Золотые рыбки

Проходит целая бесконечность, прежде чем Куроо возвращается из офиса домой. Как же это всё-таки поразительно — не замечать, как минуты неумолимо бегут одна за одной рядом с ним, и ощущать ход каждой без него. У секунд тяжёлая походка, даже если время, проведённое с его мачехой, можно назвать прекрасным; даже если ничего интереснее её историй о вещах, которые аккуратно расставлены на полках, полу или развешаны над мебелью, кажется, и не слышал. По крайней мере, последние два часа, что обошлись без рассказов Тецуро об охоте и путешествиях в самые невообразимые уголки света. Или это распитая на двоих бутылка ликёра способствует расслаблению. Кенме действительно комфортно. В голове — ни мысли о том, что Бокуто трахал Акааши всю ночь; ни единой попытки определить, какие потребности друг друга, помимо секса, они закрывают, потому что уверен, что в их ситуации всё гораздо сложнее; никакого повода посчитать себя ничтожеством за то, что не смог разглядеть в мужчине большее, как это сделал Акааши. Как будто вот она — возможность вздохнуть полной грудью и не закашляться из-за сдавившей лёгкие тоски. Кенма намерен за неё ухватиться так же цепко, как за ткань белоснежной рубашки, когда притягивает Куроо к себе, дождавшись ухода Йоши в спальню. — Я жду объяснений, — проговаривает ему в губы, тут же отстраняясь. Их жаждет больше, чем поцелуя. — Чистой воды случайность, — пожимает плечами мужчина, умещая ладонь на пояснице Кенмы. — Это чистой воды грязь, Куро-сан, — являет намерение спорить. — О как, — ухмыляется Куроо, — почему же? — Твоя мачеха меня напоила. А ещё заставила взять ответственность за то, что я украл сердце её сына. Лёгкость слов Кенмы придавливает своей тяжестью. Всё так и есть: он отобрал сердце Куроо у его самого страшного ночного кошмара; одолел его, подарив спокойствие, позволив привести дыхание в норму и забыть хотя бы ненадолго о том, что перед смертью надышаться невозможно. Лучше не знать, когда наступит момент прощаться. Лучше не думать, что он наступит когда-либо вообще. Не обнадёживать себя лишний раз — лучше, пусть и хочется видеть только одну сторону любви. Не обратную. — Прям заставила? — язвит Куроо, всматриваясь в отливающие хитростью глаза. — Да, — отвечает парень, выгибаясь под его касанием. — Ты смотри, неподъёмная ноша. — Я о том же. Кенма льнёт к Куроо всё ближе, стараясь устоять на носочках, — едва дотягивается до него. И в объятиях его — градусы выше того, что успел залить в желудок. Невыносимо как будто: может, чужое сердце — действительно непосильная ноша. А может, непосильной ношей стоит считать собственные чувства. Кенме никак не удаётся найти ответ. И мысли кажутся громкими, оглушительными. Необходимо ещё выпить. Залить все продуцирующие глупости механизмы, чтобы о них не думать. Начать действовать наконец. И перестать искать себя на дне янтарных глаз. Как после бутылки виски — от его взгляда. — Не смотри на меня так, — утыкается носом ему в шею, не выдерживая. — А как можно? — спрашивает, носом зарываясь в мягкие волосы. — Тебе — никак, — фыркает Кенма. Не находит ничего более остроумного. — Как-то нечестно, — пробирается руками под толстовку, пальцами обводя позвонки. Сверху вниз, медленно, с такой нежностью, что мурашки пробегают вслед за касаниями, словно соревнуясь, кто быстрее достигнет ямочек на пояснице, — тебе так не кажется? — Нечестно — это то, что ты сейчас со мной делаешь. — Так тоже нельзя? — Тебе можно. Куроо бесстыже ухмыляется. Наверняка пользуется тем, что Кенма пьян, пусть и доказательная база отсутствует. Трезвость в этот момент — преимущество, которого у парня нет, но так интереснее. Добавляет азарта. И играть становится возможным на любой сложности. Главное — совсем уж Куроо не поддаваться до тех пор, пока он сам не потеряет это преимущество. Или голову. От вина, например: дубовыми бочками забит целый, мать его, погреб. Дегустируй любое: белое, розовое, красное, и не беспокойся о запасах. Бог по имени Куроо превратит воду хоть в виски. В этом доме даже Бокуто бы алкоголя хватило ещё лет на семь, если в день сжирать по две бутылки чего-нибудь разного по крепости. Только с таким образом жизни бывший босс столь долго вряд ли бы прожил. И как же, на самом деле, заебало искать поводы подумать о Бокуто. Заебало сравнивать их с Куроо и понимать, что из общего между ними — только любовь к выпивке, от которой башка наутро не болит. Интересно, на чём же всё-таки держится их дружба и в чём оба могут сойтись сейчас. Кенма предполагает, в степени отчаяния. Потому что обоим от парня что-то да надо, и страшно, что построение отношений и овладевание телом могут вдруг перепутаться. Не то чтобы Куроо недостаточно понятно свою позицию обозначил. Не то чтобы Бокуто настолько мелочный. Дело, скорее, в Кенме. Раз он, выталкивая чужой язык из своего рта, выводит себя попастись на пастбище сомнений. Точно ли Куроо можно делать с ним всё это? Не из тех соображений, что Кенма ему не доверяет. Из благого побуждения: вдруг всё-таки нельзя доверять Кенме, ведь, мало ли, по итогу окажется, что перед Бокуто он не устоит, и зазря всё это было. Не считая того, что друг с другом удалось отвлечься от бывших. Что, если Куроо привёл в игру четвёртого участника? Но это ведь бред. Какой же это бред. А так людей, которым, знают заранее, разобьют сердце ещё примерно через пять свиданий, не целуют. Отчего же тогда сейчас Кенма не может целовать Куроо в ответ с той же искренностью? — Ты ведь не заставишь меня брать ответственность за то, что я тебе нравлюсь? — отстраняется. Резко. Мужчина мажет губами по его щеке. Сдвигает брови до образования излома между ними. Хмурится. Хотя интонацией старался наоборот подобную реакцию не вызвать. — Зачем мне заставлять тебя брать за это ответственность? — Ну… разве не этого ожидают люди, когда признаются в чувствах? — Возможно. Но максимум, чего я прошу у тебя, — это мне не врать. Мы договаривались, помнишь? — Помню. Просто… загрузился после разговора с Йоши. — Она любит иногда залезть не в своё дело. Не бери в голову. — Но она не первая, кто накидывает мне эту ответственность. Как будто, если мы пытаемся что-то построить, я обязан тебя не проебать. Но… — Но на самом деле это я обязан не потерять тебя? Кенма заводит прядь за ухо. На уровне инстинктов. Чтобы дать себе время собраться с духом, деформированным от бесконечных попыток найти в этом теле себе место. — Нет. Я про то, что почему вообще кто-то за кого-то обязательно должен держаться? Вернее, кто-то один. Должен держаться. За другого. — Хочешь сказать, мы оба должны держаться друг за друга? Вряд ли. Вряд ли это формируется из развалившего по пластам сознания, когда надеется собрать мысли во что-то целое. Найти оправдание для самого себя, в конце концов. Ведь как можно быть честным с кем-то, когда самого себя топишь во лжи. — Я не знаю, что хочу сказать… — заламывает пальцы до хруста. Виновато отводит взгляд. — Ты когда-нибудь влюблялся? — вдруг спрашивает Куроо, накрывая его ладонь своей. — По-настоящему, без всех этих… неэкологичных моментов. — Да, — кивает. Лёгкие обжигает напряжение. Кенма совсем не может просчитать, к чему ведёт мужчина. Спасовать хочется. Но вместо этого отвечает: — Я был в прекрасных отношениях. — Почему они закончились? — Потому что, когда я поступил в универ, времени на эти отношения перестало хватать. Мы остались приятелями. — Ты был счастлив? — Думаю, да. Мой бывший был замечательным партнёром. Лучше бы лёгкие обжигал дым. Сигаретный. Чтобы после бесполезно пытаться откашлять смолы, осевшие на альвеолах. Вместе с ними — воспоминания. Чудесные воспоминания, которые… — Вы ведь держались друг за друга? — Да. — Почему? — Потому что не хотели друг друга терять. — А за меня ты… держишься? — Да. — Почему? …которые сейчас такую тоску навевают, что хочется выть. В первую очередь потому, что Кенма знает, что значит любить. Взаимно. И без третьих в постели. Без лжи. Без глупых соревнований, кто какую боль сможет выдержать. Пока совсем невыносимо не сделается. И не настанет время уйти, пожелав в этой игре удачи. От Бокуто Кенму никогда, как от Куроо, не крыло. И в этом между ними — вся разница. — Потому что… — сжимает его ладонь сильнее, — не хочу тебя терять. Мне страшно тебя потерять, Куро. Шумно ухмыляется в ответ. Пальцами зарывается в волосы, сжимая пряди, которые Кенма так усердно укладывал за ухом. И целует в лоб. В ложбинку от морщинок, потому что, когда пытаешься поймать взгляд Куроо, брови кверху не вскидывать не получается. — Йоши весь дом тебе показать успела? — ладонью скользит к шее, останавливаясь на плече. Пробираясь под воротник, оглаживает ключицы. — Да. Кроме самого главного. Из-за которого мы вообще с тобой, если что, здесь. Если ты забыл вдруг, зачем привёз меня к себе домой и уехал работать, — шагает вперёд. Ровно на столько же, на сколько отстранился от его губ ранее. — Зато я сделал всё, чтобы провести этот вечер с тобой. Нас никто не потревожит. — Кроме твоей мачехи. — Она сейчас уедет. Буквально сейчас, — поворачивает голову в сторону лестницы. И Кенма краснеет: надеется, что женщина не специально ждала момента, когда они договорят. И что если и успела услышать что-то от этого разговора, то лишь самую малость.

***

Кенма ни черта не разбирается в машинах. В тех, о которых Куроо рассказывает увлечённо, оставляя на холодном металле следы от ладоней. Путает ещё больше всякими заумными понятиями. Утомляет. Но спасает одно — его интересно слушать. Увлекательно повторять следы его ладоней, чтобы почувствовать их тепло: кажется отчего-то, что место, где пересекаются отпечатки узоров, ни за что не обожжёт холодом. Но это не так. Кенма просто, выходит, мечтатель, излишне романтизирующий экскурсию по автопарку. Концентрирующийся на голосе Куроо, но лишь на том, как он звучит, а не о чём приходится напрягать связки. Волнительно, на самом деле. Как будто даже обоим, но в это хочется скорее верить, чем утверждать. Куроо переживать не о чем. Кенме — стоит отучать себя делать поспешные выводы. И брать привычку замечать перед собой хоть что-то, пока он рядом с мужчиной. Или не забывать делать вид, что не планировал заранее, как поймает его пальцы, когда Куроо снова начнёт уделять больше тактильного внимания машине. — Я люблю эту малышку, — оправдывается так, словно Кенма всерьёз требует от него объяснений. — Как и всех тех малышек, которых ты гладил до этого, — скептично отвечает парень, прижимаясь щекой к его плечу. — Эту особенно. Мой первый автомобиль. — Ушедший тебе с аукциона? — В принципе. — Ты купил коллекционный автомобиль первее ходового? — А у меня все машины на ходу, Кенма. — И когда ты ездил на какой-нибудь последний раз? Ехидничает. Чтобы не сопровождать экскурсию по чужим воспоминаниям со своей стороны молчанием. Своеобразный способ узнать о Куроо что-то ещё. Что угодно… — В том году. Катал подругу на её день рождения. …даже то, что у мужчины есть подруга, которую он может покатать на своём ретро автомобиле в её день рождения. Достаточно ли Кенма пьян, чтобы не позволить ревности взорваться в районе желудка? Да, если не перечислять варианты, чем можно заниматься на заднем сидении в конце такой поездки. Но парень перечисляет. Оттого с языка само по себе срывается: — А меня прокатишь? — Можешь покататься сам, — являет своё расположение, добавляя: — если хочешь. — На любой? — На любой. Отстраняется, начиная медленно следовать вдоль ряда. Демонстративно. Но взаправду проявляя к автомобилям интерес. Структурирует в голове все истории с аукционов, что Куроо успел поведать, и ухмыляется едва заметно: всё-таки внимательно его слушал. Вплоть до доллара сможет назвать цену, которую мужчина заплатил за новенький трофей. И до фамилий участников, что боролись вместе с ним. Иногда из принципа. Хотели, чтобы Куроо отстегнул организаторам как можно больше денег. Но чаще всего в таких ситуациях с дырой в кармане оставался не он. А те, кто не смог вовремя остановиться. К фальшивому интересу Куроо предвзят, потому охладевает быстро. Считает, что цель не всегда оправдывает средства. У Кенмы, пожалуй, нет причин с ним не согласиться. Однако сейчас — конкретно в эту секунду — предпочитает остаться при своём мнении. Потому что торговаться за близость не имеет смысла: ему достаточно одного поцелуя. Но было бы классно, поставь он десять, а Куроо — возьми да перебей. Сминали бы губы друг друга вечно. — Хочу на этой, — бесцеремонно скользит по металлу, усаживаясь на капоте «Астона Мартина» тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. — Прекрасный выбор, — одобряет Куроо, опираясь на руки по обе стороны от его бёдер. И Кенма невольно про себя думает, что сейчас между ними расстояния гораздо меньше, чем утром. Смущается. Взглядом цепляется за что угодно — за пуговицы на рубашке, за родинки на подбородке и шее, за то, как тонкая ткань облегает напряжённые мышцы, — лишь бы не поднимать на Куроо глаза. Высок шанс не суметь за себя ответить. Потому что когда хочется и знаешь, что можно — сдерживаться сродни непреодолимому. — Утром на тебе не было галстука. — Заехал домой. — В офисе жёсткий дресс-код? — На мировом рынке. Существует поверье: если хочешь, чтобы с тобой заключили контракт, не забудь надеть галстук. — Фантазёр. — Предпочитаю зваться инноватором. Тяжёлый вздох как признак сдавившего лёгкие слабоволия. Но с самоубеждением, что хотеть кому-то поддаться — лучше, чем, находясь так близко друг к другу, ничего не чувствовать вообще. Даже если формулировка, чтобы оправдать хотя бы одно действие, совершённое в сторону Куроо, не совсем удачная. Даже если от желания трясёт всего. Кенма всё-таки делает ставку. С одного поцелуя начинает. В следующий момент решительно предпринимая попытку пойти на повышение — Куроо перебивает. Раз за разом. Снова и снова. Свои ставки тоже повышая. Наваливается сверху, вынуждая Кенму опуститься на предплечья. И пойти ещё дальше. — Невозможностью оказаться сверху ты ставишь меня в неловкое положение. — В буквальном смысле? — Куро. — Попросишь меня остановиться, и я тут же прекращу. Интересно, к чему приведёт, если попросить об обратном. Одними поцелуями в шею ограничиваться не может. По всё тому же проявлению слабоволия. Проёбанному самообладанию, которое одно на двоих, но не более жертвы: когда стремительно теряешь что-то, желаемое приобретаешь в эквиваленте. Иногда. Интересно, к чему приведёт, если попросить Куроо не останавливаться ни за что. К разоблачению? Ничего, мол, слова мужчины никогда и не стоили, и вся эта сдержанность — великий обман. Воспроизведение хорошего впечатления. Надёжный, типа. Как с галстуком. Только вместо дурацкой вещи, за которую Кенма притягивает ближе к себе, обворожительная улыбка. «Хочешь, чтобы тебе доверились, лги». Интересно, к чему приведёт, если всё же попросить: — Не останавливайся. Правильный — каждый ответ. Каждое предположение, навечно погребённое в клубящемся тумане, который рассудок плавит. В податливую массу можно превратить даже самый крепкий металл. Как и волю сломать — самого своенравного. Пожалуй, у Куроо действительно талант. Быть тем, кому довериться не страшно. Потому что от слов своих он ни за что не отступится. И, важно себе напомнить, так не касаются тех, кому, заранее знают, собираются разбить сердце примерно через пять свиданий. Отчего тогда Кенма перехватывает руку Куроо, не позволяя ему оттянуть резинку трусов? — Стой, — приподнимается, ладонью упираясь мужчине в грудь. Выстраивает дистанцию. — Не сейчас… — Неужели, — скептично усмехается, запуская пальцы в его волосы. Прижимает к себе. — Я не хочу, чтобы ты тупо мне подрочил, и мы пошли пить чай, как будто ничего не было, а потом я начал сжирать себя мыслями, что ты сделал это только потому, что я склонял тебя к этому наши последние встречи. — А как ты хочешь? — Чтобы ты тоже всего этого хотел. И совал мне руку в трусы не из одолжения. Всё так. Насколько сильно бы ни трясло. Ведь стремление построить что-то здоровое с гормональными всплесками ничего общего не должно иметь. Высок риск ошибиться. А пренебрегать собой из-за того, что Куроо, условно, классно ебётся, — ни на одной из ступеней пирамиды Маслоу в качестве рекомендации не прописано. И Кенме, на самом деле, хочется ответить Куроо взаимностью. И являть к нему такие же намерения. Серьёзные. Потому что он не как Бокуто. И как же, чёрт возьми, Кенма благодарен, что Куроо — не он.