Глава 1.
10 февраля 2022 г., 11:26
Примечания:
Готовьтесь
Все пошло не так с самого начала. Они испортили даже то, что невозможно было испоганить. Изменили правила, созданные самими богами. Но богам-то что. Они далеко, живут в своих радужных мирках, или нет, это уже как они сами захотят, а у людей просто нет выбора. Боги придумали для них помощь, ну, если это, конечно, можно так назвать. Скорее это нечто среднее между: «нам не хочется решать проблему самим» и «так вы сможете найти себе подходящего человека». Вот только все это бред. Может, кому-то и везет и в самый важный момент их жизни, когда им придется начать новую жизнь, вместе с Глазом Бога они получают поддержку в виде милой девушки, что всегда придет на помощь, или на крайняк парня, что не бросит в сложный период жизни. Но нет, они даже тут умудрились все испортить.
Да, он знал, что сам был в этом виноват. Он не должен был, влюбляться в него. Не должен был быть рядом, когда тот получил свой Глаз Бога. Но ведь он не мог иначе. И вот чем все это кончилось. В самой сложный, самый ответственный момент его жизни, он остался совсем один. Без семьи, друзей, дома, какой либо поддержки.
У него не осталось никого. Родная семья умерла для него ещё в детстве, когда отец выбросил его к чужим людям для выполнения миссии. Да, он не спорит, это важно и он не может даже подумать о том, чтобы предать родину. Вот только его отцу было плевать на то, получится у него или нет.
Все его детство он прожил в постоянной смеси боли и страха. Отец лупил за каждый недочёт, за малейшее опоздание или ошибку. Он помнил времена, когда впервые взял в руки меч. О Архонт, это был худший день в его жизни. Так много и так сильно его ещё не били. Он не успевал. Отец требовал от него того, что он не мог сотворить. И это его злило. Позднее, спустя несколько месяцев он убил его мать.
Она любила его, если конечно знала, что значит это слово. Он не был уверен, что сам знал. Предполагал, догадывался, но не знал. Единственное, что он помнил о ней, так это её шепот во тьме ночи:
— Никогда не показывай страх, не смей показать слез. Чтобы не случилось - борись. Не доверяй никому и никогда.
Она повторяла одно и то же ночь за ночью. Он засыпал под её шепот. Привык, знал, что если попробует помешать ей, она ударит его. Не так как отец, но ему хотелось, чтобы он запомнил мать другой. Не такой, каким был он. А потому днём он терпел нападки отца, смотрел как он по вечерам бил мать, а ночью засыпал под её шепот.
Первые ночи на винокурне он не мог уснуть. Ходил, пытался найти любой источник звука. Он просто не мог заснуть в тишине. Он приходил к кухне, где по вечерам сидели горничные и убаюканный их тихими разговорами, засыпал.
Его ругали за это. Тогда, он пытался не приходить, в итоге это заканчивалось тем, что он неделями ходил в трансе, не различая происходящего. Он не мог уснуть, что бы ни пытался предпринять. В конце все закончилось тем, что он не выдерживал и приходил к кухне.
Когда отец выкинул его, то отдал ему меч, которым прежде убил его мать. Этим же мечом, он тренировался и с ним засыпал по ночам. По-другому было нельзя. Враг мог придти когда угодно. Ему всё равно день сейчас или глубокая ночь. А потому он привык спать чутко и обнимая меч. Это до жути пугало любого кто зачем-то заходил к нему ночью.
Он действовал по вызубренной схеме. Вскакивал и бросался с мечом на врага. Жертв почти не было, так что через время все привыкли и либо приходили осторожно, либо не приходили вообще.
На любые вопросы касательно этого он отвечал заученной фразой: «ночью по дому ходят только враги». В те былые времена, когда отец лупил его, приходя к нему ночью, он называл это тренировкой, он всегда повторял это фразу. Хоть это и было ужаснее, чем днём, глубоко внутри он был ему даже благодарен. Ведь если и вправду придут враги, он будет готов и сможет защититься.
Вот только на винокурне такой ответ никого не успокаивал, напротив, приводил в замешательство и заставлял нервничать. С ним не раз пытали поговорить, но он просто не мог по-другому. Хоть отец и был далеко и скорей всего они никогда больше не увидятся, шрамы на теле болели, стоило только подумать о том, чтобы ослушаться приказов.
Он рос по ним. Не проходило и недели, чтобы отец не заходил в его комнату и не избивал его до потери сознания. Он не умел по другому, никто там не знал другой жизни. Лишь он смог вырваться, смог сбежать. Но принесло ли это хоть кому-то счастья. Ничегошеньки ведь не изменилось. Он всё такой же, каким и был до этой жизни. Ни его повадки, ни шрамы никогда не исчезнут. Шёпот матери никогда не забудется, и он никогда не откроется ни одной живой душе. Так разве стало лучше от того что его выбросили в эту семью? Разве изменилось хоть что-нибудь?
Живя с отцом во дворце, он ни разу не слышал, ни про Глаз Бога, ни тем более про соулмейтов. Он и про архонта-то слышал лишь мельком, в пол уха. Да и так всё равно не понимал, что это значит.
Как-то он спросил у матери, до того как она начала бы шептать. Несколько минут царила тишина, и он уже было подумал, что она уснула. Как вдруг она ответила.
— У нас нет Архонта, и никогда не будет. Мы прокляты и обречены на вечные муки.
— Но отец говорил, что у нас появился Архонт, — тихо, боясь спугнуть начавшийся диалог, отозвался Кэйа.
Она лишь рассмеялась, грубо, громко, словно это и не смех вовсе, а истеричные вопли. Он почувствовал зарождающийся страх, но что он мог поделать. Её состояние становилось всё хуже день ото дня. Проклятье овладевало ей, вот только тогда он ещё не понимал этого. Она его мать, и она могла отлупить не хуже отца, если бы он попался ей под руку.
— Это не Архонт, а глупый мальчишка. Твой отец совсем выжил из ума, если надеется сотворить из него бога. Он не владеет силой, не живой и на нём, то же проклятье, что и на нас. Он ничем от нас не отличается. И когда твой дрянной отец это поймёт, то самолично убьёт его, — она вновь засмеялась, но в этот раз смех прервался не менее страшным кашлем. Его отголоски разлетались по всему замку. Кэйа чувствовал, что его трясёт. Он не мог выносить этот звук. Не мог слышать его.
А потом пришёл отец. Кэйа ни тогда, ни после так и не понял, откуда он взялся, помнил лишь, как меч вырвали из его слабой хватки, а в следующий момент кашель стих.
Он до утра просидел возле её тела, не в силах унять дрожь. Он не мог даже вытереть кровь, что полностью застилала ему один глаз и почти всю его одежду. А отцу было всё равно. Он кинул ему меч и вышел так, будто ничего и не произошло. Будто не он только что убил свою жену. Не убил его мать у него на глазах!
Они все здесь проклятые! Все сумасшедшие и никого из них уже не спасти. Так нужно ли было выпускать его оттуда? Он никогда бы не признал, но передышка была ему необходима, намного больше чем воздух утопающим. Если они его не получат то утонут и дело с концом, он же медленно сходил сума, постепенно поддаваясь проклятью. Да, это было его спасение. Но разве он заслужил второй шанс? Почему он, почему не кто-нибудь другой? Что он такого сделал, чтобы заработать его? Он всегда был худшим сыном, неудачником, до которого и дела никому не было. И вдруг именно его отправили на это дело. Дело, которое по слова отца, является спасением его рода. Вот только, это ведь не так. Если бы это было правдой они подослали бы кого получше. Кого-то, чей отец гордился бы ими, кого-то кто заслужил такой чести. Он нет. Он стал никудышным сыном для одного отца и предателем, принёсшим одни лишь проблемы для второго. И пусть эту горькую по своему содержанию правду ему выдавал лишь первый, он не раз ловил настороженные взгляды обитателей винокурни. А иногда и недовольные. Лучше бы на него наорали, избили бы, чем смотрели. От этих взглядов ему становилось в миллион раз хуже. Но что он мог поделать?
Иногда он представлял, что же случилось с его родиной. Все ли уже свалились от проклятья и есть ли ему вообще за что хвататься? Он не мог выбрать, как бы сильно не хотел. Его родина была ужасна, люди просто кошмарны. Но он им должен. Он там родился, сам же понимал, какого там жить. Как он может отвернуться от них?
Он помнил, как радовался Дилюк, когда получил собственный Глаз Бога. А как же. Отец теперь мог гордиться им, сказать ему: молодец сын, ты это сделал. Он был рад за него, всячески поддерживал. И только ночью, он позволял детской обиде, всплывать наружу. Эмоции подобно этим были опасны, и показывать их было нельзя. Но он ничего не мог с собой поделать. Раз за разом он представлял, что было бы заработай он Глаз Бога. Похвалил бы его отец? Сказал бы что гордится или даже не заметил бы? Это в его духе.
Иногда, когда Кэйа всё же делал хоть что-то правильно, отец делал вид, что даже не заметил этого. Это было обидно. Но ещё обиднее было слышать, как мастер Крепус хвалил его даже тогда, когда у него что-то не получалось. Первые разы он не мог сдержать удивления, страха. А после пришла обида. Он не знал, обижается ли он на родного отца, на нового или сам на себя. Но обида росла, и чтобы он не делал, лучше от этого не становилось.
В Дилюке он видел себя. Тот всеми силами старался показать отцу, что он сильный, достойный и отец вправе им гордится. И он смог этого добиться. Когда заработал Глаз Бога. Он доказал что достоин. А Кэйа не смог. Он не смог заслужить его похвалу. Всё что у него было это ненависть и боль. Больше отец ему ничего не дал.
Дилюку было сложно. Глаз Бога требовал большого количества сил, умения концентрироваться и невероятной выдержки. Дилюку было сложно, и он не мог бросить его одного в этот сложный период жизни. Как он мог поступить подобным образом.
Время шло, их дружба становилась всё крепче. И иногда он ловил, себя на мысли, а что было бы узнай Дилюк правду? Принял бы он его или отверг? Помог бы ему в сложный момент или отвернулся, растоптав чувства и морально убив. И он верил. Искренне, верил, что Дилюк помог бы ему. Что всё закончится хорошо.
Только по этой причине он рассказал ему правду. Только из-за этого он доверился ему. И вот чем всё кончилось. Его чуть не убили, он получил Глаз Бога, что теперь казался ему непосильной ношей, а сам Дилюк отвернулся от него. Ему не нужно было признанье, не нужен был Глаз Бога, ему нужен был Дилюк. Только он мог помочь, и именно он отвернулся от него.
Растоптал его чувства, бросил, швырнув напоследок в лицо Глазом Бога. Так, он, словно, перечеркнул то время, когда они были близки. Когда Кэйа был его опорой.
Дилюк всё решил, уехав в тот же день. А он впервые позволил себе слёзы. Не просто слёзы. Нет. Он словно душу наизнанку вывернул. Впервые доверился хоть кому-то. Раскрыл то, чего сам боялся и не понимал.
Он сидел около винокурни, дождь под воздействием его срыва превращался в лёд, покрывая все, что находилось рядом, а он рыдал. Чёрт возьми, он впервые позволил себе подобное. Впервые показал слёзы и пусть его никто не видел и не слышал, гром гремел достаточно громко, он чувствовал себя слабым. Права была матушка, когда говорила, что чувства это слабость, боль, что не принесёт ничего хорошего, это он виноват, что не послушал её. Он во всём виноват.
В тот день в нём что-то сломалось. Было ли этому виной проклятье Глаза Бога, о котором он узнал годами позже, или всему виной предательство и боль, что она за собой понесла. Но тогда, прижимая к себе чужой потухший Глаз Бога, он окончательно уверился в том, что для него счастья в этом мире не предусмотрено. Ну а как же иначе, он ведь даже не из этих мест. Он оттуда, где не чтили богов, где ни во что не ставили семью и людей, оттуда, где царит вечная смерть и отчаяние. И как бы сильно он не старался от неё избавиться, это не возможно. Он родился с ней, а за годы тамошней жизни полностью пропитался. Невозможно отчиститься от того что у тебя в крови.
Единственный к кому он мог придти в тот ужасный период своей жизни, был Дайнслейф. Пришлось призвать его, а значит выпускать проклятье, но он понимал, что без него не справится.
Тот окинул его оценивающим взглядом, ненадолго задержав взгляд на потухшем Глазе Бога, после чего кивнул, разрешая говорить.
И он выложил ему всё. Всё что смог рассказать. Единственное о чём он предпочёл умолчать так это о том, что Дилюк чуть не убил его, и что он был безответно влюблён в него. И если насчёт первого Дайн ещё мог догадываться, то второе было тем, что он похоронит так глубоко, что никто и никогда не сможет вытащить наружу. Больше никто не сможет увидеть его настоящие эмоции. Никто не узнает об его боли.
Почти весь год, что Дилюк “странствовал”, он провёл у Дайна. Во-первых, потому что ему некуда было идти. А во-вторых, потому что проклятье глаза бога вело себя так, будто хотело сжить его со свету. Ему было погано не только тогда, когда он использовал его, но и когда он безучастно висел у него на одежде. У него болела голова, всё время. Не прекращаясь. Первое время он не мог спать. Стоило ему закрыть глаза, как боль становилась до такой степени сильной, что хотелось выпрыгнуть из окна, лишь бы не чувствовать этого. А потому он шёл тренироваться.
В том месте, где они жили, было большое количество монстров. Это было логично, если учитывать что это был лес, и ни одной деревеньки поблизости.
Все ночи напролёт он сражался. Резал и убивал до тех пор, пока не отключался от боли, что вызывало использование Глаза Бога. Но он не отступал. Ему нужно было привыкнуть к этому. Свыкнутся настолько, чтобы в один момент он смог вернутся в Мондштадт и ни один из его обитателей не смог догадаться о том, насколько ему тяжело.
Стоило ему воспользоваться силой, как она покрывала льдом его руки. Сначала кончики пальцев, потом всю ладонь, до тех пор, пока он не прекращал колдовство, из-за истощения. Руки в тех местах, где образовывался лёд, жгло. Да так, что он потом ещё неделю не мог без адской боли взять меч. Дайн не одобрял его саморазрушения, но поделать ничего не мог.
Так и протекала его жизнь до того момента, пока до него не дошли слухи о том, что Дилюк возвращается. Он знал, что не был до конца готов вернуться. Энергии не хватало. Голова болела, пусть и не так сильно как вначале, а лёд покрывал пусть и не все руки, но ладони точно. Но он хотел вернуться. Хотел вновь увидеть его, взглянуть в его глаза, чтобы увидеть, что всё наладится. Что всё будет хорошо, что жизнь не закончилась. И пусть он был уверен, что добром эта затея не кончится, и Дайнслейф предупредил его раз пятьдесят, он не мог не вернутся. Знал что пожалеет, но не мог иначе.
***
Идея устроиться в Ордо Фавониус, ему не нравилась. Он не хотел туда возвращаться, не хотел находиться в тех местах, где ещё недавно ходил Дилюк. Не хотел вспоминать. И уж тем более не хотел, чтобы его считали таким же слабаком какими были рыцари Ордо Фавониус. Но ему нужно было прикрытие. Он не хотел, чтобы Дилюк узнал, что он сбежал, иначе решил бы, что он сдался или что он поставлял сведения в Каэнтри’ах. Да кто знает, что он мог себе напридумывать, главное чтобы он ничего не узнал. Пусть думает, что Кэйа остался здесь, пошёл в рыцари, пусть так, чем правда, которую он наверняка и не захотел бы выслушать. В тот момент, собирая оставшиеся вещи и держа в руках чужой Глаз Бога, он впервые подумал, а захочет ли Дилюк вообще увидеться с ним. Он сбежал после того, как узнал правду, а перед этим бросился на него, собираясь убить. Так почему же он так уверен, что в этот раз будет иначе? Откуда ему знать, что стоит им встретится и Дилюк не кинется на него? Вряд ли в таком случае его остановит хоть кто-то. Да и если так, Дилюк всегда может сказать, что делал это потому, что он преступник, который служит другой, враждебной стране. В тот момент Кэйа впервые остановился. Поднял голову и посмотрел на вещи. Он может остаться здесь, уйти вмести с Дайном, оставить Дилюка в прошлом. Это не значит, что он сможет забыть его. Нет. Но это будет означать, что он начал новую жизнь. Разве не этого он хотел? Нет, не этого. Сжав Глаз Бога с такой силы, что если бы это была обычная стекляшка, она непременно бы разбилась, он решительно сложил последние вещи. Он вернётся, отдаст Дилюку его Глаз Бога и взглянет в глаза. И если тот не пожелает его видеть, если прогонит или убьёт… Что ж, он этого заслужил. Уже уходя, Дайн в последний раз предложил ему передумать и, услышав отрицательный ответ, произнёс: — Если всё кончится плохо, возвращайся, — Кэйа не скрывая удивления, обернулся на друга. В его обществе он позволял себе проявлять эмоции, но пора было привыкать к их постоянному отсутствию. — Мне казалось, ты предпочитаешь одиночество, — Дайн славился тем, что не переносил любого рода общение. И в те редкие разы, что он таки являлся во дворец, Кэйа видел его пренебрежение, ненависть к этому месту и его обитателям. — Сделаю исключение, — Кэйа лишь усмехнулся и, махнув на прощание, двинулся прочь. Но не успел он сделать и трёх шагов как услышал тихие слова, что определённо предназначались ему. — Ты не такой как они. И никогда таким не был. Не старайся походить на них. Будь собой. Он резко обернулся, но Дайн уже вернулся в дом. Можно было броситься обратно и вытрясти из него объяснения, но противное чувство страха, что появилось из-за вернувшихся воспоминаний, было сильнее. Он оставил эту часть своей жизни в прошлом, пусть там она и останется. Здесь всё изменилось. Он вовсе не о виде, и даже не о людях. Он о самом городе. Его дух, он изменился. Примут ли его люди? Примет ли его город? За время его отсутствия Джинн успела стать помощником магистра. Что ж, она этого заслужила. Он помнил те времена, когда они вместе отправлялись в экспедиции под начальством Дилюка. Прошёл всего год, но, кажется, что вся жизнь. Она задавала слишком много вопросов. Начиная от того где он был и заканчивая тем, знает ли он где сейчас Дилюк. Он просто не мог этого слушать. Должен был оставаться безучастным, привыкнуть к новой маске. Пришлось сказать, что смерть отца была слишком тяжелым испытанием для них. Он не имел права этого говорить. И будь тут Дилюк, он непременно врезал бы ему за эти слова, но ведь он не узнает о них, верно? Маска не дала трещины, Джинн поверила и успокоилась. Она вернула его. Разве не это главное. Следующие недели он вкладывался на все сто десять процентов. Бросался в бой с головой, не обращая внимания ни на головную боль, что стала за это время его верной спутницей, ни на то, что контролировать энергию становилось всё сложнее. Но что он мог поделать. Никто ничего не заметил, а большего ему и не надо. Лишь по ночам, корчась от боли в тесной коморке, что выделяли рыцарям, он позволял эмоциям выползать наружу. От этого не становилось легче, нет, эмоции заставляли его бояться, жалеть о принятом решении и он совершенно ничего не мог с собой поделать. Он не мог их успокоить и прогонял обратно. Закрывался, лишь бы не чувствовать, не вспоминать. А потом Джинн повысила его до капитана. — Нам нужен кто-то, кто поведёт ребят за собой. — Она оторвалась от бумаг и посмотрела на него настолько пронизывающим взглядом, что на миг ему показалось, что она может прочесть его мысли, разоблачить его. Но она лишь тяжело вздохнула и потёрла переносицу. — Дилюк ведь не вернётся, правда. Это не был вопрос, но он всё равно кивнул. Ему не хотелось обсуждать Дилюка, ведь это, так или иначе, касалось и его. Воспоминания были ещё слишком свежи, как и боль что они за собой таили. — Ты ведь не против? Я видела, что ты выкладываешься по полной. Но если для тебя это будет чересчур, просто скажи. Я ведь всё понимаю, ты тоже прошёл через это, — нет, всё что угодно только не это. — Я буду рад помочь, — только и выдавил он, прежде чем сбежать. Он просто не мог больше там находился. А ведь это ещё не Дилюк, это только Джинн что даже не посвящена в то, что случилось той ночью. Почему же тогда это так на него влияет? Почему он считает себя виноватым? Не потому ли что он и вправду виноват. В тот день он впервые, после возвращения пришёл к винокурне. Не был уверен, что это хорошая идея. Он не должен был возвращаться сюда. Не имел права. Дилюк запретил ему, выгнал. Не обращая внимания на ветер, на луну, что, то появлялась, то исчезала за облаками, он застыл словно камень, наблюдая за знакомым зданием. Когда-то он мог назвать это место своим домом. Когда-то это было правдой. Это было то самое место, куда он хотел вернуться и где его по-настоящему ждали. Но не сейчас. Медленно, словно во сне, он отвернулся от здания. Взгляд уперся в ряды винограда. Когда-то в прошлом Дилюк часто приходил сюда, чтобы расслабится. Тогда Кэйе казалось это странным, глупым. Как можно отдыхать, наблюдая за лозами винограда. Но теперь он опустился на траву, застывая. Где-то здесь прежде Дилюк чувствовал себя хорошо. Здесь он часами отдыхал, чувствуя себя в безопасности. Теперь, куда бы он ни глянул, он будет вспоминать его или отца. И это будет причинить ему боль. Теперь эти места уже никогда не принесут ему покоя. И всё это по его вине. Он почувствовал, что его трясёт. И холод ночи не был тому причиной. Чтобы не случилось в его глазах он так и останется предателем. Ничего у них не получится. Зря он вернулся, нужно было послушать Дайна. Но теперь уже поздно. Пора принять последствия своих ошибок. На следующий день вернулся Дилюк. Как и предсказывала Джинн, он не вернулся в Ордо Фавониус, вместо этого он решил продолжить семейное дело. Кэйа был удивлен, когда до него дошли слухи. Он ожидал, что Дилюк не сможет, что воспоминания будут слишком сильны, но видимо только для него. Первые пару недель он всеми силами избегал любых встреч с братом. Он не был готов и никогда не будет. Их встреча произошла случайно. Кэйа только вернулся с экспедиции, голова ныла, а руки потряхивали, лёд ещё не сошёл. Он шёл к Джинн сообщить об окончании миссии, когда дверь распахнулась, и они чуть не столкнулись. Он ожидал ненависти, злости, хоть чего-то, но наткнулся на полное безразличие. Дилюк лишь бросил на него быстрый взгляд и, словно его тут и не было, двинулся дальше. Ни единого признака узнавания. Они словно были чужими людьми. Это было больней. В тысячу, нет, в миллион раз больней. Лучше бы он наорал на него, ударил, что угодно, но не это. Он стёр его. Стёр все, что между ними было. Он должен был сделать то же. Почему же тогда ему так больно? Идея вернуть Глаз Бога пришла ему еще тогда, когда Дилюк только вернулся в город. Вот только после их встречи он был более чем уверен, что Дилюк не то что брать, он видеть его не захочет. Идея подарить ему вазу пришла как-то сама собой. Он просто наткнулся на торговца из Ли Юэ что чуть ли не умолял хоть кого-нибудь купить его вазу. Да, она совершенно не подошла бы к интерьеру винокурни, но ведь Дилюк всё равно не оставит её. Он разобьёт её сразу после того, как увидит, главное чтобы он нашёл Глаз Бога. Так Кэйа и поступил. Положил на дно вазы Пиро Глаз Бога и понёс её к винокурне. Стояла тёмная ночь, и он опасался, банально споткнутся и упасть, разбивая вазу, но всё обошлось. Главное, чтобы его не увидели. Аккуратно ставя вазу около двери, он постучал и бросился прочь в ряды винограда. Его не должны были увидеть, зато свет, исходящий от винокурни позволит ему спокойно наблюдать за происходящим. Не успел он удобно устроиться, как дверь распахнулась и на улицу высунулась одна из горничных, кажется, он даже встречал её прежде. Девушка с опаской глянула на вазу и, не зная, что с неё делать, несколько секунд мялась на улице. Она напряженно всматривалась во тьму, но как он и предполагал никого не заметила. Наконец, она вернулась в дом, оставляя дверь открытой, что значило, что она в скором времени вернётся. Так и произошло, только на сей раз, она была не одна. Он почувствовал, как его сердце забилось раза в два быстрее, и с трудом поборол желание убраться отсюда. Дилюк что-то сказал девушке, после чего она скрылась внутри, оставляя его одного (не считая Кэйю, которого тут быть не должно). Дилюк окинул территорию быстрым взглядом, словно ему не было интересно, был ли тут кто или всё же нет. После чего заглянул в вазу. Несмотря на расстояние, Кэйа отчетливо видел, как распахнулись глаза Дилюка. Он держал в руках горящий ярко красным Глаз Бога. Несколько секунд он рассматривал его, словно не веря, что это и в самом деле он. После чего резко двинулся в его сторону. В тот момент Кэйе показалось, что большего страха он ещё не испытывал. Биение сердца стало настолько громким, что заглушило все оставшиеся звуки. Дилюк остановился, не дойдя каких-то три шага. Расстояние между ними стало настолько малым, что Кэйе пришлось зажать себе рот, боясь, что Дилюк мог услышать его дыхание. Это было вполне реально, если учитывать, что он дышит непозволительно громко. Дилюк сделал ещё шаг в его сторону и Кэйа с очень большим трудом вновь поборол в себе желание вскочить и бросится бежать. Вместо этого он сжался в комочек, надеясь, что так станет меньше и его будет сложнее увидеть. Его энергия, чувствуя страх своего хозяина, пробудилась, и теперь Кэйе приходилось терпеть лёд, что медленно распространялся по пальцам. Дилюк не смотрел на него, он глядел куда-то вдаль. Может там кто-то был и Дилюк просто заметил его? Секунды шли, никто из них не двигался, тело начинало затекать от длительного пребывания в неудобной позе, но на лице Дилюка так и не промелькнуло ни одной эмоции. Он выглядел отстранённо, словно находился за сотни миль отсюда и только спустя ещё несколько безмолвных минут, Кэйа понял, что он вспоминает. Он притащил его в те самые места, что когда-то были так важны для них. Если Дилюк всё же заметил его, то ничем хорошим их встреча не закончится. Теперь, когда он самолично вернул ему Глаз Бога, Дилюку ничего не помешает расправиться с ним. Секунды шли, и в какой-то момент он почувствовал, что сейчас вырубится. Глаза начали слипаться, головная боль, впервые за долгое время отступила. Он так давно нормально не спал, что уже и не помнил, когда в последний раз высыпался. Дилюк же всё равно сейчас занят, а если он и решит разобраться с ним, то Кэйа непременно проснётся. Он всегда спит чутко, так что не сможет пропустить нападения. С этими мыслями он и заснул. Какой странный сон. Его сны уже давно погружены в пучину тьмы и боли. Что же изменилось? Почему этот такой… приятный. Он чувствует себя лучше. Впервые ничего не болит, энергия не пытается ему навредить, а страх отступил. Кажется, в том сне был Дилюк. Или ему просто хочется, чтобы он там был. Он пытался увидеть его, но стоило ему только приоткрыть глаза, как он вновь погружался в состояние эйфории. В какой-то момент он сдался, отдаваясь на волю странному сну. Он подскочил на кровати, задыхаясь и комкая простыни. Что это было? Как он тут оказался? Было ли произошедшее вчера частью сна или же чем-то другим? В дверь постучали. Кэйа обернулся в сторону двери, недоумевая, кто и зачем может придти к нему. — Кэйа, ты уже проснулся? — Джинн? Он не мог вспомнить, в какой момент всё дошло до такого момента, когда помощник магистра, не смотря на загруженность, лично является чтобы проведать рыцарей. Оглядев себя и отметив, что он почему-то спал в одежде, Кэйа открыл дверь. Джинн выглядела взволнованной. И стоило ему впустить её, как она набросилась на него, словно доктор на больного. Она усадила его на кровать и внимательно осмотрела. — Джинн, постой, — не выдержал он, аккуратно отодвигая её руки, — что происходит? Девушка замерла, после чего опустилась рядом, смотря куда-то в пол. Что её так волнует? — Я же вижу что с тобой что-то не так. Ещё тогда, когда ты только вернулся, я это заметила. Не стала говорить, решила ты не хочешь, чтобы кто-то заметил. Но, Кэйа, ты болен? — она впервые подняла на него взгляд, и он заметил в её глазах страх. Она переживала за него. И что он должен сделать? Как должен поступить? Не может же он рассказать правду. — У тебя же есть Глаз Бога, так что ты должна понять насколько это тяжело, — не легче чем говорить нечто подобное. Но он знал, что не скажи он сейчас хоть что-то похожее на правду, и она непременно отстранила бы его от работы, пока не разберется во всем. А подобного внимание к своей персоне он не желал. — Оу, я и не думала об этом. У меня не было с этим особых проблем, но это потому, что рядом были люди, что мне помогали, — она позволила себе мимолетную улыбку, после чего вновь вернулась к нему, — насколько тебе тяжело? — Не то что бы очень. Дело скорее в том, что я никак не могу к нему привыкнуть, — ложь, пусть с небольшой, но правдой, давалась ему не легче чем весь этой разговор. Но он должен был прозвучать достаточно правдоподобно. — Как давно он у тебя? — Не настолько давно, — он замолчал. Почему-то вновь захотелось оказаться в окружении винограда. А ещё лучше в прошлом, в том, где он ещё не успел совершить настолько глупого поступка и испортить их жизни. — Ты ведь знаешь, что всегда можешь поделиться со мной. — Несколько секунд они сидели в тишине, после чего она встала, напоследок добавив. — Или ещё с кем-то, — он вздрогнул прежде, чем понял, что она просто не может ничего знать. Откуда бы. Джинн ушла, оставляя его один на один с нахлынувшими воспоминаниями. От них невозможно убежать, невозможно спрятаться. Они часть него и как бы сильно он не мечтал от них освободиться, они всё равно возвращались. Теперь ему придётся постараться быть менее подозрительным, чтобы Джинн поверила, что он в порядке. И лучше не приближаться к местам, где он мог встретить Дилюка или где к нему могли вернуться воспоминания. Кто знает, чем это может обернуться. Так или иначе, а он постарался выполнить собственное правило. Следующий месяц он обходил серьёзные вылазки, не сказать, чтобы простое использование силы давалось ему легко, но он хотя бы мог стоять после них на ногах. А сейчас главное это создать вид человека, у которого всё хорошо. И чем лучше он сможет это сыграть, тем проще ему будет. Может в какой-то момент он даже сможет поверить в то, что это правда. Пусть для этого и придётся врать себе чуть ли не во всём. Он видел, как Джинн начинает расслабляться, она начинала, пусть и с неохотой, но верить в его маску. Наверное, ещё месяц другой и она уверилась бы в нём на все сто, но он оплошал. Они сражались неподалёку от Вольфендома, не заходя на чужие территории. Быстро двигались, стараясь поскорей справиться со стоянкой хиличурлов. Чаще всего их численность не превышала десяти особей, включая митачурла. Но в этот раз несколько рядом находившихся стоянок объединились. Все прекрасно знали, что такого допустить нельзя, но они не успели быстро разобраться с первой, когда на шум борьбы сбежались ещё две. И как-то так вышло, что он отдалился от остальной группы. Его буквально закрыл собой митачурл с деревянным щитом, против которого он был бессилен. Он мог бы заморозить его, но для этого нужна была вода, которой у него не было. Простые удары мечом ничего не давали, а обойти его не удавалось. Постепенно им начинала овладевать паника. Сдаваться было рано, и он как мог, пытался обойти противника, но чтобы он не предпринял, все оказывалось бестолку. Его враг словно играл с ним. Он начинал выдыхаться. Все знают, что главное не позволять митачурлу попасть по тебе щитом. Ведь тогда ты окажешься, на время, дезориентирован, а значит, станешь лёгкой добычей. Он помнил это правило, как можно его забыть. Вот только он не был готов к длительному противостоянию и в какой-то момент, когда он, лишь на миг, проявил слабость, митачурл воспользовался преимуществом. На несколько секунд он потерялся, не понимая, что происходит и почему он летит. Удар был совершен со всей силы, его не собирались жалеть. Нужно было вскочить, но совершенно неожиданно головная боль усилилась, в ушах зазвенело, и он потерял драгоценные секунды. Он даже сначала не понял что произошло. Первые делом он почувствовал, как взбесилась его энергия. Лёд начал выделятся сам собой, а пальцы начали замерзать быстрее, чем обычно. И только потом он заметил кровь. Собственную кровь и стрелу, торчащую из его плеча. В него попали. Он не мог контролировать силу, и она взяла над ним контроль. Все обладатели Глаза Бога знают, что нельзя позволять себе слабость, пусть и секундную, энергии ничего не стоит взять над ними вверх. Но он уже ничего не мог поделать. Он попытался взять себя в руки, но чувствуя, как температура вокруг него стремительно падает, он понял, что просто не хочет. Не хочет пытаться бороться. Он вымотался. Устал. Он не может справляться со всем в одиночку, это выше его сил. И тогда он сдался. *** Дождь. Страх. Неизбежное. Отец. Долг. Он помнил этот день. Помнил, не смотря на то, что прошло десять лет. Да и как можно забыть нечто подобное. Этот день изменил его жизнь на: до и после. Вот мастер Крепус, вот винокурня, Дилюк, их первые игры. Он помнил свою жизнь, особенно хорошие моменты. Ведь их было так мало. Так мало дней, когда он позволял себе выкинуть всё из головы и позволить себе стать обычным ребёнком. Эта была его главная мечта. Он мечтал быть самым обычным, ничем не примечательным ребёнком, за спиной которого нет страшного прошлого, и который радуется каждому дню. Ребёнком, который имеет любящих родителей, брата или сестру и которого за малейший проступок не избивают до полусмерти. Он так мечтал об этом, что и не понял что получил. Вот оно. Вся его жизнь на винокурне в окружении мастера Крепуса и Дилюка представляла собой идеальную жизнь. Но он был слишком мал и напуган, чтобы понять, как ему повезло. А ведь он мог бы отбросить прошлое, начать новую жизнь там, где его любят, там, где он нужен. Но он слишком боялся, хватался за прошлое, боясь смотреть в будущее. И только рядом с Дилюком, он позволял себе мимолётную радость, позволял себе насладиться жизнью, не думая о прошлом. Картинки замелькали, и он почувствовал, что готов на что угодно, лишь бы не видеть то, что произойдёт далее. Смерть, боль. Почему, куда бы он ни пошёл, всех кто рядом с ним ждёт лишь это. Дилюк, тот самый единственный в мире человек, с которым ему было хорошо, и который мог бы помочь ему, ненавидел его. Он считает его предателем и одно только понимание того, что Дилюку плевать на него, причиняет в миллион раз больше боли, чем любой удар отца. Отец бил его тело, а Дилюк душу. И душа болела сильней. Со шрамами на теле он мог жить, но не со шрамами на душе. Пусть их и не видно, но он не мог перестать их чувствовать. Ни секунды не проходило без того чтобы он не помнил о том что натворил. Воспоминания завертелись, возвращая его в, казалось бы, самый обычный, ничем не примечательный, день. Весь день они исследовали новую территорию, смеялись и играли, совсем забыв о проблемах. Отец был занят, а значит, сегодня они могли позволить себе погулять допоздна. — Ну, Люк, почему ты такой медленный? — Кэйа чуть высунулся с небольшой скалы, на которую только что забрался. Главное не подходить близко, тогда не упадёшь, на всякий случай повторял он себе. Дилюк задрав голову, смотрел на него, после чего, заметив, что он забрался-таки наверх, улыбнулся и поспешил за братом. — Нам пора домой, отец будет волноваться, — но Кэйа не мог уйти сейчас, когда осталось совсем чуть-чуть и он сможет показать Дилюку свою находку. — Идём, ну же, — он буквально тащил его за собой, опасаясь не успеть. Солнце стремительно опускалось, что прибавляло волнение Дилюка, а значит, заставляло его замедлиться. Кэйа ужасно боялся, что они не успеют, но, не смотря на упорство брата, они прибыли вовремя. — Смотри! Дилюк заозирался, в поисках того, чего же хотел, показать брат, но не найдя ничего интересного уже собирался возмутиться, когда Кэйа медленно опустился на траву и ему ничего не осталось кроме как последовать за ним. — Куда ты смотришь? — не выдержал он, не понимая, почему у Кэйи настолько странное выражение лица. Прежде он не видел ничего подобного. Кэйа словно, восхищался чем-то, чего не понимал. — Солнце. Оно так красиво, видишь? — Кэйа кивнув в сторону заката. Несколько секунд они посидели в тишине. Дилюк мог бы сказать ему, что в закате нет ничего необычного, и что солнце садится каждый вечер. Но Кэйа жил у них вторую неделю и это был первый раз, когда он видел его настолько счастливым, как сегодня днём. Он, правда, пытался наблюдать за закатом, но взгляд, так или иначе, возвращался к новому брату. Он знал, что Кэйа пережил что-то плохое, отец постоянно это повторял. Но он не мог понять что, почему это мальчик такой скрытный и напуганный. Он был рад, что он остался с ними, но не понимал, почему его родители не ищут его. Разве они не волнуются за сына? Его отец искал бы его. Позднее, когда они уже подходили к винокурне он всё же задал интересующий его вопрос. — Кэйа, ты скучаешь по родителям? — мальчик вздрогнул и уставился куда-то в строну. Он закрылся от него. Всю следующую неделю он слышал по ночам крики, исходящие из соседней комнаты. *** Он дышит. Воздух. Он снова может дышать. Он задохнулся? Почему у него такое ощущение, будто лёгкие не хотят работать? Почему ему так холодно? Почему он вообще жив? — Кэйа! Ты так меня напугал! — он приоткрыл глаза, натыкаясь на заплаканное лицо Джинн. Она сидела на краю его кровати, и, судя по виду, не спала всю прошедшую неделю. Она плакала, подметил он, много и долго. Из-за него? Что с ним случилось? Он хотел ответить ей, но вместо слов изо рта вышли лишь какие-то непонятные хрипы. Он не может говорить. — Не пытайся говорить. Вообще не двигайся. Мы поговорим, когда тебе будет лучше. Засыпай, тебе нужен отдых. Кэйа перевёл взгляд на потолок. Он ведь умер, должен был, по крайней мере. Почему тогда он жив? Глаза сами собой закрылись и уже, будучи на пороге сна, он услышал тихий шёпот Джинн. Он не мог разобрать слов, не мог понять, к кому она обращается, но в тот момент он почувствовал нечто теплое совсем рядом. После чего отключился. Следующую неделю его сторожили все по очереди. Он понятия не имел, сколько и кто именно к нему приходил, ибо всё время он только и мог, что барахтаться между сном и явью иногда не понимая, где именно находится. Стоило ему уснуть, и он видел прошлое. Сначала это были сны о Каэнтри’ах, но потом они перетекли во сны о винокурне. Он наблюдал за тем как жил, как боялся и переживал. Это было ужасно. Ужасно вспоминать прошлое. В какой-то из дней он проснулся от чужого разговора. Он лежал на боку, спиной к говорящим, а потому его пробуждение осталось незамеченным. И хорошо, считая, что разговаривали Джинн и Дилюк. Что последний тут делал, он не до конца понимал, но был уверен, что его сюда притащила помощница магистра. — Я не знаю, что нам делать, что будет, если это не прекратится. Только за эти пять дней его энергия выходила из-под контроля уже раз десять. Почему это происходит? Ты знал, что нужно делать, так что я начинаю думать, что ты можешь, если не знать наверняка, то хотя бы догадываться, что с ним. — Я думаю, Кэйа слишком много работает и совершенно не умеет контролировать собственную энергию. Но, я уже предлагал тебе выход из ситуации, а ты его отвергла. Я ничего не могу поделать. — Можешь, только ты и можешь! — Джинн повысила голос, совершенно забываясь, что они не одни в комнате. — Из-за того что ты мне чего-то не договариваешь и не желаешь ничего делать, он умер! А если бы мы не успели вовремя? Ты думаешь, что это нормально?! Или тебе совершенно плевать на него?! — А если и так, что тогда, — его голос был тихий и совершенно спокойный, лишь немного усталый. Но, так или иначе, Кэйа был уверен, что Дилюк не желает здесь находиться. С чего бы ему вообще хотелось помогать ему. — Неужели произошедшее между вами настолько ужасно, что ты готов допустить его смерть? — этот до жути пугающий вопрос так и повис в тишине комнаты. А в следующий момент хлопнула дверь. Дилюк ушел. Ему вовсе не нужно было ничего отвечать, Кэйа и наверняка Джинн и так всё поняли. А потом он пошёл на поправку. Они контролировали его ещё неделю, после чего Джинн пришла с ним поговорить. — Я так рада, что тебе лучше. Он впервые после произошедшего выбрался на улицу, и теперь они сидели на одной из Мондштадтских скамейках. Для осени на улице было слишком тепло. Рядом проходили люди, спешащие по своим делам. Город жил. — Я обещала, что расскажу тебе, так что, — она на миг замялась. Но он и так знал, что именно она скажет, — Кэйа, ты умер. Даже если не брать в расчет подслушанный разговор, данная новость не вызвала у него удивления. Он знал, что не выживет. Но почему же тогда он всё ещё дышит. — Как я выжил? Девушка отвела взгляд. Она наблюдала за семенами одуванчиков, что пролетали мимо. Что же такого она боится сказать? — Это Дилюк, он тебя спас. Он застыл не в силах поднять взгляд.Этого не может быть. Невозможно. Он чувствовал её взгляд, она пристально наблюдала за ним. Наверное, хочет прочитать по его реакции ответы на свои вопросы. Наверняка, это она попросила Дилюка помочь ему. Но как она узнала, что он поможет? — Кэйа, так нельзя. Что бы у вас не случилось, нельзя так себя мучить. Как будто она что-то знала. Ей казалось, что это самая обычная ссора, которую легко можно решить простым разговором. Но ей не понять. Никому не понять, ведь ни кому из тех, кто живёт в этом свободном городе, не посчастливилось проходить через нечто подобное. Им просто не понять его. Мимо прошёл один из рыцарей, кажется, его звали Рэймонд, он старался не подавать виду, но Кэйа всё равно заметил, как любопытно он поглядывал в их сторону. Ну конечно, когда ещё увидишь, что вечно занятая помощница магистра вот так сидит на улице вместе с капитаном рыцарей. Ему тоже было бы любопытно, о чём таком они могут говорить. Если бы он не был собой и не знал, что дело касается Дилюка. — Кэйа, — её голос стал ласковее, — ты можешь рассказать мне. Я хочу помочь. Но я не знаю, что нужно делать. — Ты всё равно не сможешь ничего изменить. Я во всём виноват, — он откинулся на спинку скамейки. Отчего-то заболела голова. Он уже почти забыл, какого это, когда постоянно что-то болит. — Наверняка это можно как-то исправить, поговори с ним, — он поборол желание поморщиться. Не нужно чтобы она знала слишком много. Поняв, что ничего больше, она из него не выбьет, Джинн ушла. Он знал - она злится, что не смогла выпытать правду. Но он не мог рассказать об этом. Об его очередном провале. Он прибыл сюда, чтобы уничтожить этот город. Передумал и решил что теперь это его новая семья, новая жизнь. И вот как он им отплатил. Разрушил их жизни. Он вновь всё испортил. Как всегда. Идея напиваться так, чтобы не оставалось сил на мысли, пришла почти сразу. Он просто не хотел больше думать. Не мог выносить мысли, что пробирались и разрушали его. В первый раз, когда он заявился в таверну, Дилюка не было. Так что он смог упиться по самое не хочу. Как именно он добрался до дома, он не помнил, но ни вечером, ни ночью мысли его не преследовали. Конечно, допиваться до подобного состояния не есть хорошо, так что он решил позволять себе подобное только когда на следующий день нет работы, или когда жизнь покажется особенно паршивой. Вот только проблема была в том, что жизнь была таковой всё время, и он начал уж больше часто срываться. Пришлось прекратить после одного раза, когда Дилюк, не выдержав, выволок его из таверны буквально за шиворот. Выгоняя, он пригрозил, что больше никогда ему не нальет, если хотя бы ещё раз увидит Кэйю в подобном состоянии. Кэйа не был уверен, было ли это взаправду, или это его алкогольный бред, но на всякий случай решил не рисковать и пить в пределах нормы. Да, никто не запрещал ему перейти в Кошкин хвост и упиваться там хоть до смерти. Но вся проблема заключалась в Дилюке, ради которого он приходил. Ну и ради алкоголя конечно. Он не мог понять, но почему-то, когда Дилюк был неподалёку, ему становилось лучше. Голова не болела, энергия не пыталась его убить, и ему самому становилось как-то хорошо. Они не разговаривали и даже не смотрели на друг друга, но один простой факт того, что он рядом, делал его день лучше. По крайней мере, они могли находиться в радиусе метра друг от друга и не создавать конфликтов. Разве это не хороший знак. Проблема с энергией никуда не делась. Но после смерти колдовать стало проще. Ему было легче сосредоточиться, легче держать силу под контролем. Даже пальцы и те реже стали покрываться льдом. Вечерами, когда таверна закрывалась, он шел тренироваться. В голову не лезли глупые мысли, энергия лучше его слушалась. Это могло продолжаться долго, если бы не поручение Джинн. Нужно было отправиться к лагерю ученых близ драконьего хребта, видите ли там завелось большое количество монстров, и кто-то должен их устранить. — Если только ты уверен, что готов, — он застыл в дверях. — Я всё пойму. Знаю, что после того случая у тебя не было ни одного серьёзного поручения, но… Кэйа, ты уверен, что справишься? — Конечно, какой разговор. Сбегаю туда быстренько и всё улажу, — он улыбнулся девушке, хотя и знал, что она ему не поверит. Главное чтоб на дело пустила, а остальное не так важно. — Кэйа, возьми с собой рыцарей! Не смей ходить туда один! — так и быть, можно взять одного-двух, главное чтобы не мешались. И вот они уже бодрой походочкой отправляются на дело. Он не считал эту вылазку серьёзным делом. Что там, пара хиличурлов, митачурл и шамачурл. Да это же дело пары минут. Из-за того, что поручение поступило поздно, они прибыли туда на закате. Ну и ладно, быстренько разберутся и переночуют в лагере. До него тут совсем не далеко. Решил он и двинулся на хиличурла. Всё пошло под откос, когда земля совсем рядом с ним затряслась и наружу, чуть не сбив его с ног, вынырнула попрыгунья. В слабом свете заходящего солнца, он уставился на голубого монстра, что замер совсем рядом с ним. Попал. Только и успел подумать он, отпрыгивая от летящего в него заряда. Биться с Крио попрыгуньей, имея при себе Крио Глаз Бога, дело само по себе гиблое. А уж когда вокруг ночь и монстр стремительно перемещается под землей нападая с неожиданной стороны, так и вообще смертельно опасное. Ему только и оставалось в последний момент отпрыгивать в сторону, частично попадая под удар. — Сэр Кэйа, что делать? — если б он знал. Будь здесь кто-нибудь с Пиро или на крайняк с Электро Глазом Бога, дело решилось бы в разы. Но где он возьмёт хотя бы кого-нибудь ночью в глуши? Чудо, если он тут не погибнет. Нужно было убираться. — Бегите в лагерь, может там есть кто с Глазом Бога. Он не верил в это ни на йоту, но нужно было убрать уставших рыцарей подальше, чтобы в случае его побега она не набросилась на них. Отпрыгнув от несущихся в него шипов, что лишь зацепили его, он бросился прочь. Но не тут-то было. Не пробежал он и пяти метров, как наткнулся на мага бездны. И конечно же, он был Крио, ну как же иначе. Его окружили. Крио попрыгунья не стала бросать свою жертву, а маги бездны никогда не отказываются расправиться с путниками. Он оказался в западне. Он не мог добраться до них, пользоваться магией было бесполезно, а подмоги ожидать не следовало. Солнце село. Тьма пугала. Она таил опасность. Он замечал свет, исходящий от заклинаний, в самый последний момент перед тем, как оно ударит по нему. Каждый Крио удар заставлял его магию всколыхнуться. И чем больше времени проходило, тем хуже удавалось её сдержать. Он попал в безвыходную ситуацию. Что ещё хуже он не знал, где находится. Пару раз он пытался сбежать и в итоге понятия не имел, где именно он находится. Далеко ли до лагеря? Стоит ли ещё надеется на помощь или лучше, наконец, свалится от истощения? Он устал. Магия, не видя преград, вырывалась, замораживая воздух вокруг него. Голова раскалывалась. Он устал бегать, и отклоняться от невидимых атак. С каждым разом отпрыгнуть удавалось всё хуже и хуже. Пару раз он пытался напасть на попрыгунью, но ошибся и её там не оказалось. И ко всему прочему, он потерял меч. Куда именно он делся, он не знал, хотя и обползал всю близлежащую траву. Он словно исчез. Или может он не туда пошёл и потерял то место, где выронил его. Всё равно никакой пользы от оружия для него не было. Руки уже по локоть покрылись льдом. Если он сегодня выживет, самому привести себя в порядок не удастся. Был бы тут Дилюк. Но даже знай где он и что с ним, он не пришёл бы за ним. Или всё же… Очередной удар отбросил его лицом в траву. Те места, где его руки касались травы, заледенели. Он видел слабое свечение исходящие от Глаза Бога во время колдовства. Он чувствовал, как лёд движется, замораживая его тело. Дилюк. Дилюк-Дилюк-Дилюк. Как же он мечтал, чтобы он оказался здесь. Всё был готов отдать лишь бы вновь увидеть его. Неужели он так многого просит? Что же он делает не так? Сил подняться не осталось. Сейчас не так, как тогда, со стрелой. Сейчас он по-настоящему один. И спасти его некому. Никто, кроме нескольких рыцарей не знает где он. Интересно, когда лёд достигнет его сердца, будет больно? Даже при учёте того, что знает Джинн, она не знает, что с ним случилось. Расстроится ли Дилюк? Рыцари добрались до лагеря, это точно. Что подумает Дайнслейф? Но там не могло оказаться никого с Глазом Бога. Наверняка решит, что Кэйа зря его не послушал. Даже окажись там кто, они не знают где его искать. Интересно, что почувствует отец, если конечно он ещё жив, когда узнает? Никто, даже он сам не знают где его искать. Лёд на груди. Что-то светящееся движется сюда. Словно железные силки схватили и не дают пошевелиться. Красный. Это Пиро Глаз Бога или предсмертные галлюцинации? Воздух не поступает. Огненная птица. Перед глазами муть. Так тепло…
