I. Меж небом и землей лишь я один достойный

      – Алло?       – Можешь забрать меня? – ее голос дрожит, – Я на центральном кладбище.       – Через четыре минуты у восточных ворот, – отрезал Риндо и бросил трубку, зная, что она пришла к Баджи и до восточных ворот ей будет ближе всего.       Белая иномарка уже стояла за воротами. Он вышел с водительского сидения и любезно открыл сестре дверь.       – Ханма выжил, – она замерла на пассажирском сидении, как отлитая из гипса фигура, и смотрела прямо перед собой на стекло ледяными сиреневыми глазами, будто суфлер на нем должен был написать ответы на тысячи «Почему?!» в ее голове.       В попытках подбодрить сестру, руки Риндо медленно и ошарашенно стекли с руля и прикоснулись к ладоням Цубаки, нервно сжимающим кольцо Сата и записку, которую ей передал Ханма.

***

      – Значит, твою мать звали Лилит… – Ран задумчиво повертел записку, сидя на диване в бильярдной, и закинул ногу на ногу.       «Сыны Евы исполнят предание, а Дитя Лилит будет гореть в Аду!       15 августа,       Старый грузовой отсек»       – Согласно одному преданию, прежде Евы женой Адама была Лилит, – Такеоми, стоящий спиной у окна, развернулся ко всем присутствующим, мудро потягивая сигару, – Но была изгнана из Эдема и стала прародительницей демонов.       – А про «сынов», исполняющих «предание», не прокомментируете, Господин Википедия? – шипит Ран. На что Такеоми лишь задумчиво кивнул, пропуская сарказм в его сторону.       – Полагаю, это намек на то, что Каин убил Авеля. Старший убил младшего… – Акаши снова затянулся сигарой и, медленно выпуская ленивый дымок, прищурился на братьев Хайтани, сидящих по левую и правую руку от сестры.       Риндо слегка поморщился от услышанной информации, а Ран недовольно закатил глаза:       – Теперь понятно, почему «Кобру» считали сектой. Мало того, что старик поехал своими двумя крышами, так еще и религиозный фанатик...       – Соберите и натренируйте за этот месяц своих лучших людей, – отрезал Сано, спрыгивая с бильярдного стола, – У нас должно быть не меньше двух сотен наших лучших смертников.

***

      Спустя месяц, в назначенный час, вечером 15 августа, на территории старого грузового отсека, заставленной железными гаражами и старыми грузовиками, собрались две крупнейшие группировки мафии Токио и Киото: «Бонтен» и «Золотая кобра».       Закатное небо хмуро и лениво затягивалось тяжелыми свинцовыми тучами, предвкушая грядущее событие.       Колокольчик азартно позвякивал на ветру.       На крыше «Лэнд-Ровера» гордо стоял, скрестив на груди руки, облаченные в черную рубашку, Глава «Бонтена». Ветер слегка колышет его выкрашенные в белый короткие волосы. Он смотрит вперед на две фигуры в белых плащах, стоящие на возвышении позади толпы в легких белых куртках.       Внизу, по бокам от Сано Манджиро, стоят, опираясь спиной на корпус автомобиля, его №2 и №3 «Бонтена» – Харучиё Санзу и Какучё Хитто, и Советник Такеоми Акаши.       Перед ними, на расстоянии вытянутых рук друг от друга, гордо стоят и довольно улыбаются четыре руководителя: Ран и Риндо Хайтани, Шион Мадараме и Хаджиме Коконой. Перед руководителями, построенные в смирные колонны, четыре боевых отряда лучших смертников «Бонтена» в количестве двух сотен человек.       Ближе к центру площадки белоглазая Цубаки со своим бо сверлит ледяным взглядом построение «Золотой Кобры»: в первом ряду 50 человек сёгитай, вооруженные катанами, за ними 150 человек гарнизона и двое в белых плащах.       Фигура в белом плаще спрыгнула с возвышения и уверенно двинулась сквозь толпу к центру площадки. Остановившись в трех шагах от девушки, из длинных рукавов показались «Преступление» и «Наказание» и стащили с головы глубокий капюшон, обнажая счастливую ленивую ухмылку.       – Бог Смерти явился на Страшный Суд, – хвастается Ханма с неприлично довольной рожей, – И твои побрякушки на меня больше не действуют, – он расплылся в улыбке, зыркнув на сенбоны в прическе девушки.       Вакаса Имаюши покрепче медленно и лево моргнул сонными глазами и покрепче перехватился за винтовку в засаде за железными ящиками.       Две толпы с рёвом ринулись друг на друга, огибая стоящих в центре Цубаки и Сюджи.

***

      Спустя полчаса асфальт превратился в сплошной багровый пик и горы бессознательных и бездыханных тел. Патроны почти у всех закончились.       Майки и Цубаки с черными глазами хладнокровно и безжалостно добивали лежачих.       Мадараме с простреленным бедром продолжал отбиваться кастетом.       В сумраке затянувшегося черными тяжелыми тучами неба слышался звонкий смех Санзу.       В эпицентре всего стоял в белом плаще глава семьи Хайтани и смеялся так, будто пытался выблевать из себя этот смех. Вернее, это было тело Роццу Хайтани, но разум был охвачен Хиякки Яко. Он заламывал за спину руки своего младшего сына, приставляя к его горлу нож. Напротив них, вытягивая трясущейся рукой пистолет, стоял Ран.       – Ран! Стреляй!!! – Риндо едва не срывает голос от крика.       – Я не могу, – давит сквозь скупые слезы Ран, – Ты попадешь под пулю.       – Похуй! Стреляй в живот – пуля заденет и его, если пройдет насквозь.       – Да ты ебанулся?! – рычит Ран, – НЕТ!!!       – СТРЕЛЯЙ, БЛЯТЬ, РАН, СТРЕЛЯЙ, ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ!!!       – Да исполнится предание! – ржет за спиной Риндо их больной отец, – Каин убьет Авеля!       – Хуль ты трясешься, как девчонка, – кисть Рана, держащую пистолет, обняла рука с татуировкой «Наказание».       Ханма надавил на курок.       Раздался выстрел последней пули в пистолете Рана.       Хайтани старший, как рыба, жадно хватает разбитыми губами кислород.       Перед Раном стоял, слово материализовавшийся здесь из ниоткуда, человек в белом плаще. На плаще моментально, как краска в акварели, начало распускаться большое багровое пятно.       – Я всегда мечтал умереть от вашей руки… – хрипит Асмод, обнажая руку с коброй из белого золота на мизинце и снимая этой рукой капюшон. Перед ними предстал шестидесятилетний старик, но седины в его аккуратно уложенных черных волосах практически не было, лишь редкая проседь на висках. Он посмотрел на Рана с искренней любовью и теплотой его выцветших темно-желтых глаз:       – Я так любил Еву… И не смог ее сберечь… От него… Но смог хотя бы ее любимых сыновей…       Ран лишь продолжал лихорадочно хватать воздух, осознавая происходящее.       Начался ливень.       Старик обернулся на ошарашенного Хиякки, отпустившего Риндо, и прошептал: «Я иду к ней в Эдем… А твоя дорога – в противоположном направлении…» – он последний раз улыбнулся, откашливая багровые сгустки и упал на асфальт с умиротворенной улыбкой.       На спину Ханмы запрыгнула бешеная Цубаки и душила его бо, пока он не рухнул без сознания.       На поле боя остались четверо – семья Хайтани.       Ран рванул на своего старика, на что он только ухмыльнулся и метнул нож в солнечное сплетение Риндо.       Раздался громкий и истошный крик.       – РИНДО-О!!! – почти одновременно вопили Ран и Цубаки.       Пока Ран отчаянно дрался с отцом, слишком ловким для своих лет, Цубаки подхватила раненного брата за плечи.       – Какая тупая смерть… Он издевался над нами все детство, а убить решил только сейчас… – Риндо хватает сил, чтобы слегка улыбнуться.       – Нет-нет-нет-нет-нет, – лихорадочно шепчет сестра, – ТЫ НЕ УМРЕШЬ!!!       – Знаешь… Хоть Ран долго показушничал, что не принимает тебя… На самом деле он тебя полюбил, как и я, еще 15 лет назад… Сразу же… Как только услышал о тебе от отца… Когда он приходил к нам в колонию…       – НЕ-Е-Т!!! – она крепко сжимает плечи брата, не зная, что делать.       «Желтый», – за спиной мелькнула едва уловимая белая тень, и до боли знакомый голос шепнул снова, – «Используй желтый».       Осторожно вынув нож, Цубаки тут же вонзила на его место сенбон с желтой бусиной – кровь в ране остановилась. Едва уловимо улыбаясь, лихорадочно затягивая губами кислород с каплями дождя, она прижала брата к себе еще крепче.       Настойчиво и уверенно среди багрового пика звякнул второй колокольчик. Вонзившийся в шею Роццу Хайтани.       Отец Хайтани бездыханно упал на колени, а за его спиной стоял старик с длинными седыми волосами, собранными тугой резинкой на уровне лопаток. Он смотрел на своего друга детства черными глазами.       – Вот к тебе и пришло обещанное возмездие, Роццу… – тихо ледяным тоном произнес старец. Он перевел взгляд на остолбеневших детей Хайтани, – Это не моя война. Но я не мог вам позволить запачкать руки кровью собственного отца.       – Господин… Сат… – еле слышимо прошептала Цубаки.       Она почувствовала, как внутри нее порвалась какая-то нить, которая годами связывала ее и периодически лишала рассудка.       По мокрым от холодного дождя щекам сами собой потекли теплые слезы. Слезы от ощущения долгожданной свободы.       Глаза тут же, как капля акварели, окрасились в сиреневый. И с этого вечера больше никогда в жизни не окрашивались в черный…

***

      Ран опирается локтями на колени и напряженно сверлит сиреневыми глазами кафельный пол больницы:       – Больной урод... Убил нашу мать назло этому Асмоду, потому что тот ее любил, – сквозь зубы давит Хайтани-старший.       – Это объясняет и то, почему в нее изначально должен был стрелять сам Асмод, а не папаша, – шепчет Цубаки, – И почему он не стал убивать Асмода... Хотел, чтобы он страдал...       – Я ему глотку зубами перегрызу, когда встречусь с ним в преисподней.

***

      – Что теперь планируешь делать? – Такеоми осторожно присел рядом с Манджиро на крыше Тораномон Хирудзу.       – Первым делом арестовать Ханму, – он не отрываясь смотрел на ночной неоновый город. Такеоми молча выпустил облачко дыма.       – А потом свернем все точки «Бонтена», – продолжил Сано, – На всё есть месяц.       – Распускаешь «Бонтен» после победы над самой влиятельной мафией всей Японии? Глава молча кивнул.       – Опять решил уйти на пике славы… – ухмыльнулся Акаши.