pleasant interlude

Ран не был приверженцем театрального искусства, что уж говорить об оркестровых концертах. Брат его, наоборот, периодами бывает одержим классической музыкой, находя в ней своеобразное эстетически садистское наслаждение. В голове сразу возникают картины, на холстах коих во всех красках изображены круговорот множества битв и его поверженные противники с перекошенными от доставляемой боли лицами. Каково было изумление Риндо, когда непримиримый к раздражающим звукам перебирания клавиш фортепиано и заунывной скрипки брат решает подарить в день девятнадцатилетия младшего Хайтани билеты на грандиозный симфонический оркестр. — Как мило. Спустя почти два десятилетия жизни он научился дарить нормальные подарки, — язвит Риндо, недоверчиво принимая конверт из чужих рук и осторожно осматривая его содержимое. Он счастлив, но спокойное, выдержанное выражение лица настолько убедительно, будто брат прислушивается к этому пылкому увлечению не в первый раз. — Слова твоей благодарности звучат интересно, Рин-рин. Не думал в следующий раз помыть рот с мылом прежде, чем использовать свой ебучий неуместный сарказм? — Ран стоит напротив него на кухне, по-детски закатывая глаза и неудовлетворённо складывая руки на груди. Младший хитро щурится, наблюдая за тем, насколько сильно брата тронула его напускная реакция, и делает небольшой глоток кофе, вальяжно присаживаясь перед ним на стул. Пленительно смотрит на объект своего искреннего вожделения снизу вверх, скользя затуманенным от переизбытка любовных чувств взглядом по грациозной долговязой фигуре, точеной талии, скрывающейся под мешковатым домашним свитером, длинной аристократической шее, заостряя особое внимание на выразительном одухотворенном лице с вздёрнутым носом и бескровными капризно сложенными губами. Мысли о Ране становятся статичными, и младший часто теряет над собой контроль, предпринимая навязчивые попытки привлечь к себе внимание странным, отчасти совершенно безумным образом, за что бывает удостоен лишь укоризненным пронзительным взглядом, под тяжестью коего понятно без слов — старший Хайтани рассержен, осознавая, к чему клонит Риндо, добиваясь его расположения. — Не беспокойся, братик. Я ещё выражу благодарность на концерте, — Риндо чуть склоняется корпусом, только чтобы легко коснуться ноги любимого брата в области икры, самозабвенно скользя шершавой ладонью вдоль колена и голени. Его вечно рассудительный, практичный родственник мешкается исключительно на непродолжительное время, поэтому почти сразу же скидывает со своей ноги крепко вцепившуюяся в него умело направляющую руку, выказывая все неудовольствие от разрушающих семейные узы плотских желаний. — Доедай давай, — Ран редко раздражается, но такие участившиеся за последнее время развязные домогательства со стороны младшего брата откровенно выводили из себя. Не то чтобы ему было противно или дискомфортно, Хайтани скорее переживает, что Риндо быстро пристрастится, если вовремя подобное не пресечь, не обрубить на корню стремительно возникающую растленность. Ран постоянно винит себя за неосмотрительность и импульсивность, единственный раз позволив себе поцеловать младшего по-настоящему. Почти как в самых клишированных подростковых романтических сериалах все случилось на вечеринке под громкую музыку и льющийся рекой алкоголь в пределах кафельных стен ванны. Посреди ночи в их доме оказалось множество пьяных незваных гостей, и старший брат стал зачинщиком очередной драки, чтобы выгнать всех новоприбывших незнакомцев. Риндо тут же присоединился к нему, не упуская возможности насладиться очередной бессмысленно развлекательной битвой в убийственном тандеме. Только после того, как им удалось расправиться со всеми непрошеными прохвостами и выдворить их на улицу, младший Хайтани заметил яркую отметину на лице Рана, неровно рассекающую висок. Брату плевать, он продолжал пить и поддерживать разговор с гостями, одной рукой небрежно касаясь раны в попытке остановить кровь, стекающую по щеке и заостренному подбородку. Искренне разнервничавшись, Риндо без лишних слов отвел его за руку в ванную комнату под ожидаемые восклицания и нескончаемые нотации старшего Хайтани, минуя лестницу на второй этаж и разбредающиеся по узким коридорам компании. Обеспокоенно шарил по шкафчикам в поисках перекиси водорода, пока Ран со скучающим видом подогнул под себя колени и вперил затуманенный взор в одну точку, устроившись на стиральной машинке. Выудив необходимое, Риндо вплотную подошёл к брату, чтобы небрежными движениями обработать болезненную травму, выказывая неподдельную заботу. Зашипев сквозь крепко стиснутые зубы от противных ощущений, Ран постоянно елозил на одном месте, а потом и вовсе, будучи не в силах больше выносить эту пытку, перехватил руку брата, пересекаясь с ним раздражёнными взглядами. И Риндо забылся окончательно, довольствуясь находиться настолько неизмеримо близко к дорогому человеку, к коему он питал донельзя сильную любовную привязанность на протяжении бесконечных лет совместного взросления и существования под одной крышей. — Потерпи немного. Я ещё не всё, — однако ему так не позволили закончить с дезинфекцией раны, стремительно заключая в тягучий, неистовый поцелуй. Брат отчаянно обхватил Риндо за голову двумя липкими от ныне пролитого алкоголя руками, притягивая к своему лицу не в состоянии больше ждать. Целовал исступленно, голодно, разводя ноги перед младшим совершенно бесстыдно, позволяя ему сократить расстояние меж телами до минимума, и Риндо был готов жизнь положить на Божий алтарь ради коротких мгновений этого сладострастного влечения. Склонившись губами к точеной лебединой шее брата, он, казалось, молился неустанно, чтобы Ран не сразу оправился от алкогольного воздействия, сильно притупляющего разум и полностью застилающего целесообразность в мыслях. Старший Хайтани оттягивал пряди светлых волос на макушке и шумно выдыхал, пальцами опираясь на край стиральной машинки и кожей чувствуя, насколько развязно ведёт себя брат. Ран млел как последняя школьница, в то время как руки младшего окольцовывали его талию, а тёплый нос смело касался ложбинки между ключицами. В собственническом желании принести Рану ни с чем не сравнимое удовольствие, обладать им, топя в бесчисленном количестве поцелуев, выбивая из него блаженно протяжные стоны, подавлять, чтобы все размышления его были сосредоточены исключительно на порочной любви к младшему, Риндо воодушевленно сжимал его бёдра, проходил языком по мочке уха и мягкой щеке, ощущая себя счастливым человеком с клеймом грешника. Настойчивое дерганье ручки двери ванны, и Ран опомнился моментально, спихивая с себя бесцеремонные ладони брата, успевшего пристраститься к неожиданно настойчивой ласке. Бегло оправил растрепанные косички и умыл румяное зацелованное лицо, избавляясь от остатков прикосновений, будто это поможет стереть только что произошедшие события: — С этого дня ты не подходишь ко мне по всякой хуйне, ясно? Кивни, если понял, — впопыхах Риндо ошарашено выполнил то, что сказал брат. Старший Хайтани вымученно и крайне раздосадовано усмехнулся, лениво приподнимая краешки губ: — Вот и умничка. Риндо не знал даже, что чувствовать. Стыд ли, ненужность, разочарование в любви после секундного возрождения? Он неловко присел на край ванны, закидывая одну ногу на другую, всеми силами пытаясь унять предательскую дрожь, разливающуюся по телу: — Ран, — робко, совершенно обреченно окликнул он тогда неправедного возлюбленного, намеренно не обращавшего взор на младшего и вынужденно застывшего у двери, громкий стук в которую не прекращался ни на секунду, — мы ведь ещё обсудим то, что сегодня произошло? Брат все-таки удосужил его напряженным взглядом, нервно теребя пальцами резинку, туго закрепляющую одну из длинных косичек, — А что-то случилось, Рин-рин? Ничего не помню. Сильно перебрал с выпивкой. Они действительно так и не поговорили за все три месяца после минувших событий. Ран стал ещё более сдержанным в проявлении заботы, не всегда дозволял делить одну кровать для сна, только если брат не находил банальные, невяжущиеся с действительностью причины, почему ему необходимо лечь рядом в некоторые из ночей. Одно старший знал наверняка — Риндо уже слишком привязался к нему и пытается найти утешение в объятиях возлюбленного любым способом. Порочная зависимость, вынуждающая чувствовать что-то, помимо родственных отношений. И Ран с горем пополам старался предотвратить надвигающую бурю, терзающую его душу и неспокойно заходящееся сердце в клочья. В особые идиллические моменты их времяпровождения младший без разрешения мог прийти в спальню брата, завалиться на его кровать, прижимаясь ближе, создавая видимость, что ему интересно смотреть очередной отвратительно нудный вестерн. Лениво и совсем ненавязчиво утыкался щекой в костистое плечо, не переставая умолять вселенную, чтобы Ран не упрекнул его, не столкнул, позволяя младшему, щеки коего уже давно приобрели естественный румянец, и дальше размеренно лежать. В вечер перед оркестровым концертом брат не только терпеливо осязает горячий лоб Риндо, упирающийся в плечо, его прерывистое дыхание на своей шее, но и несмело гладит по спине, очерчивая пальцами какие-то незамысловатые круги и склоняя голову в его сторону, зарываясь носом в светлую макушку. Они долго-долго лежат в обнимку, Ран перебирает прямые крашеные пряди, обеспокоено, даже горестно оглядывая подрагивающую фигуру, осознавая, насколько велика была ошибка в ту роковую ночь, насколько неотвратимы ее последствия, что уже сам не понимает, где те грани благоденствия и порока. — Не думай ни о чем. Забудь сейчас, что нам не суждено быть вместе, как я в свое время старался забыть о любви к тебе несмотря на происходящее, — Риндо тянется к нему вновь, в глазах — неподдельная печаль и тревожное ощущение, что его снова отвергнут, не разделят его чувств, прикрываясь нерушимыми братскими узами. Но на этот раз старший не отстраняется, когда его уст касаются чужие губы, когда с кукольных ресниц дорогого человека падают мученические слёзы тёплыми каплями прямо на нос, когда его собственные руки небрежно оттирают их двумя пальцами и несмело притягивают к лицу. Ран вновь почти поддается натиску ощущений, но внутренний голос вторит, что ему не дозволено любить Риндо. Возможно, при других обстоятельствах, возможно, если бы их ничего не связывало, возможно… Все эти терзающие мысли подкрепляют желание разорвать поцелуй и сочувствующе пригреть брата в объятиях прежде, чем вновь отправить его к себе, что он и делает, с невыразимой болью на сердце отказываясь в бесчисленный раз принять чувства младшего и, в дополнение к прочему, свои собственные.

***

Зрительный зал театра пленил помпезностью декора, величественными колоннами и золоченой искусной лепниной. Грациозные женщины в причудливых платьях и деловых нарядах, великовозрастные мужчины в строгих костюмах с заинтересованностью и крайней увлеченностью наслаждаются симфоническим оркестром, звучанием каждого музыкального инструмента в отдельности, параллельно наблюдая за четко отработанными, направляющими взмахами дирижерской палочки. Помещение пропитано старинной атмосферой высшего света и присутствия невычурной интеллигенции. В отдельном ложе над амфитеатром располагаются братья Хайтани. Риндо очарован сложившейся аурой, неподдельно улыбаясь и кожей ощущая каждое филигранное изменение в характере композиций. В то время как старшего откровенно мутит от этого двухчасового однообразия, сидения без дела и безмолвного выслушивания удручающей тягомотины, кажущейся нескончаемой и монотонной. Не то чтобы он не умел проникаться произведениями искусства, Рану скорее по душе что-то современное и более приземлённое. Именно поэтому он предпочитает незаметно прикрыть отяжелевшие веки и погрузиться в легкую, непродолжительную дремоту. Ощущение робкого, едва осязаемого поглаживания на чувствительном бедре заставляет в момент разлепить фиалковые глаза и рефлекторно сжать ногу, чуть вздрагивая. Старший видит руку Риндо, бесцеремонно продолжающую скользить по его телу в попытке исследовать, досконально изучить. Ран направляет ошарашенный взор в сторону брата, с ехидной ухмылкой делающего вид, что ничего не происходит, внимательно наблюдая за происходящим в оркестре, и этот напускной маскарад окончательно выбивает старшего из колеи. Он крепко притягивает Риндо за края бирюзового пиджака, склоняясь к самому уху. — Что ты себе позволяешь, совратитель ебучий? Решил склеить братика на глазах у хуевой тучи людей? Совсем из ума выжил? Младший Хайтани только одаривает возлюбленного коварно равнодушным взглядом, блаженно растворяясь в неиссякаемом источнике музыкального вдохновения, вновь притязательно устраивая ладонь на чужом бедре, и одурманивающий шёпот его — единственный звук, что раздаётся в голове Рана среди грохочущего звонкого аккомпанемента и непрекращающихся шевелений извне: — я же обещал, что обязательно поблагодарю тебя на концерте. Мне нужно сдержать слово. — Если ты сейчас же не уберёшь свою руку, клянусь, я отпизжу тебя прямо здесь, — Ран раздражён до такой степени, что уже в состоянии привести свою угрозу в действие, но мягкая ладонь брата, постепенно переместившаяся чуть правее, буквально обездвиживает его, контролирует естество, вынуждая беспрекословно подчиниться. Старший шумно выдыхает, тут же сладостно прикусывая губу, скрывая накатывающее возбуждение, чтобы мгновенно не растерять самообладание. Риндо небрежно укладывает подбородок на его плечо, и со стороны это выглядит так, будто они непринуждённо и преспокойно обсуждают классическую симфонию. — Это Шопен, исполнение его ноктюрна совершенно очаровательное. Не так ли, брат? — младший заинтригованно подступает пальцами к ширинке, невольно уткнувшись в шею и вдыхая запах чужого одеколона. Он настолько сильно любит Рана, что готов пойти на любую выходку только ради того, лишь бы на короткие мгновения безграничного блаженства почувствовать его всем телом, прикоснуться к нему, подсознательно заглушая в себе боль от невзаимности чувств. Старший Хайтани определённо хочет уничтожить Риндо, но не в силах сдвинуться с места, становясь прикованным к брату, будто ноги его окончательно одеревенели и не желают слушаться. Развязные поглаживания сквозь ткань одежды с каждым мигом учащаются и приобретают более интенсивный характер. Стоит Рану выгнуться неконтролируемо, совершенно инертно, губы брата растягиваются в самодовольной улыбке, словно вторящей: ты мой без остатка, как бы ни пытался опровергнуть этот факт, и каждая твоя частичка, каждая мысль в твоей голове принадлежит мне. Я полноправный хозяин твоей души и сердца, равно как и ты — единственный, кто может управлять мной, сломить мою волю, заставить себе подчиниться. От осознания сей неопровержимой правды Риндо не сдерживает отчаянных любовных порывов, целуя старшего в висок, ненамеренно его отвлекая, чтобы легко расстегнуть мешающие брюки и избавиться от нижнего белья, в одно решительное движение обхватывая чужой половой орган холодной ладонью. Он никогда, совсем ни разу не подступал к брату настолько неизмеримо близко и может сейчас захлебнуться в омуте этой порочной любви, чувствуя, как Ран ластится к нему, к его вечно направляющим пальцам, словно пушистый ручной котенок. — Кажется, я нашел способ, который поможет приобщить тебя к классическому искусству, — все тем же шёпотом, по-издевательски произносит Риндо, не сбавляя движений, самозабвенно проводя ладонью от корня до головки, чуть отстраняясь, чтобы с заинтересованностью понаблюдать за неутихающим оркестром, будто сейчас это заботит его намного больше, нежели набухающий член брата в собственной регулирующей руке. Ран мученически толкается ей навстречу, и Риндо хочется победно засмеяться прямо здесь, в глубине театрального зала, но он сдерживает безумный порыв, выполняя то, чего так отчаянно и бесстыдно желает старший Хайтани. Наступает один из кульминационных моментов музыкального произведения, но брат не сбавляет темп, только усиленнее выполняя возложенную на него миссию, заслышав неконтролируемые стоны, безвыходно срывающиеся с уст. Ран явственно ощущает, что постепенно достигает предела, равно как и эта чертова композиция подходит к своему блистательному апогею. Обречённо хватается за шею младшего, смыкая на ней ладонь в желании растоптать, разрушить, отомстить за собственные уязвленность и сломленность. От грехопаденческой связи, которую Риндо только и делал, что подкреплял и упрочивал все это время, больше не сбежать, не утаиться в укромном уголке будто от неожиданно обрушившегося на город торнадо. И Ран знал, брат обрек его на пожизненный порок, вынуждая идти против установленных правил вопреки всему миру. Риндо задыхается от недостатка кислорода, долго пересекаясь с Раном томительными взглядами, но не отнимая руки, стоически выдерживая уготованную пытку. Ноктюрн Шопена бьет по вискам, но не заглушает тихое прерывистое дыхание возлюбленного, резко приблизившего брата к своему лицу, болезненно сталкиваясь с ним лбами: — целуй меня. Прямо сейчас. Поцелуй быстрее, Рин-рин. Стоит младшему разомкнуть податливые уста, Ран вторгается в них моментально и притязательно, сразу же задействуя язык, не желая тратить считанные секунды на бессмысленные прелюдии. И сердце младшего Хайтани заходится в том же притягательном нетерпении, а разум отключился еще на стадии формирования этого совершенно безумного плана по обольщению возлюбленного. Брат страдальчески мычит сквозь поцелуй, толкаясь телом снова в поисках трения, и Риндо беспристрастно исполняет его неистовое желание, осязая, как ладонь наполняется жидкой тягучей субстанцией, а старший обессилено утыкается ему куда-то в плечо, изнеженный полученным оргазмом. Оркестр играет финальную одическую мелодию, и люди в зале восторженно изучают музыкальное действо. Ран безликим взором наблюдает тоже, чувствуя размеренные, умилительно нежные поглаживания на своей макушке, приходя к выводу, что плевать он хотел на весь мир и его сложившиеся порядки. Устал притворяться, что не находится во власти чувств, что не любит, что ему все равно. В глубине души он осознавал, когда-нибудь Риндо своего добьется, и старший совершенно не будет против. Таков необратимый процесс, его стадии принятия самого главного порока на момент их существования. И порок сей — их безудержная, абсолютно безрассудная взаимозависимость.