикам. Счастливчикам, если приглянулся Бокуто в-том-самом-плане, потому что в постели он всё-таки бог. А уровень эмпатии зашкаливает настолько, что даже дворняжку с улицы домой принесёт. Отмоет, отогреет, накормит и в добрые руки отдаст: рядом с ним невозможно оставаться навсегда. И дело не в том, что Кенма такая же дворняжка, наполненная любовью Бокуто Котаро, а ранее — заполняемая им до пошлых шлепков и хлюпаний. Говорить о преданности — безрассудно. Просто этих двоих что-то до сих пор связывает. Несмотря на то, что у Бокуто новая дворняжка, а Кенма — часто вспоминаемая старая. Хотя, называть Акааши дворняжкой слишком грубо. Он принц, которого король не обделил вниманием. И это не зависть, не ревность. Акааши к тому же, не бежит к Бокуто, спотыкаясь. Не ждёт ни звонков его, ни сообщений. Просто с ним спит, пользуясь благами, выдавая чувства за потребление, никогда в этом не признаваясь. Конечно, Бокуто Котаро нельзя любить, потому что он никого никогда не полюбит. Вернее, нет. Полюбит, но не так, как обычный человек привык воспринимать любовь. Бокуто — необычный. Да и Акааши, по личным наблюдениям Кенмы, тоже. Даже сожаления, что познакомил их, нет. Случайно вышло, после пьянки в клубе пару месяцев назад, когда единственно верным решением стало позвонить Бокуто, а не вызвать такси. Кенма, в силу самочувствия, оказался привезённым домой первым, а Акааши классно провёл ночь. И следующую, и последующие до сих пор проводит. Наверное, Кенма необычный тоже. С особенностями, как говорят про некоторых больных людей. И дело даже не в том, что человек в здравом уме ни за что не откажется от тех благ, которые предлагает ему кто-то, вроде Бокуто, совершенно бескорыстно. Просто Кенма не верит в искренность. Не верит в добро и так называемое благородие. А если сталкивается с чем-то подобным, то не может объяснить, с чего бы кто-то решил о нём позаботиться. С чего бы Бокуто решил о нём позаботиться. Как ни странно, ему Кенма на сотую долю процента верит. Но никогда не пользуется его расположением. Глупо, да, он даже иногда бывает солидарен с этим, просто… если Бокуто вмиг решит все его проблемы, — а ему это сделать так же просто и в удовольствие, как открыть банку пива, — то с ним придётся навсегда попрощаться, потому что главное так и останется неизменным: деньги, увы, не всемогущи. А Кенма не хочет прощаться с Бокуто хотя бы потому, что рядом с ним он живёт. Платит за это определённую цену, зато как все — справляется с трудностями. Правда, лишь своим телом, вьющимся вокруг пилона, но это в какой-то мере иногда даже приносит удовольствие. — Ты мне не поможешь? — надев чёрный корсет с золотыми узорами, спрашивает Кенма. Конечно же, получает беззвучное согласие. Бокуто обходит сзади, останавливаясь. Вещи для выступления выбирает он лично, с особым трепетом — для Кенмы. Взять хотя бы бельё и чулки, лежащие на столе в упаковке — обновка. Ни вульгарно, ни пошло. Эстетично. Однако вместо корсета Бокуто интересуется другим. Собрав высветленные волосы в хвост, он покрывает шею и плечи поцелуями. Руками беспорядочно оглаживает тело, в которое влюблён, которое приносит немалый доход, но Кенма уверен, что дело не в последнем. В чём именно — мозг не позволяет допустить и мысли, но посылает сигналы к нейронам, чтобы расслабить парня перед выступлением. И то, к чему идёт, на что намекают эти тяжёлое дыхание и пах, вжимающийся в обнажённые ягодицы, — бельё по большей части является чистой формальностью, — вполне себе неплохой способ скоротать ближайший час. У них с Бокуто давно не было близости. Кенма даже успел соскучиться, но по чему больше: по чужому телу или фактически боссу — непонятно. Ладони скользят по корсету ниже, пальцы требовательно оглаживают отвердевающий член под тканью чёрных трусиков. «Примешь мои извинения, что пришлось работать в выходной?» А дальше: «Я соскучился». Кенма понимает, что в душ придётся идти второй раз. Жалеет, что макияж может размазаться, но до выступления ещё час, а прижаться губами к губам Бокуто, развернувшись, нужно в эту секунду. Поразительно, насколько податливым он может быть рядом с этим мужчиной, что сам поднимает руки, чтобы стянуть этот мешающий корсет, и позволяет снять с себя трусики. Здесь проявляется и наглость: босс становится на колени, а мысли поменять их положения даже не появляется. Кенма запускает руки в густые бело-чёрные волосы, смотря на Бокуто свысока. Это льстит — что ему подчиняются, оглаживают бёдра, сдавливают несильно яйца и запускают член в рот так, как он хочет. А Кенма хочет глубоко и оттого, держась за голову Бокуто, толкается глубже, скользя головкой по языку к глотке. Акааши такого и не снилось, наверное. Будет возможность спросить, ведь утаивать такое — неправильно. Не настолько, чтобы трахать в рот любовника друга — чуть меньше. В конце концов, Кенма в их треугольнике был первым углом. Однако Бокуто всё равно переворачивает всё по-своему. Обсасывая, а затем облизывая член, что исследует его рот, он собирает слюну на пальцах, скользя по промежности к жаждущему продолжения колечку. Не торопится толкаться внутрь — обводит подушечками, лаская, свободной рукой расстёгивая себе ширинку. И Кенма перед этим взглядом устоять не может. Просто хочет Бокуто в себе. Никакой нежности. Никаких чувств — тем более. Попытка убедить себя, которой внимания минимум. Концентрация на слишком приятных ощущениях, а в приоритете — растянуть себя. Собственные пальцы соприкасаются с пальцами Бокуто, когда там влажно настолько, что можно войти на пару фаланг внутрь. Подождать, привыкнуть к ощущениям и испытать что-то новое, когда босс помогает. Кенма никогда не чувствовал себя главным. В постели всё время вёл и ведёт Бокуто. «В силу возраста», — убеждение самого себя, хотя разница каких-то тринадцать лет. Кенме двадцать два. А опытный мужчина — лучшее, что случалось с ним в сексе. И эти слова он готов повторять снова и снова каждый раз, когда Бокуто, переставая сосать, валит на себя и целует. Его язык имеет солоноватый привкус. Это смущает, учитывая то, что он умещал на себе минутой ранее, но Кенме всё равно. Он отвечает на поцелуй жадно, насаживаясь на пальцы, что под ним. И уже вовсе не холодно. Тепло, даже жарко. Рука тянется к большому твёрдому члену, высвобожденному из штанов, и Кенма принимается его надрачивать, подготавливая к разрядке. Они снова не планируют предохраняться, предоставляя химчистке очередную возможность обогатиться. Можно и самому всё убрать, но Кенма больше по этому поводу не заморачивается: перестал после пятен на диване. А Бокуто рискует испачкаться, когда, не раздеваясь совсем, убирает чужую руку со своего члена и проталкивает головку внутрь. Быть сверху — значит рисковать, преодолевать дрожь в ногах. Когда ладони грубо сжимают ягодицы — пытаться избавиться от красных следов, но зрителям такое даже нравится. Можно тоже не заморачиваться. Тем более, сегодня должен был быть заслуженный выходной… Однако Кенма больше не злится. Наслаждается, когда член Бокуто входит глубже, во всю длину, и не спешит толкаться: стонать в чужие губы во время поцелуя только усиливает возбуждение. И каким бы владеющим процессом босс ни был, седлать его, самому начиная скакать на члене, вполне наделяет статусом ведущего. Кенме нравится впиваться Бокуто в плечи и двигаться то плавно, то резко; то быстро, то медленно. Нравится, когда он так ненасытно смотрит; когда рука накрывает собственный член в попытке быстрее кончить: привык, ведь они часто занимались этим перед выступлениями. И вне их — часто тоже. Сказать, что Кенме этого катастрофически не хватало — слишком непозволительно, ведь в конце концов нет никакой зависимости. Но то, что они трахаются в гримёрной снова, однозначно тешит оставшееся от чувств. Не хворост — случайно упавший пожелтевший листочек, не дающий углям догореть. Как там? Кенма живёт рядом с Бокуто? Ощущение, будто снова поманили косточкой с намёком пригреть на ближайший вечер. Кенма хватается за эту возможность влажными пальцами. И даже плевать, что это у них просто так. Просто отголосок прошлого в настоящем. Приятном настоящем. Пьянящим. Бокуто прижимает к себе за поясницу. Вдалбливается с бешеной скоростью, впиваясь губами Кенме в шею. Без зубов: скоро на типа сцену. Стоны, окрашенные всхлипываниями, разлетаются к потолку и стенам, у двери приглушаются музыкой, доносящейся с танцевального зала. Кенма выгибается, пытаясь продержаться и не позволить Бокуто извести его так рано, но тут же оказывается перевёрнутым на спину. Босс раздвигает ноги сильно, пользуясь чужими особенностями растяжки, и рычит на ухо, немного сбавляя темп. Толкается глубоко, резко, томно выдыхая на покрытую мурашками кожу. Целует, а затем обхватывает Кенму за подбородок и проводит пальцами по его губам, намекая обхватить их, обвести языком. Парень с особым энтузиазмом цепляется за запястье, выполняя беззвучную просьбу босса. Смотрит ему в глаза, пытаясь считать хоть что-нибудь в его взгляде. Пусто. Да и не то чтобы ожидал хоть что-то увидеть, кроме похоти и наслаждения телом, что под ним. У самого что в глазах, что в душе ассортимент не лучше. И очень скоро эти мысли тают. Кенме просто хочется кончить и уйти в душ, чтобы привести себя в порядок, затянуть наконец-то корсет, брошенный неаккуратно на пол, и неторопливо раскатать новенькие чулки к бёдрам. Бокуто в этом стремлении помогает. Как всегда хорош настолько, что внизу живота от его дикого взгляда и растрёпанных волос, которые он укладывал пол вечера, моментально тяжелеет. Были бы другими обстоятельства, босс бы снял номер в отеле, заказал много разной еды и разлил бы самого вкусного вина, но ситуация не располагает к нежности, а кончить себе в ладонь, чтобы не испачкать рубашку Бокуто, кажется лучшим вариантом. Растереть по животу и его результат удовольствия во избежание пятен на ковре — тоже. Похер, пусть хотя бы у химчистки будет выходной. — Я в душ, — выбираясь из-под Бокуто, произносит Кенма. — Подожди, — мешает подняться. — Я весь потный и в сперме. Я не хочу ждать. — Ты заплатил за учёбу? — Мне дали ещё неделю. Разберусь как-нибудь. — Я помогу. Кенма закатывает глаза. Бокуто торопится оправдаться. Снимает телефон с блокировки, вбивая в поиск имя какого-то человека, а затем поворачивает экран с фотографией молодого мужчины в дорогущем деловом костюме. По лицу видно — из категории сраных богачей, как и всегда. Другие это заведение не посещают. — Сегодня тебе нужно развлекать его, — ставит перед фактом, — заплачу в три раза больше, чем он оставит. — Обычно ты мне не доплачиваешь за то, что я кручу задницей перед мужиками, — фыркает Кенма. — Этот товарищ особенный. Его развлечь сможешь только ты, — многозначительно протягивает Бокуто. — М-м, фетиш на худых молодых мальчиков в чулках… я тебя понял. — Рассчитываю на тебя. Он должен уйти с пустым кошельком и покалыванием в яйцах. Ничего сложного: никакой новой задачи перед Кенмой не стоит. Однако, судя по тому, что парня вызвали поработать в его выходной, этот человек с фотографии представляет для Бокуто некую ценность, важность. Большие, чем все остальные. «Особый клиент» — действительно подходящее определение категории в таком случае. В неё ещё входят политики, с удовольствием спускающие свои деньги на зрелища, директора крупных фирм, парящиеся за свою репутацию, и некоторые актёры, прославленные на весь мир. В этом месте вообще нет никого ниже уровня «охуенный». Ни студенту, ни простому рабочему сюда ни за что не пробраться и даже по слухам не овладеть какой-либо информацией. Закрытая вечеринка для богачей, гремящая каждую ночь и всю. Кенма бы мог уличить Бокуто в откровенном наебательстве всех и каждого или в оффшоре, если бы не знал, что с людьми из налоговой босс на дружеской ноге. Очередной любитель изысков, предоставляемых в подобном месте, однако, заставляет пропускать свой образ через мысли. Кенма, приводя себя в порядок после случайной ебли с Бокуто, — не после секса, нет, ни в коем случае, — испытывает некое отвращение, приправленное ответственностью со словами: «Рассчитываю на тебя». Он не любит, когда ему намекают делать что-то особенное для богатых дрочеров. Исключение никогда не составит ни один из них. Да и не то чтобы следует называть их животными — кто Кенма такой, чтобы судить кого-то, — просто когда Бокуто просит развлечь «особенного», это немного выбивает из колеи. Однако тройным подкладом в трусы мотивирует. Рутина с подготовкой к выступлению на удивление не душит. Макияж после душа оказывается в порядке, волосы меняют цвет на золотистый после краски-спрея, кончики закручиваются выпрямителем в кудри, взгляд в отражении синеет, благодаря линзам. Кенма приступает к натягиванию чулков, а после надевает корсет, с беззвучной просьбой о помощи смотря на Бокуто. И на этот раз действительно только помощь. Чужие пальцы ловко справляются со шнуровкой. Золотистые узоры отдают блеском, переливаются благородными цветами, безумно гармонируя с чёрным. — Мой милый Дориан… — заворожённо произносит Бокуто. Вид у Кенмы, конечно, аристократический. Аристократический мальчик лёгкого ума, выслуживающийся перед теми, кто побогаче. Но образу, созданному боссом полгода назад, нужно соответствовать. Кенма и сам не против быть Дорианом Греем, таким же прекрасным, молодым, привлекательным; отчаянным и цепляющимся за каждого, кто считает, что «любое влияние — это аморально, потому что влиять на человека означает навязывать ему свою душу». Да парень в принципе рад быть кем-то другим хоть сколько-то, хоть где-то. Даже если с Бокуто рядом. Особенно рядом с ним. — Тебе нравится? — с еле заметной ухмылкой на губах произносит Кенма. — Спрашиваешь! — восклицает. — Ты… невероятен. Как же я жалею, что ты не мой. — Ты говоришь это мне или Дориану? — поворачивается на мужчину. Но Бокуто решает промолчать.