Темной ночью в Новом Орлеане

- Знаешь, Лестат, это уже слишком! - Что именно, mon cher? - развалившийся в кресле Лестат откровенно любовался снующим по комнате Луи. В глазах вампира горела гордость художника, создавшего подлинный шедевр. А ведь они в самом деле шедевр. Луи де Пон дю Лак. Его Луи. Даже сейчас, в своём гневе, он завораживает. Глаза горят, как изумруды, тело словно выточено искусным мастером из эбенового дерева, чувственные губы приоткрыты, обнажая острые белые клыки. В каждом движении - сила и грация хищника. Пантеры, бродящей где-то там, под знойным небом и теми же эбеновыми деревьями. И пусть сейчас кажется, что пантера мечется по запертой клетке - это бессилие обманчиво. - Что тебя так расстроило? - мягко поинтересовался Лестат. Луи перестал мерить шагами роскошный ковер и повернулся на каблуках так резко, что висящее на стене зеркало в резной золоченой раме просто не успело отразить это движение. - И ты еще спрашиваешь, Лестат? Мой бордель снова лишился двух лучших шлюх, а ты делаешь вид, что кто-то еще, кроме тебя, во всём Новом Орлеане способен оставить в борделе два обескровленных трупа с прокушенными шеями?! - Луи издал нечто вроде разъяренного шипения. - Мы ведь уже говорили об этом, Лестат. Весь город к твоим услугам. Бордели моих конкурентов в этом же квартале, наконец! Почему их ты не балуешь своими визитами?! - Именно по этой причине, - усмехнулся Лестат и, дождавшись, пока гневный огонь в зеленых глазах чуть угаснет, сменившись недоумением, продолжил: - Они твои конкуренты. И совершенно не способны предложить клиентам такой роскошный ассортимент, как ты. Ты же умеешь собрать у себя подлинный цветник, а не потасканных дешевок. А я... Что поделать, - Лестат слегка развел руками, - я немного привередлив, люблю побаловать себя деликатесом, вот и не удержался. Что мне оставалось? Особенно теперь, когда парижская опера, увы, прервала свои гастроли? Глаза Пон дю Лака снова полыхнули. Казалось, он хочет высказать компаньону, что прекрасно знает, почему гастроли прервались так внезапно, но вместо этого он вдруг тяжко вздохнул: - Ты - кара Господня на мою голову, Лестат! Ты ворвался в мою жизнь, превратил меня в чудовище, моя семья больше не желает меня знать... Так теперь ты разрушаешь то, что позволяет мне не оказаться на улице! Лицо Лестата стало серьезным. - Позволь тебе напомнить, Луи, если я и ворвался в твою жизнь, то вовсе не нежеланным гостем. Я дал тебе выбор, и ты сделал его. Сам, добровольно. Ты знал, что станешь вампиром, а им, что ни говори, приходится рвать прежние смертные узы. Даже с собственной семьей. Ты понял это сразу - а теперь винишь меня? - синие глаза Лестата блеснули мягким укором. - Теперь уже ты меня расстраиваешь, mon cher. Последнее слово он выдохнул с такой томностью, что у Луи потемнело в глазах. Пальцы задрожали, отчаянно желая сомкнуться на белой нежной шее, выглядывающей из кружевного воротника рубашки. Но бесполезно, Луи знал это. И не только потому, что пробовал. Любая попытка прикоснуться к этому светловолосому дьяволу, взглянуть в его синие глаза оборачивалась позором, признать который было еще труднее, чем свою вампирскую сущность. Стыд заставлял едва ли не задыхаться, но каждый раз смешивался с нахлынувшим желанием, перед которым меркла и жажда крови. И сейчас... О, Луи знал, чувствовал, что в который раз сдастся искушению. И Лестат, будь он проклят, тоже это знает. Иначе бы не бросал столь красноречивый взгляд из-под длинных ресниц, не выдыхал маняще и умоляюще одновременно: - О, Луи, Луи... Отпустить себя. Того хищника, в которого превратился. Позволить этому хищнику метнуться вперед, настигая добычу, которая, впрочем, даже не пытается ускользнуть. Податливость нежной шеи в руках. Мягкость золотых волос под бесцеремонными пальцами. Завораживающий контраст бархатисто-черной и лилейно-белой кожи - Луи уже знает, как туманятся от этого контраста глаза Лестата де Лионкура, и недавно испитая кровь сильнее, жарче пульсирует в венах, дразня уже изведанным огненным искушением. Луи так хочется отведать его снова, впившись до боли, до крови в усмехающиеся алые, такие сладкие губы, выдохнув: - Ненавижу тебя... - О да, Луи, - это звучит то ли выдохом-стоном в самые губы, то ли мыслью, звенящей в затуманенном страстью рассудке. - Ненавидь меня, милый, ненавидь сильнее, и дай мне до капли выпить эту ненависть, что слаще любви, Луи... Лестат снова победил - и побежден. Он отпускает себя, сдаваясь на милость своего прекрасного распаленного гневом создания, пьет его гнев пополам со страстью, отдавая взамен себя, в поцелуях и каплях собственной могучей крови. Всё прочее может подождать. В том числе и слова о том, что Лестат готов загладить свою вину. И, собственно, уже это сделал. В соседней комнате Луи ждет подарок - очаровательная девушка, которая точно понравится Луи и с лихвой возместит ущерб, нанесенный гурманом Лестатом. И это так же верно, как то, что эту красавицу зовут Клодия.