Золотые рыбки

Самое паршивое в самокопании — невозможность вовремя остановиться. Любая поддержка кажется лишним поводом загнаться, и Кенма совсем не может заставить себя воспринять слова Акааши по-разумному. По-своему перебирает их в голове, разбивая, как землю, чтобы рассыпались на мыслишки поменьше. Крупицы сомнений складываются в пазл, становясь картиной весьма ясной: Акааши всё-таки его наебал. Отвёл от себя внимание мастерски. Оставил от разговора множество вопросов и не дал ни одного ответа. Хотя, Кенма не то чтобы спрашивал что-то конкретное, да и попытка вразумить оказалась безуспешной. Он бессилен в их с Кейджи ситуации. Намерено отказывается видеть выход, притворяясь слепым. А требуется всего-то не путаться в этом сильнее, отъебаться от чужих намерений питать эгоизм Бокуто, отъебаться от себя и перестать уже наконец о нём думать в ключе потрясающего любовника, который действительно мог бы стать кем-то большим. Пора простить его. Простить за вымышленное причинение вреда. Никто никому ничем обязан не был. Дьявол всегда слагает сладко, но в речах своих проявляет инфантильность. Никогда нельзя ему верить. Никому нельзя, только, когда Куроо подсаживается за обедом, протягивая стаканчик с кофе, и касается пальцев невзначай, Кенме хочется вывернуть перед ним всю душу: вдруг исключения и правда бывают. — О чём задумались, Козуме-сан? Снова эта непринуждённая ухмылка, спокойная интонация голоса, от которой передёргивает. Заинтересованный взгляд, выражающий совсем не нейтральное отношение, и ни искры страха, что кто-то другой заметит, какими глазами он смотрит на студента. Смущает сильно. Прежде всего потому, что мыслей о Куроо за эти два дня было гораздо больше, чем о словах Акааши. А самое дурацкое — что с ним действительно получается забыть обо всём. — Да так, — отвечает Кенма, утыкаясь в телефон, — изучаю ситуацию на фондовом рынке. А вы, помнится, не собирались приезжать сегодня в университет. — Не смог дождаться вечера, чтобы вас увидеть, — произносит вполголоса, не позволяя неловкому молчанию лишить время пары секунд, — и какая ситуация на фондовом рынке? — Весьма любопытная, — делает глоток кофе, поднимая на Куроо взгляд. Мысль, что он искал его по этажам, заставляет улыбнуться. — Расскажете? — Это вы расскажите мне, как акции вашей компании взлетели до шести тысяч. Ухмылка теперь кажется самодовольной. Куроо откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу. Выглядит теперь, как самый настоящий гендиректор, — самовлюблённо и властно. Кенме нравится этот прищур. Нравится, что Куроо поебать на субординацию и сдержанность. — Ну я же вам говорил, что моя компания более не переживает кризис, — отвечает самоуверенно, — и не раз. — Как ты это сделал? — придвигается ближе, локтями скользя по столу. — Да так, всего лишь применил системы, обеспечивающие гиперавтоматизацию, разработал новую ячеистую сеть безопасности и усовершенствовал работу искусственного интеллекта. От удивления вскидывает брови. Не может быть, чтобы Куроо поступил так, как теоретически рассуждал Кенма. — Это ведь неправда, — скептично отзывается парень, увлечённо улыбаясь. — Почему ты так думаешь? — Неужели твои сотрудники настолько некомпетентны, чтобы следовать совету студента? Куро-сан, я теперь и в вашей компетентности неуверен. — Ты предложил то, что я и так уже сделал. Как видишь, сейчас моя маленькая компания на охуенном подъёме, и никто даже не вспоминает, что когда-то там мы переживали кризис. Такому разговору явно не хватает виски, выложенной на стол пачки сигарет и переполненной пепельницы. Куроо аж светится весь, с такой гордостью говоря об успехах «Golden Koi», что мурашки по спине пробегают. Даже желание язвить отпадает. Открыто восхищается: — Не зря работаешь день и ночь. — Жаль, это больше не приносит столько удовольствия, — отвечает скучающим тоном, не отрывая глаз от Кенмы, — а ты явно думал не об акциях. — Не о них, — признаётся, выдерживая его взгляд. — Поделишься? — Тебе не понравится, о чём я думаю. — Зато это будет честно. Кенма тяжело вздыхает: позволяет себе быть немного искренним, действительно намереваясь порассуждать над этой темой за кофе. Только вот, место откровенным разговорам не благоволит, да и от случайных взглядов преподавателей и студентов становится некомфортно — засиделись за дружеской беседой. Куроо грозит потерять свой авторитет. — Я не могу говорить об этом здесь, — намекает на всю серьёзность своих переживаний. — Сходим покурить? — предлагает Куроо, выпрямляясь. — И как это будет выглядеть? — ухмыляется, убеждаясь, что их всё ещё никто не слышит. — А что, устав университета запрещает перекур со студентом? — Нет, если дело не касается студента, которого ты хочешь. Что ответить, Куроо не находит. Уязвлённо поджимает губы, тая за этой эмоцией желание спрятаться в пустой аудитории и целоваться, пока не начнётся следующая пара. Но такого допустить не может — чтобы снова на кону стояла репутация. Зато имеет в стенах универа власть уводить с собой кого захочет и когда захочет под весьма занятным предлогом: отчего-то кажется, что им с Кенмой пары минут не хватит. Сбежать отсюда и не расставаться до следующего утра — то, о чём так мечтал с их неудавшегося вторника. Встаёт из-за стола, подходя к что-то бурно обсуждающим преподавателям, и спустя три кивка, две обворожительные улыбки и один, мать его, собственнический взгляд возвращается, говоря: — Поехали. — Ну поехали, — не препятствует Кенма, пряча сжатые кулаки в карманы худи: мысль, что останутся один на один, изводит до проёбанного самоконтроля. Тёплый майский воздух ситуацию не спасает. Наоборот, ещё сильнее будоражит душу. Кенма вспоминает, как стояли с Куроо на балконе его квартиры, показывая ветру проявление нежности. Прятались ото всех, но в то же время — были на виду у целого города. Интересно, так ли волшебно курить там днём, или солнце, возвышающееся над Сумидой, топит атмосферу в своих лучах. Кенма бы и рассвет там встретил, проболтав с Куроо до раннего утра. Запечатлевал бы момент поцелуями в шею, задыхаясь его запахом. И на закат бы хоть разочек посмотрел так же — в его объятиях. Он и сейчас хочет прижаться к нему. Только вместо этого берёт из его рук сигарету и не медлит с ответом на просьбу рассказать, что именно так тревожит. — Объясни мне феномен Бокуто, — произносит, больше не находя вариантов, как этот разговор начать. — Какой феномен? — спрашивает Куроо, оставаясь таким же расслабленным. Не подаёт вида, что упоминание друга его задевает. — Состоящий из противоречий и… — заминается, стараясь казаться более понятным, — расхождений слов с действиями. — А, ну… — в неловкости чешет затылок, — как тебе сказать… — глубоко-глубоко затягивается и, не успев выпустить дым из лёгких, продолжает: — У всех людей есть потребности, и начинаются они с потребностей физиологических. Еда, сон, секс, например. Потом идут потребность в безопасности, социальные потребности, уважение, признание и так далее, — делает паузу, набираясь храбрости озвучить своё мнение. — Бокуто, как правило, удовлетворив свои физиологические потребности, не всегда видит необходимым закрывать другие. — А как можно не видеть необходимости закрывать другие потребности, если потребность в том же самом комфорте или уважении люди испытывают постоянно? — задаётся вопросом вслух, не совсем понимая, к чему Куроо клонит. — Типа, всё ведь не может ограничиваться едой, сном и сексом. — Не может, — соглашается мужчина, — только та же потребность в любви находится гораздо выше физиологических потребностей. До самой вершины этого треугольника не каждому дано дорасти духовно. — Думаешь, у Бокуто нет духовных потребностей? Кенма невольно хмурит брови: становиться на защиту Бокуто по большей части привилегия Акааши — не его. Только отчего-то сейчас готов спорить, что бывший работодатель не настолько примитивен. Но это пока. Куроо ведь только начал. — Есть, — с ухмылкой отвечает он, — но я говорю о том, что закрывать потребность в сексе — не равно любить. Если тебе кажется, что ты его любишь, то это только кажется. Любовь с гормональными всплесками вообще ничего общего не имеет. — Мы теперь говорим обо мне? — смущается Кенма, снова по-своему воспринимая чьи-то слова. — Собирательный образ, — отвечает Куроо, смотря, как пепел осыпается с сигареты. — Незакрытые потребности приводят к зависимости, к самой нездоровой хуйне. Иногда может казаться, что человек закрывает твои потребности в комфорте, заботе, внимании, чувстве защищённости. И знаешь, когда так начинает казаться? — Когда происходят гормональные всплески, не являющиеся закрытием потребности в любви, — проговаривает Кенма, понимая для себя ебать какую важную вещь. — Верно, — снова соглашается мужчина. «Верно», — проносится следом в голове, свинцом насквозь поражая сознание. Верно, Кенма нихуя не любит Бокуто, а все страдания по нему — не более чем потребности, которые привык когда-то закрывать с ним. Верно, секс — не равно любить. И, трахаясь с каждым, на кого встанет, Бокуто не видит необходимости закрывать потребности эстетические. Ограничивается физиологическими, обманывая всех вокруг. В том числе, и Акааши. Верно, всё дело в потребностях. В том, что именно человеку нужно, чтобы чувствовать себя чуть меньшим дерьмом. Дело в том, что очень легко перепутать закрытие самой незначительной потребности с любовью. Всё верно. Механизм развития зависимости. В неспособности постигать комфорт с собой, в нежелании закрывать свои потребности самостоятельно, в отсутствии стремления полагаться на себя в достижении лучшей жизни, люди ищут того, кто сделает это за них. Отчасти Бокуто действительно неплохо удавалось создавать видимость того, кому правда под силу зашить эту дыру в душе. Кенме просто не стоило от него чего-то ожидать. — Ну а у нас с тобой что? — с долей недоверия спрашивает парень. — Стремление к чему-то здоровому? — задрав голову, выдыхает медленно дым к небу. — Я никогда не стану поступать с тобой, как он. Путается совсем. Не из-за того, что разговор открывает взгляд на, казалось бы, самые очевидные вещи. Нет, как раз таки поэтому — что вообще всё можно объяснить концепцией о потребностях. И так скребёт изнутри эта искренность. Кенма ведь верит, что Куроо не поступит с ним так же, как Бокуто. Но как будто кто-то из них двоих по итогу проебётся. — Мне теперь сложно рассматривать нас вне банального удовлетворения потребностей, — протягивает с неким разочарованием. — Да и разве есть гарантия, что это — не просто гормональные всплески? — Хочешь назвать это так? — выгибает бровь Куроо, невербально прося Кенму не обесценивать то, что между ними. — Нет. Но что если? Меня ведь пиздец кроет от тебя. — Как и меня от тебя. Расплывается в улыбке. Кенма не может скрыть от Куроо самого себя, и это впервые не кажется угнетающим. Так легко с ним говорить на личном, и так же легко он обращает сомнения в пепел, ссыпающийся с кончика его сигареты. Трудно поверить, что сейчас говорят о таком, когда начиналось всё совсем с другого. И теперь это даже интересом назвать нельзя. У Кенмы и влюблённость отрицать не получается. — Иди к чёрту, — ругается он, подбородком зарываясь в воротник толстовки. — Повторяешься, — отвечает Куроо, не смея отводить от него взгляд. — А ещё улыбаешься красивее всех. Выходит, не разовая акция. Сколько уже было раз? — Удивительно, что ты не считаешь. — Да вот, сбился что-то со счёта. Смущает ещё больше. Жарко делается совсем, майское солнце только всё усугубляет. Спешит избавиться от окурка, отправляя его в мусорку, и выпрямляется, с важным видом направляясь к парковке для сотрудников: Куроо ведь тоже докурил, а стоять просто так без дела не вызывает должного интереса. Не хочет быть без возможности касаться его ещё дольше. — И когда там уже следующие выходные?.. — бросает ехидно, поправляя рюкзак на плече. — Скоро, — обещает Куроо, доставая из кармана пиджака ключи от машины. — В эти выходные с отцом на охоту поеду. — О, нравится убивать животных? — Нравится стрелять в небо из ружья. Успокаивает, знаешь. Мы никогда не убиваем животных. Просто наблюдаем за ними, оставляем им еду под деревьями. Однажды я оленя с руки кормил. Он совсем меня не боялся. — Тогда это не охота, а акт какой-то неслыханной доброты. Куроо усмехается. Открывает перед Кенмой дверцу и, обходя машину спереди, садится внутрь сам. Поворачивает ключ зажигания, давая пару минут электронике выбрать один из имеющихся алгоритмов приготовления смеси для запуска двигателя, и поясняет, в чём смысл такой «охоты». — Мы с отцом проводим не так много времени вместе. Видимся крайне редко, и чтобы хоть как-то компенсировать недостаток общения друг с другом, мы выбираемся за город раз в два-три месяца. В мае всегда ездим на охоту, хоть и не сезон. В январе, вот, получаем удостоверения от сорока шести губернаторов. — Зачем так много? — удивляется Кенма, слушая внимательно-внимательно. Старается думать об охоте, а не о том, как красиво звучит голос Куроо. — Да просто, чтобы было, — отвечает, замечая, что парень снова обдирает кожу с подушечек пальцев. Накрывает его ладонь своей, не позволяя ему заниматься этим дальше. — Вообще достаточно получить разрешение всего в двух-трёх префектурах, но мы чувствуем себя гораздо увереннее, когда получаем во всех, где разрешена охота. — Ага, понятно, — сжимает его руку крепче, — понты. — Не зря работаю день и ночь, — ухмыляется, повторяя слова Кенмы. — В понедельник, кстати, снова уезжаю. Постараюсь вернуться к четвергу. Кажется, по неволе начинает ненавидеть его работу. Мысль, что не увидятся так долго, заставляет поджать от обиды губы. Но не может сказать прямо о том, что будет скучать, — признаний на сегодня достаточно — вместо этого дразнится, оглаживая выступившие вены на его руке: — Снова начнёшь названивать мне каждый вечер? — Не смогу прожить и дня, если не услышу твой голос, — дразнит Куроо в ответ. — Не прибалтывай. — Чистая правда. Поворачивается назад, чтобы убедиться наверняка в отсутствии машин. Становится так близко, что Кенма замирает, начиная утопать в янтарных глазах. Смотрит на Куроо завороженно, про себя отмечая, что впервые за день между ними такая маленькая дистанция — всего несколько сантиметров. Семь или, может, девять. Впервые с вечера понедельника он может ощущать его дыхание на своих губах: Куроо сокращает расстояние до миллиметров. — Поцелуй меня, — шепчет Кенма прерывисто. Не понимает, как до этого дошло — чтобы совсем не отдавать отчёт собственным словам. Сорвались с языка абсолютно случайно. Но мысли о подобной оплошности тают вместе с нежностью, с коей Куроо касается его губ, сжимая их своими. Опрометчиво, наверное, целоваться в машине на территории университета, но никто ведь не узнает, что «такой уважаемый и очень влиятельный человек» так бессовестно соблазнил гордость вуза. Или наоборот — это Куроо не смог устоять перед Кенмой. Тут уже одно из двух — на выбор. Жаль только, никто с этим разбираться не станет. — Давай уедем отсюда, — едва связно произносит мужчина. Отстраниться стоит немалых сил, но мера вынужденная: тяжело держать руки при себе, когда хочется забраться ими под толстовку. — И куда ты меня повезёшь? — спрашивает Кенма, покрепче обнимая рюкзак. Чёрт возьми, как же легко он заводится. — Смотреть машинки. — А тебе точно можно положить хер на работу и устроить выходной посреди дня? — А то. Я ж, блять, начальник.

***

Да, именно с такими словами Куроо уехал больше часа назад, потому что в офисе случилось непредвиденное. Он же, блять, начальник. Обязан, значит, являться по первому зову решать чужие проблемы. Хотя, в масштабах огромной компании чужих проблем нет — есть свои. Кенма лишь надеется, что он вернётся как можно скорее, потому что косые взгляды его горничной порядком надоели. Смотрит на него исподлобья, нарезая рыбу на ужин. Вообще, конечно, Кенма не уверен, что в её глазах можно увидеть осуждение. Скорее — обычный интерес, навеянный чувством тоски: в таком большом доме, кроме уборки и готовки, больше заниматься нечем. Но это тоже только предположение — ещё сам не успел здесь осмотреться. Предпочёл дожидаться Куроо в просторной гостиной, хоть и получил непрошенное разрешение быть здесь, как дома. Ещё сказал, что Йоши-сан — прекрасная женщина. Можно обратиться к ней в любой момент, и помощь она окажет весьма услужливо. Спихнул на неё, поцеловав в висок напоследок. Оставил вариться в неловком молчании с выглядящей охуенно женщиной лет сорока пяти на вид, такой же великолепной, как горничная Бокуто. Только эта с характером. И длинным носом, который сует не в своё дело: — Видели бы тебя сейчас твои родители, — наконец прерывает тишину, произнося каждое слово с явной усмешкой. — Видели бы, — отзывается Кенма, — если бы не были мертвы. — И что, нашёл папика? — спрашивает, нахмурившись. Больше похоже на выражение сожаления. — Может, и нашёл. Завидуете? — остаётся непреклонен, стараясь не демонстрировать раздражение. — Завидовала бы, будь Тецуро лет на десять постарше. Он для меня ещё совсем мальчик. — Неужели? — Ага. Мальчик, коллекционирующий машинки и бесконечно верящий в чудо. Наивный до абсурдного. — Да много вы о нём знаете. — Я бывшая жена его отца. Разумеется, я всё о нём знаю. Кенма едва не давится воздухом. Округляет глаза, второй раз за день теряя способность контролировать эмоции. И злится. Невероятно злится на Куроо, что он, во-первых, не предупредил, что в доме они будут не одни, а во-вторых, не сказал, что это будет его мачеха. — А как так получилось, что вы теперь его горничная? — спрашивает с искренним недоумением. — Это мой дом, котик, — отвечает женщина с ухмылкой. — С чего ты вообще взял, что я его горничная? А ведь действительно — с чего. Потому что за такими домами обязательно кто-то должен следить? — Куро как-то не успел упомянуть, что везёт меня знакомить с мачехой, — бросает Кенма, заходя в приложение, чтобы вызвать такси. Не желает оставаться здесь до его возвращения. — О, меня он тоже не предупредил, что привезёт с собой подростка, — взмахивает ножом в воздухе Йоши. — Мне, если что, двадцать два, — фыркает парень, пытаясь настроить геолокацию. — Значит, тебе уже можно со мной выпить, — смягчает тон женщина. — Ликёр любишь? — За распитие спиртных напитков с сомнительными дамочками мне не доплачивают. — Я заплачу тебе в три раза больше. Кенма позволяет себе ухмылку. Расслабляется немного, понимая, что они оба заложники обстоятельств, и если бы Йоши в самом деле была против его компании — давно бы дала об этом знать. Прям с порога закатила бы скандал. Не додумывать за Куроо — пожалуй, стоит действительно воспользоваться советом Акааши и дождаться объяснений. Или потребовать их у женщины: в конце концов, она явно за словом в карман не полезет. — Я не эскорт, — проговаривает Кенма, бросая идею заказать такси. — Я уже догадалась, — доставая из холодильника бутылку с ликёром, произносит Йоши. — Прости, что наговорила тебе всякого. Просто… переживаю за Тецуро. Давно не видела его с кем-то. И вообще не должна была видеть, если быть честной. Так совпало. — Как? — Я опоздала на вчерашний рейс до Тохоку. Тецуро не знал, что я поменяла билеты. Но, спешу обрадовать, я не собираюсь вас смущать, когда он вернётся. На сегодняшний рейс не опоздаю. Звучит вполне убедительно. По крайней мере, сомнений в том, что Куроо правда не знал, что Йоши дома, становится всё меньше. Да и разве зря он выбрал именно четверг, когда мог приехать сюда в любое другое время? — А часто он бывает здесь, когда вас нет дома? — сдаваясь в намерении победить злость к мужчине, узнаёт Кенма, садясь за широкий стеклянный стол. — Формально это его дом, и приезжать сюда он может в любое время, но чаще всё-таки, когда я есть, — разливая ликёр по бокалам, поясняет Йоши. — Тецуро подарил мне этот дом, когда я расходилась с его папашкой. Не хотел, чтобы я уезжала из Токио. — Он так вас купил? — усмехается парень. — Или с мачехами бывают тёплые отношения? — О, у нас с этим мальчиком невероятно близкие отношения. Мамой он меня, конечно, не называет, но вот я его сыном — вполне. Он мой сын. Самый любимый, глупый сын. — Не много ли вы его критикуете? — воспринимает на свой счёт. — А есть за что, милый. На вот, — подаёт ему бокал, — давай, за знакомство. Куроо Йоши. — Козуме Кенма. Проглатывает вместе с ликёром и любопытство. Что такого Куроо делал в своей жизни, чтобы в глазах близкого человека представать глупым? Или это по умолчанию идёт — быть чем-то недовольным своими детьми. Каким бы чудесным ни был, всё равно найдут, до чего доебаться. Но кто Кенма такой, чтобы судить подобным образом о человеке, которого совсем не знает? В подробности чужих ошибок его посвятят вряд ли, да и смысла нет пытаться копать. К самому себе это тоже относится. Ликёр ни каплей не благоволит самокопанию. — Ну так и что, Кенма, — щурится с интересом Йоши, — как вы познакомились с Тецуро? Блять. Грёбаное решение остаться вместо того, чтобы вызвать такси. Кенма всё же ненавидит работу Куроо. Ненавидит то, что ожидание больше походит на пропасть, в которую падает под натиском чужих провокационных вопросов. А зацепиться — не за что. Кроме надежды, что они правда не просто так встретились. А где познакомились — совсем неважно. Не про Бокуто же рассказывать в конце концов. — В универе, — отвечает Кенма, отпив из бокала ещё немного. — Куроо-сану удалось обратить на себя моё внимание. — И как же ему удалось это сделать? — возвращается к рыбе женщина. — Сам не знаю, — пожимает плечами, утаскивая со стола апельсиновую дольку, — он удивительный. И совсем не глупый, как вы о нём говорите. — Да уж, удивительный, — повторяет его слова Йоши, — удивительно, да? Он вот так просто оставил нас вдвоём, уехав по своим делам. Возможно, нам не стоило тратить столько времени на молчание. — Думаете? — протягивает смущённо. — Мне казалось, что ты мальчик, которого Тецуро просто снял на вечер, — говорит об этом без излишней скромности, — но сейчас я ещё раз прошу у тебя прощения за те слова, что успела сказать. Я ошиблась. Мой сын доверил мне развлечь вполне достойного парнишку. От её слов к щекам приливает жар. Наконец удаётся совладать со злостью, ведь Кенма смотрит на ситуацию с другой стороны: Куроо не стал стесняться его перед мачехой. Незапланированно познакомил, получается, с ней. — И как вы определили, что я достойный? — задаёт вопрос, снова обращаясь к бокалу. — Поживёшь с моё, научишься видеть людей насквозь, — с лёгкой улыбкой произносит Йоши. Тут же делается серьёзной в лице. — Как так вышло с твоими родителями? — Авиакатастрофа, — не утаивает правды Кенма. — Тецуро знает? — Нет. Молчание, с тяжестью которого помочь может только сигарета. Женщина достаёт одну из лежащей на подоконнике пачки, спеша поднести кончик к зажигалке. Затягивается глубоко, тут же выпуская дым из лёгких коротким выдохом. Подходит к столу, протягивая Кенме начатую сигарету в беззвучном вопросе: «Будешь?» и застывает взглядом на его губах, коими он её зажимает. — Я не скажу ему, — проговаривает почти шёпотом Йоши. — Мне… очень жаль. Пережить такое… я не представляю, как ты смог. Прости, что я так сказала о них. — Первого извинения было достаточно. Чувствует себя неловко. Непривычно, что всего за какие-то пару минут вектор их общения задал новое направление. Кенма никак не ожидал, что Йоши проявит к нему столько понимания и сочувствия; что она в принципе окажется такой… приятной. — Хочешь, покажу тебе дом? — спрашивает она, когда парень тушит окурок в пепельнице. — А вы на рейс не опоздаете? — удивляется её предложению Кенма. — У меня в запасе есть ещё два часа. — Если этого хватит, чтобы обойти весь дом, то я не против. — Сейчас только, рыбу поставлю. Тецуро любит рыбу. Я всегда готовлю её ему, когда он приезжает. То, как женщина суетится, вызывает улыбку. Нет, уголки губ поднимаются в восхищении: Кенма впервые встречает мачеху, которая так заботится о неродном сыне. Вспоминает и свою маму. Всё бы отдал, чтобы посидеть с ней так на кухне, только отдавать нечего — самого важного ведь уже лишился. — Ему повезло с вами, — произносит Кенма дрогнувшим голосом. — Мне с ним, — достаёт из шкафа противень. — И тебе. Я не знаю, что там между вами, но Тецуро правда замечательный. Да и ты мне понравился. Не потеряйте друг друга. Сказать что-то в ответ Кенма не решается. Не хочет портить момент. А когда Куроо по смс сообщает, что освободился, — успокаивается совсем. Наконец-то у них для двоих впереди целый вечер.