infatuated with you

      Чонин касается рукава пальто Хёнджина и, не превышая громкости чужих голосов, подзывает его к себе.        — Хёнджин… Кажется, дело срочное.        Хёнджин наклоняется, заинтересованно мыча, но стоит Чонину повернуть экран телефона, тоже застывает на месте.        — Это из-за того, что было утром?        — Не знаю, — шепчет Чонин, пока на фоне Рюджин и Чанбин заходятся в жарком споре. — Скорее всего. Она никогда мне такого раньше не писала.        — Давай я схожу с тобой, — тут же предлагает Хёнджин. — Мы всё ей сможем объяснить.        Чонин качает головой.        — Мне почему-то кажется, что это строго семейный разговор… Вдруг ещё сорвётся на тебе. Не стоит рисковать.        Хёнджин мнётся на месте и кусает губу.        — Уверен? Я могу хотя бы у подъезда постоять. Поднимусь, если дело серьёзное.        Но Чонин не решается согласиться. Он не знает, в каком мама сейчас состоянии. Не знает, с чего начнёт разговор и что припомнит. Для начала нужно выяснить её цель. Подставлять Хёнджина под огонь он явно не собирается.        — Не хочу впутывать тебя в семейные склоки, — говорит Чонин. — Мало ли что ещё случилось. Я лучше пойду побыстрее…        Хёнджин понимающе кивает и поглаживает его по спине.        — Не бойся. Ты не обязан оправдываться за то, кто ты есть. Даже если она будет ругать или угрожать, тебе есть к кому пойти. Мы найдём выход.        — Спасибо тебе… Прости, мы ведь хотели провести вечер вместе…        — Не извиняйся, — Хёнджин касается его щеки, приподнимая за подбородок, и целует в уголок губ. Они тут же растягиваются в скромной и грустной улыбке.        — До встречи, Хёнджин.       — До встречи.        И Чонин переходит на бег. Тряпичные кроссовки опускаются в холодные лужи, вишнёвые лепестки липнут к подошве, кончики ушей мёрзнут на вечернем ветру. Отчего-то кажется, что предстоящая беседа будет иметь влияние на всю его дальнейшую жизнь.        Если ему начнут читать мораль, он развернётся и уйдёт. Если захотят остановить их или разлучить, он переедет. Найдёт подработку и обеспечит их каким-нибудь жильём, в конце концов, в таком огромном городе, как Сеул, должно найтись хотя бы одно укромное место для двух мальчиков. Если от него откажутся — пускай, от его семьи всё равно ничего не осталось, кроме крошек пыли в колумбарии и выцветшего фото. В отношениях с матерью терять нечего. Чонин бежит домой в полной уверенности, что при любом раскладе будет стоять на своём, даже если сейчас его пальцы тревожно вцепляются в лямку рюкзака.        Если бы только отец был здесь… Он бы понял его, он всегда понимал. И если бы именно он застал их утром, реакция была бы совсем другой: он бы похлопал Чонина по плечу, ухмыльнулся и молча ушёл, чтобы не мешать. Нет, даже не так. Он бы принял Хёнджина в семью, ещё когда они с Чонином не встречались. И наравне с Чанбином подталкивал бы их к отношениям.        И как настолько разные люди, как его родители, вообще сошлись? Возможно ли, что из-за разных характеров их брак все время терпел неудачи? Наверняка даже сегодня они бы поссорились: мама кричала бы, что любить парня неправильно, что из-за отношений Чонин никуда не поступит, а отец изо всех сил успокаивал бы её, напоминая, что это их ребёнок. Их ребёнок, о котором они мечтали. Где-то посреди этого разговора мать шёпотом бы упрекнула: «Ты мечтал. Не мы».        Они из двух противоположных миров, где в одном царят спокойствие и любовь, а в другом вскипают вулканы. И Чонин, абсолютно неподготовленный, мчится прямиком во врата второго.        Он никогда не думал, что будет сообщать маме о таком. Скорее, ему не приходилось об этом беспокоиться: Чонин просто рассчитывал, что после поступления съедет, а то, что происходит в его доме, только его дело, не будет нужды отчитываться в подробностях. Тем не менее сейчас правда уже раскрыта. У него лишь один выход — бороться за себя и своё счастье.       Чонин пробегает по мосту. Совсем недавно он посматривал на детскую площадку и грезил о том, как мог бы сидеть на качелях вместе с Хёнджином и смотреть на звёзды. Возвращаясь домой при других обстоятельствах, он мог бы смаковать эту милую, невинную фантазию, ведь теперь можно, теперь у неё есть все шансы стать реальностью. Но всё, что он делает, это, жмурясь, мысленно извиняется перед ней и бежит по мостовой. Пустые качели провожают его жалостным скрипом.        И почему он должен об этом докладывать? Мама никогда не объяснялась, где проводит выходные и у кого ночует по будням. Они друг другу практически незнакомцы. Чонин надеется, что это будет единственный подобный разговор, потому что оправдываться он не намерен.       Однако на пороге его сбивают с ног.        Он замирает на месте, и от резкого торможения все бьющие пульсом в висках мысли вылетают из головы. Потому что в квартире стоит аромат соджу, и Чонин заходит не домой. Чонин заходит в детство.        «Мам?… Почему ты не спишь?» Изумрудный блеск ослепляет его спросонья. «Чонин, прошу тебя… возвращайся в комнату». Она едва скрывает тяжёлое дыхание за длинными, спутанными волосами и делает глоток алкоголя. «Папа волновался за тебя. Куда ты ходила?» Равнодушный ответ, не соответствующий детской панике: «Я просто гуляла».        Словно пытаясь выбросить из себя эти мысли, Чонин сбрасывает обувь и пальто. Каждый раз, когда они ссорились, мама прикладывалась к бутылке. Уходила из дома, возвращалась под утро и никогда никому не объясняла своё состояние. Может, знала, что ей надо успокоиться. Но пока она успокаивалась в одиночестве, отец молча переживал в спальне, а вместе с ним и Чонин. Не знавший, как помочь, абсолютно бессильный перед жестокостью, равнодушием и абсурдом взрослых конфликтов. Он до сих пор ощущает себя крохотным ребёнком, которому никогда не доверят чужие тайны.        Через силу продолжая идти по квартире, он заглядывает в кухню. Мама совсем не похожа на ту женщину, с которой он столкнулся этим утром. Собранные в пучок волосы разбросаны по плечам, на месте пиджака — растянутая футболка. Стойкий макияж пятнами отпечатывается под глазами. На столе — раскрытая бутылка соджу, небольшая рюмка наполнена алкоголем доверху. Но на них не осталось следа помады. Женщина их не трогала. Что в детстве, что сейчас: ощущение, что ему можно видеть маму только в таком образе.        Либо же — в таком образе её можно видеть только ему.        — Мам?        Женщина поднимает голову. Её глаза непривычно мягко ложатся на сына, а на губах играет усмешка.        — Чонин… ты голоден? Хочешь есть?        Чонин качает головой. Он боязливо обходит стол.        — Ты пила? — уточняет он.       — Нет, что ты, — она пожимает плечами. — Мне нельзя. Налила по старой привычке. Думала, так будет легче раскрыться.       — Легче? Ты хотела со мной поговорить?       Ему хочется, чтобы она уже скорее высказала все свои претензии. Назвала бы его плохим сыном, сказала, что из него ничего не получится. Назвала бы таким же безответственным, как его отец, сказала, что ему не место в этом доме. И Чонин вернулся бы к Хёнджину. Всё закончилось бы в считаные минуты.        Но она молчит. Молчит и улыбается.        — Присядь, пожалуйста.        Чонин опускается на ближайший к себе стул. Внутри всё дрожит, в любой момент он готов подорваться и уйти отсюда. Родная квартира, кухня, на которой он завтракал с Хёнджином, кажется чуждой и неприветливой. Как в «Коралине в стране кошмаров»: он не удивится, если у внезапно расчувствовавшейся мамы под упавшими на лицо волосы вместо глаз окажутся пуговицы.        Но пуговиц там нет. Наоборот, мама пристально смотрит на него. На открытый лоб, по обе стороны которого волнами спускаются пряди чёлки. На раскосые глаза, прищуренные в скептицизме и настороженности. На щёки, с каждым годом всё явнее превращающиеся в острые скулы. На приоткрытые, иссохшие от усталости губы. И молчит. Чонину не по себе, когда она вот так разглядывает его. Некомфортно, когда не знаешь, чего ожидать.        Мама поднимает руку и, не успевает Чонин отстраниться, кладёт ладонь ему на щёку, как недавно это сделал Хёнджин. Чонин моргает, опуская взгляд. Горячие пальцы поглаживают его по уху.        — Ты у меня так вырос. Такой большой. И как две капли воды похож на него… — она хмыкает понятным только ей самой мыслям. — Мне не стоило удивляться, что у тебя уже появились отношения. Я в своё время тоже не смогла устоять перед твоим отцом.        Чонин тяжело сглатывает слюну. Она написала ему, чтобы поговорить… об отце? Так странно: сегодня не годовщина, не день рождения. Неужели воспоминания нахлынули из-за отношений Чонина?       — Но что же мне делать? — продолжает мама. Она не требует ответа от Чонина. Скорее, разговаривает сама с собой, а ответы ищет в его глазах. — Мы с ним хотели быть вместе даже под страхом смерти. Поэтому в одной вещи я уверена, Чонин: если ты полюбишь, то это уже навсегда.        Чонин застывает в недоумении. Не спросив ни единой мелочи, его мама поняла, что он любит. И даже если в её словах сквозит оттенок переживаний, она не перекладывает ответственность за них на сына. Он только что был готов уйти из дома и сбежать с Хёнджином на край света. Теперь этот порыв затормаживают.        — О чём ты, ма?        — Сама не знаю, если честно, — она отводит взгляд и пожимает плечами. Отстранённо. Безлико. Так, словно принимает своё поражение. — Мы так много от тебя скрывали, и вот к чему всё привело.        — Что скрывали? Ты хотела в чём-то признаться?        — Я хотела извиниться. За то, сколько времени упустила, отдаляясь от собственного сына.        Чонин нетерпеливо вздыхает: ещё этим утром он злился на маму за то, что её никогда не было рядом. Тогда что это сейчас? Осознание ошибки? Попытка наверстать упущенное за один вечер? Её слова звучат до мурашек странно…        — Прости меня, Чонин. Если только сможешь, прости, — её голос надрывается. — Одни женщины счастливы, что у них есть дети. Другие завидуют тем, кто может родить. Третьи не хотят детей вообще. А я отношусь к тому странному типу, у которых есть прекрасные дети, но они игнорируют их существование и боятся их. Хотя я всегда боялась лишь себя саму, — она грустно усмехается. — Я, наверное, отвлекла тебя от чего-то? Ты прибежал запыхавшийся…        — Нет, — отрезает Чонин. — Давай продолжим. Мне просто непонятно, почему ты решила начать этот разговор сегодня? Это из-за моих отношений?        Мама кивает.        — Да. Это твоя первая любовь, да?        — Первая и очень сильная, — решительно заявляет он.        — Твой отец всегда мечтал увидеть, как ты влюбишься впервые в жизни. Как будешь убегать из дома по ночам на свидания, как будешь просить деньги на букеты. Он мечтал об этом всю свою жизнь, хотя знал, что никогда этого не увидит. Знал намного раньше меня и задолго до твоего появления.        Чонин хмурит брови. Да, отец был болен с самого его детства, и только Чонин держался оптимистично, веря, что он сможет выкарабкаться. Но… осознание заставляет его вздрогнуть: он никогда не спрашивал, в какой именно момент отцу поставили диагноз.        — В смысле?… В смысле знал?        — Ты уверен, что я тебя не отвлекаю? У тебя есть свободное время этим вечером?        Даже если бы его не было, Чонин уже не смог бы просто так отпустить этот разговор.        — Есть.        — Ты уже большой мальчик. Думаю, всё поймёшь.        Чонин достаёт из кармана телефон. На экране горит взволнованное сообщение от Хёнджина.        «Всё в порядке, — в ответ пишет Чонин. — Мама хочет рассказать что-то об отце. Думаю, это затянется до позднего вечера…»        Хёнджин читает сообщение в этот же момент, будто сидел с телефоном наготове. Так же быстро приходит и ответ:        «Всё равно пиши, если что. Я буду ждать».       «Спасибо. Конечно».        А затем Чонин переводит взгляд на маму.        — Более чем пойму.   

***

      Мама заправляет волосы за уши и смотрит в пустую точку перед собой. Чонину непривычно видеть её так близко. Словно после долгой разлуки, когда в памяти всплывают однажды знакомые черты, он замечает шрамик на подбородке, прыщи и раздражения кожи на висках. Под глазами у неё залегают глубокие мешки, а зубы пожелтели — от курения. Об этом говорит даже табачный запах, исходящий от волос. Когда-то он всё это видел, и это всё ещё его мама. Человек, с которым отношения строятся иначе, чем с друзьями. С которым история жизни идёт отдельной от всех траекторией. Это как линия в сюжете, без которой не построилось бы основное повествование. С этой женщины начался его сценарий.        — Мы с твоим папой познакомились во время подготовки к экзаменам в школе, — произносит мама. — У меня с корейским всегда были трудности, особенно с литературой. Не понимала я этих классических повестей, уж тем более поэзию. Учителя ругали меня и говорили, что я просто ленивая, а я до посинения сидела в библиотеке и читала книги, чтобы хоть что-то вызубрить, — она горько улыбается. — Тогда он нашёл меня. Увидел, что в зале горит единственная лампа, а я валюсь в сон над учебниками. Подразнил меня, мол, ничего себе, какая трудяга. Ну, с тех пор каждый вечер стали вместе заниматься. Случается такое: стоит познакомиться с человеком, как начинаешь встречать его повсеместно. Так и мы. То в столовой, то на физкультуре, хотя до этого я его даже не замечала, что казалось невероятным. Подозревала: уж не ангел-хранитель ли он мой? Такой красивый, добрый, услужливый, будто спустился с небес. А как он пересказывал мне древние повести! Чонин, каким мягким, каким нежным был его голос, пока он цитировал писателей — он делал всё, чтобы я смогла полюбить литературу. Как бы я ни старалась прислушиваться, в один момент он ловил меня на том, что я просто любовалась им, и смеялся надо мной. А я даже не отрицала свою влюблённость. Мне не хотелось. Мне хотелось жить, как герои книг, о которых мы без устали разговаривали.        Вместо соджу она отпивает воды — больше чтобы прочистить горло. Чонин замечает в её глазах что-то новое, свежее. Свет от лампы так падать не будет. Они блестят, как при радостном воспоминании или хотя бы упоминании того, что человек искренне любит.        — Я взамен помогала ему с математикой. Он вообще в ней не соображал, — она в шутку фыркает. А Чонин молчит. Вот в кого у него ноль понимания точных наук. — Мы ещё так много спорили: в математике всё логично, здесь не бывает исключений, цифры следуют строгому плану. Но он утверждал, что в жизни тоже не всегда можно найти логику, и гораздо интереснее изучать её наивным взглядом. Не подвергая каждый момент критике и не пытаясь загнать её в рамки. Я согласилась с ним. Ведь в том, что мы скоро влюбились друг в друга, тоже не было никакой логики, — женщина откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. — Наши родители знали об этих отношениях и очень радовались, хоть и предупреждали, что нам стоит лучше готовиться к экзаменам. Но я не слушала. О, Чонин, конечно же, я не слушала. Да кто в этом возрасте вообще родителей слушает?… Я любила всем сердцем, и он меня тоже, и мы были самой счастливой парой школы. Не было сомнений в том, что мы поженимся. Только не так скоро, как мы представляли.        Мама кладёт ладонь на живот.        — Случился ты.        Чонин замирает. Хоть он и знал, что мама родила его в старшей школе, почему-то он не ожидал этого поворота в её рассказе.        — Так быстро…        — Мы… заигрались. Ты понимаешь, думаю, как это случается. Просто не заметили, сглупили, считали, что никаких последствий не будет. Я думала, что не могу стать ещё счастливее. Конечно, с мамой было много конфликтов. Она кричала на меня, ругалась, поначалу мне запрещали общаться с твоим отцом, а потом вымогали из него деньги, хотя он и так устроился на подработку ради меня. Но я была неумолима. Я не хотела отказываться от ребёнка. Представляешь, о чём вообще думала девочка-подросток, чьи чувства оказались взаимны? О чём она мечтала, когда забеременела от человека, которого считала любовью всей жизни? Да она верила, что это судьба! Что сами звёзды свели их вместе и подарили им ребёнка. Что у них будет лучшая на свете семья.        Чонину так сложно слышать эти слова. Легче было бы поверить в то, что мама пересказывает ему сюжет одной из дорам, которые так любила смотреть. Как же трудно осознать, что школьники, о которых она говорит, это его собственные родители. Папа, прививший ему любовь к живописи, и мама, которая никогда не интересовалась его жизнью. Им тоже однажды было по восемнадцать. Но эти образы так сильно расходятся с теми, что Чонину не посчастливилось засвидетельствовать.        — Так ты хотела, чтобы я родился?        Мама кивает и продолжает шёпотом. Кажется, если сейчас она хоть на полтона повысит голос, то расплачется.        — Сильнее всего на свете хотела. Выбирала имя и смотрела на витрины детских магазинов, мечтая о самых дорогих ползунках. И стабильно посещала гинеколога, чтобы убедиться, что ты хорошо себя чувствуешь в моём животике. Ты был чудесным малышом: бился время от времени, но никогда не делал больно. Мне нравилось слушать тебя и говорить с тобой.        — Тогда что же случилось?        — Я была не единственной, кто посещал врача. Когда я была на седьмом месяце, твой отец… признался мне, что находился в ремиссии последние несколько лет. А сейчас симптомы снова пробудились. Чего именно — ты и сам знаешь.        Чонин едва не задыхается. Он хватает полупустой стакан с водой и осушает его до дна. Так значит, отец знал всё это время? Знал и не говорил? Даже после того, как его девушка забеременела?        — Он боялся, — словно читая его мысли, говорит мама. — Надеялся, что вылечится, что всё будет хорошо. Что мы справимся… Но в тот момент что-то между нами сломалось. Что-то, что просто так уже не починишь и не залечишь. И именно в тот момент я поняла, о чём мне говорила мама. Всё свалилось лавиной, прибило меня к земле. Я лежала беременная в своей кровати и понимала, что жизнь не всегда будет справедлива. Долго плакала. Переживала. Думала, что он предал меня. Много мыслей крутилось в голове, если честно. Почему не сказал ещё тогда, в библиотеке? Я бы не бросила его, я бы так же сильно любила, но на нас теперь лежала ответственность за ребёнка, настоящего живого человека, которого нужно растить. Почему он не остановился вовремя? Почему не надел презерватив? Почему он не сказал хотя бы в первый триместр? Почему я должна была переживать это одна? В тот вечер мне стало так плохо, что меня забрали на скорой. Была угроза выкидыша.        Она наскоро вытирает ресницы. Слёзы скапливаются в уголках глаз и липнут к растрёпанным прядям.        — Мы спасли тебя. Я родила вовремя, и ты был полностью здоров. К счастью. Тогда я пообещала себе, что всегда буду поддерживать твоё здоровье. Ведь ты — тот, о ком я мечтала. Правда спустя пару лет я забыла о своих мечтах. Погрязла в быту, не поступила в университет, осталась дома. Единственное, в чём нам повезло, — мой дядя сдавал квартиру, так что, узнав о нашей ситуации, разрешил временно пожить в ней. Мы занимали денег у родителей. Они были совершенно нами недовольны, а мы в ответ бойкотировали их. По-детски и глупо, но что ещё могли сделать такие молодые люди, как мы? Мы ведь ничего не умели и ничего не знали. Перебивались кое-как, едва ли замечая, что медленными шажками ступили в пучину депрессии и апатии. А на руках был маленький сын. И я срывалась. Очень часто срывалась и обвиняла твоего отца. В том, как легко он — как мне казалось — воспринимает наши проблемы, как наплевательски относится к жизни. Ему бы вечно книжки свои читать. Я знала, что не могу сваливать всё лишь на него, ведь он болел, но я была обычной бедной девушкой без образования и поддержки, как мне выжить? Как мне выжить, когда ребёнок простужался и не давал спать по ночам, а у меня едва хватало денег на лекарства? Мне не хотелось ничего. Только чтобы от меня все отстали, чтобы меня пожалели. Чтобы все мои проблемы решили. Ведь я сама ещё… ребёнок.        У Чонина в голове начинает складываться пазл. Он не повторит историю своей мамы, но вот отчего в её голосе сквозила такая тревога, когда она спрашивала, не встречается ли Чонин с девушкой. Всё это время она… боялась, что её ошибка снова найдёт её.        — Мы много ссорились, и я пыталась найти утешение в тебе. Но ты с самого рождения был на него похож. Раскосыми глазами и тихим смехом. Даже когда я оставалась наедине с тобой, его образ витал рядом. Я так сильно любила его, что судьба подарила мне его в двойном размере… или наказала. За то, что я была чересчур требовательна или нетерпелива. За то, что не выдержала тех испытаний, что на нас свалились. За то, что не могла справиться с трудностями. Не знаю, в общем, как так получилось. Просто с годами ты становился похож на него всё сильнее. И уж теперь — особенно. И, как бы глупо это ни звучало, но при каждом взгляде на тебя мне кажется, что я смотрю на него.        И хоть она вытирает слёзы в надежде, что Чонин не увидит, он подмечает красные пятна на кончике носа и вокруг глаз. Точно такие же, как у него самого. Наверняка маме трудно было скрывать свои слёзы тогда, отец бы точно всё понял по алым кругам на лице, которые не проходят, даже когда успокаиваешься. Поэтому Чонин понимающе отворачивается, притворяясь, что изучает узор на салфетке.        — Когда ты пошёл в школу, я и вовсе забыла, за что полюбила его. Осознавала, что ошиблась, гадала, в какой момент наших отношений был шанс что-либо изменить. Проблема в том, что если бы я вернулась в прошлое, то всё равно сделала бы то же самое. Познакомилась с ним в библиотеке и провела ту самую ночь… Значит, это не в мозгу сидело, а где-то, — она стучит себя по груди, — прямо тут.        — Ты так сильно любила его?…        Мама кивает.        — Больше никого в жизни так не любила. Как тебя и твоего папу, — она прыскает. — Знаю, как это звучит из моих уст. Моё поведение любовью не назовёшь. Психотерапевт запрещает мне себя ругать, но я-то понимаю, что заслужила. Если так подумать, я могла уделять тебе хоть немного времени, если бы только знала, как сильно буду жалеть в будущем. И теперь, когда я вижу, что ты живёшь своей жизнью, занимаешься живописью и любишь кого-то… Мне вспоминается один момент. Да, в нашей семейной жизни почти всегда всё было плохо, но порой мы с твоим отцом превращались в тех самых подростков, целовавшихся в библиотеке. И тогда, утешая друг друга, мы думали о том, как ты вырастешь. Он много мечтал. Говорил, что наш сын перенял от нас ласку и желание заботиться о других. «Будет возвращаться домой под утро с опухшими губами, — смеялся он. — И просить нас взять свою вторую половинку в поездку за город». Он хотел этого, несмотря на то, что понимал, что это несбыточная мечта. И хотел уделить тебе всё доставшееся ему время. Показать мир своими глазами, научить прекрасному.        Хоть и прошло несколько лет, Чонин помнит его внешность в мельчайших деталях. Он, наверное, так же по-доброму улыбался, смотря маме в глаза, так же крепко её обнимал и таким же вкрадчивым голосом шептал успокаивающие слова на ухо. Обнимал со спины и щекотал затылок кончиком носа. Чонин чувствует покалывание в переносице и горчащее тепло во рту. О чёрт…        — Хотела бы я, как он. Но… Что получилось, то получилось. Ничего уже не изменить.        — Из-за этого ты… — Чонин шмыгает носом, — хотела со мной поговорить, да? Из-за того, что я влюбился?        Мама угукает.        — Когда мы с ним это обсуждали, я в шутку спросила его, будет ли твоя будущая девушка похожа на меня, если ты так похож на отца. А он сказал: «Эй, мы живём в двадцать первом веке. Это не обязательно будет девушка. Так что когда он познакомит тебя с партнёром, дай ему хороший совет и во всём поддержи. Дети нуждаются в нашей помощи больше, чем мы думаем».        Чонин улыбается сквозь слёзы, всё ещё не в силах поднять голову. Порой он боялся, что забудет папин голос, но в такие моменты вспоминал отчётливо его хрипотцу.        — Поэтому, увидев вас в коридоре, я поняла, что он всегда знал тебя лучше меня. Даже такое предсказать мог. Я же тогда только посмеялась, но теперь… Как его зовут, Чонин? Хёнджин, кажется?        — Хван Хёнджин. Он… старше меня на год. Мы занимаемся в одной секции.        — Хван Хёнджин, — мама тепло улыбается. — Красивое имя. Под стать ему, правда?        Чонин неожиданно для себя смеётся.        — Да. Ему очень подходит.        — Извини меня, Чонин.        Чонин наконец поднимает голову. Тон её голоса серьёзный, а взгляд цепляется за соломинку надежды, которую в силах ей протянуть её сын.        — Я всем сердцем прошу у тебя прощения, — продолжает мама. — Я знаю, как сильно провинилась. Я упустила всё твоё детство, но, может, у меня ещё есть шанс стать твоей мамой?        — Мне… тяжело пока, — признаётся Чонин. Его глаза бегают.        — Я не настаиваю, конечно. Просто глупо надеялась, что эти слова помогут тебе что-то прояснить.        — Я многого не знал, — вздыхает он. — Мне хотелось бы переварить это всё.        — Естественно.        Пару секунд они сидят в гудящем молчании. Стрелка часов нарочито громко отбивает секунды, и без привычного монотонного гула телевизора кухня кажется пустой и заброшенной. Мама извинилась?… Спустя столько лет молчания и недомолвок она открылась ему и попросила прощения? По сравнению с тем закрытым, раздражённым образом сейчас перед ним другой человек. Была ли в этом причина её злости? В том, что момент, которого так ждал отец, настал, а она его даже не предвкушала? Позабыла об общей мечте вырастить сына? Вспомнила, сколько тягостей было у них на пути? Теперь Чонин стоял перед ней, держась за руки со своим парнем. В один момент она видела его несмышленым малышом, а в другой — молодым мужчиной. И между этими двумя моментами для неё не существовало времени вообще. Вот в чём дело.       — Мне диагностировали депрессию в довольно раннем возрасте, — признаётся мама. — Ты был ещё очень маленьким. На самом деле, мне кажется, что выздоравливаю я только сейчас. Я говорю это не в качестве оправдания, а в качестве объяснения. Казалось бы: я могла бы уделять больше времени тебе с тех пор, как мой муж ушёл, но… внутри сидел беспричинный страх снова привязаться к человеку, которого я могу потерять. Я заставила себя думать, что моя жизнь — это цикличность одного и того же горя. И я понимаю, что всё это вынудило меня быть плохой матерью. Не подумай, я не хочу вызвать жалость. Я просто хочу дать тебе увидеть всю историю с моей стороны.        — После таких событий редко кто останется в стабильном состоянии, — отвечает Чонин. — Это нормально…        А что ещё ему сказать — он не знает. Чонин и сам никогда не шёл на контакт. Мама скрывала от него своё состояние, Чонин считал её поведение игнорированием. Это порочный круг, который необходимо рано или поздно разорвать.        Важно лишь понять друг друга.        — Я-то думал, ты позвала меня, чтобы запретить общаться с Хёнджином. Ты ведь всегда стерегла меня от отношений.        — О нет, этого бы я не сделала. И уж тем более не отказалась бы от тебя из-за такого.       — Значит, ты просто хотела, чтобы я получил должное образование? Не поступал опрометчиво, как ты, а занимался своей карьерой?        — Именно так… Прости, если мои действия заставили тебя думать иначе. Я просто не хотела, чтобы ты тоже угодил в эту пучину. Хотела, чтобы ты действовал разумно.        — И живопись поэтому не одобряла?        — Да. Твой отец был творческим человеком. Он перебивался с одной газеты на другую, получал гроши за статьи и рецензии, которые писал на заказ. Я смогла получить высшее образование намного позже, поэтому понимаю, как важно иметь его за плечами. Работодатели не будут смотреть свысока, да и «нормальная» профессия, знаешь, даёт какой-никакой шанс найти работу. Но я понимала, что сын твоего отца не выберет скучную профессию. Вы видите мир иначе. Вам не хочется спокойствия офиса, вы спешите навстречу впечатлениям.       — Ну… художник-декоратор ведь «нормальная» профессия, да? Я смогу… в театрах работать. Или на съёмочных площадках…        Мама тут же оживляется.       — Ты уже решился?        Чонин заливается краской и почёсывает мочку уха.        — Думаю, что да… По крайней мере, я убедился, что это мне точно нравится. И… не волнуйся. Если я не выиграю грант, то устроюсь на подработку и сам оплачу обучение.        Она радостно хлопает в ладоши.        — Чонин… Не волнуйся об этом.        Он выгибает бровь.       — Почему?       — Просто не волнуйся. И положись на свои способности.        Может быть, это попытка вернуть его доверие или же успокоить его. В любом случае сейчас Чонин даже не хочет думать о предстоящем поступлении. В голове и так, подобно пчёлам, ворошатся мысли.        — А сейчас… сейчас к кому ты уходишь? Где задерживаешься и ночуешь? — интересуется Чонин. — И почему?        — Я… Знаю, это было некрасиво с моей стороны, но мне не хотелось находиться дома. Я боялась. Сразу переехать мы не могли: не было денег, надо было искать тебе новую школу… А панические атаки накрывали. Я искала утешения и успокоения на стороне и встречалась с разными мужчинами, хотя это приносило мне сомнительное удовольствие. Я мгновенно жалела и ругала себя. Но я всё ещё была потерянным подростком, стоявшим на утёсе на краю света. И не знала, как мне спастись. Но сейчас… сейчас у меня есть хороший мужчина.        — Понятно… — всё, что может выдавить из себя Чонин. — Он похож на папу?        — Совсем не похож.        Они встречаются взглядами и улыбаются.        — Я бы хотела познакомить тебя с ним, — произносит мама.        — У вас всё серьёзно, да?       — Да. И, если можно, с Хёнджином я бы тоже хотела познакомиться.       У Чонина спирает дыхание. Ему же это не снится? Разговор выглядит так, будто он заснул после долгих переживаний и во сне мозг выдал самую желанную версию последствий.        — Жаль, что твой отец уже с ним не познакомится, — продолжает она. — Давным-давно он просил меня уделить тебе больше внимания, когда ты начнёшь с кем-то встречаться. Чтобы ты не чувствовал себя одиноким, если возникнут проблемы. Ты можешь сомневаться: с моим опытом разве получится хороший совет? Но я хотя бы постараюсь.        Такое предложение для Чонина слишком внезапно и неожиданно. Не то чтобы он против, просто весь подростковый возраст он жил с установкой, что делать этого не стоит. В период, когда он был наиболее уязвим, сложно было открыться маме без убедительной причины. Зная, в каких нестабильных отношениях состоят его ровесники с родителями, он боялся сближаться — уж лучше тихо разойтись, чем жить в эпицентре скандалов. Именно поэтому они никогда не ругались. Просто плыли в густом болоте непонимания. Мама прятала скорбь и печаль, Чонин топил в себе обиду.        И сейчас мама делает первый шаг, открывая дверцу в комнату своих воспоминаний.        — Ты боишься упустить мою жизнь и дальше? — догадывается Чонин.        — Да. Матери всегда гордятся первыми разами своих детей. Первый шаг, первое слово, первый класс… Я тоже всё это наблюдала, но через призму своего горя. Но первую любовь проморгать — настоящее преступление…        Чонин стонать готов от облегчения. Мама позвала его не ради того, чтобы устроить скандал, и его семейную жизнь ещё можно спасти. А ещё в неё примут Хёнджина. Они с ним в полной безопасности. Он раскладывает руки на столе и падает на них головой, протяжно выдыхая.        — Я… Это всё так внезапно. Я не смогу открыться разом.        — Ты привык держать всё в себе, — отвечает мама. — И я знала, что ты отнесёшься скептически…       — Нет, я могу тебя понять. Ты не была готова к таким вещам, да и вообще… Просто он был не только твоим мужем, но и моим отцом. И мне нужно обдумать многие вещи, прежде чем…        — Да. Конечно. Если тебе что-то будет интересно, обязательно спроси у меня. Или если сам захочешь признаться… Я понимаю, несколько лет отсутствия не восполнить парой разговоров. Но я сделаю всё, что смогу.        Чонин сейчас находится в том возрасте, когда мама встретила его отца. Быть может, она смотрит в зеркало: тоже видит старшеклассника, которого не поддерживают его родители, и пытается таким образом утешить и его, и молодую версию себя, которая внутри неё всё ещё плачет и просит о помощи. Он поглядывает на красные пятна на чужом лице. Такие же неравномерные, бесформенные, въедающиеся в бледность кожи, они как никто лучше дают Чонину прочувствовать искренность маминых намерений.        — Что мне сделать для тебя сейчас, Чонин?        Чонин снова шмыгает и пожимает плечами.       — Давай ты сходишь в душ и отдохнёшь. У тебя наверняка был тяжёлый день и всё такое…        Мама кивает.        — А ты?        — Я бы хотел… прогуляться. Подышать свежим воздухом.        — Хорошая мысль.       Чонин поднимается со стула. В отличие от дрожи, которая била его тело, как только он пришёл домой, сейчас он ощущает опустошающую безмятежность. Она напоминает безлюдный морской берег, к которому боязливо подкатывают тёплые волны.       — Тогда я… вернусь попозже, да?        — Хорошо! Я пока приберусь здесь и… полежу немного. По средам такая интересная дорама идёт. Если хочешь…        — Я… нагоню потом, да.        — Угу, — не зная, куда деть руки, мама прячет их в задних карманах. — Я буду ждать. Если что.        — Я думаю, нам ещё многое предстоит обсудить.        — Я не буду против. Ты только скажи.        Чонин уходит из квартиры, с выдохом выпуская все свои переживания. Он облокачивается затылком о захлопнувшуюся дверь и смотрит на жужжащие лампы в потолке. Точно так же жужжат сейчас его мысли. 

***

      Чонин не знал, в чём была его проблема: в том, что он знал слишком мало, или в том, что знал слишком много. Разговор с мамой  как будто провёл резкую черту, разделив жизнь на до и после: что теперь делать Чонину, привыкшему к отсутствию любви и поддержки в семье? Он годами строил блок, за которым прятался от любого проявления ласки. Именно поэтому он не общался со старыми одноклассниками. Именно поэтому он разорвал записку Сэма. Боялся идти в театральный. Боялся принять даже свою любовь к живописи. Но сейчас этот блок пошатнули. Возвращаться домой всегда означало быстро есть, запираться в комнате и засыпать. Они не беседовали. Никогда. Виновата ли в этом только мама с диагностированной депрессией? Или Чонин в свою очередь тоже должен был задуматься о своём положении? Ведь он считал себя взрослым… и… даже не позволяя себе мысли объясниться маме, он сразу думал о том, чтобы защищаться. И без того ухудшить их отношения. Как будто он видел результат своего взросления в этой семье только в обоюдной ненависти.        А ведь это была его мама. Родная и единственная мама.        Ветер ударяет по щекам, разгоняя мысли. Разгоняя в них туман циничности, колкости и сарказма. Распахивая вечно закрытые ворота — сейчас они раскрываются на пару сантиметров. И Чонин останавливается на месте.        Он не успевает заметить, как асфальт под ногами сменился песком. Подошва шуршит по насыпи, до ушей доносится скрип качелей.        — Чонин!        Он поднимает взгляд. На качелях сидит Хёнджин, держащий в руке шоколадный батончик. Чонин встряхивает головой, чтобы убедиться, что это не иллюзия, и бежит ему навстречу.        — Хёнджин! Давно ты здесь?        — Ребята просили меня не ходить, но я места себе не мог найти, — Хёнджин поднимается, раскрывая руки для объятий. — Так что даже не считал времени…        — Боже.       Чонин вкладывается в его руки. Вдыхать аромат Хёнджина всё равно что исцеляться. После шторма тяжёлой эмоциональной встряски он оказывается на берегу. Чонин весь день переживал из-за мамы, но теперь он чувствует, что всё начинает становиться на свои места.        — Что случилось? Она ведь не ругалась, правда?       — Как ты понял?       — Выбежал ко мне без красных пятен на лице.        — Ты запомнил…       — Как тут не запомнить, когда ты сам закрывал их от меня?        Чонин смеётся. Да уж, выдал то, чего стыдился больше всего, в самом начале отношений. Он тычется носом Хёнджину в шею и протяжно выдыхает.       — Она не ругалась. И я во всём признался, — пальцы царапают пальто Хёнджина. — Прости, я вдруг подумал, может, ты не хотел…        — Нет, Чонин-и. Я о таком даже не мечтал.        — Тогда я сейчас всё тебе перескажу. Мне просто нужно подышать несколько минут.       — Конечно-конечно, — Хёнджин гладит его по талии. — Ты только скажи, она ведь всё ещё считает меня красавчиком?        Чонин шлёпает его по груди.        Они усаживаются на качели, и Хёнджин достаёт из сумки ещё один батончик. Говорит, Рюджин не отпустила его с голодным желудком — сказала перекусить чем-нибудь с большим количеством сахара. У Хёнджина в горло ничего не лезло, но он согласился. Чонин думал, что ему тоже не полезет, но десерт пах так вкусно, что аппетит на минутку разыгрался. И хотя Хёнджин сидел практически молча, Чонин знал, что он просто терпеливо ждёт. Поэтому рассказал всё с самого начала.        — А ведь ты недавно говорил, что она никогда не любила вас с папой. Значит…       — Значит, хорошо скрывала? Не понимаю. И для чего?       — Может, боялась ответной реакции. Ты ведь подросток, а в таком возрасте дети очень ранимые. Да и она понимала, что ошибалась, зашла слишком далеко в своём отстранении от семьи. Теперь она хочет это всё нагнать.        — Я иногда подозревал, что она пытается это сделать. Просто думал, что у нас ничего не получится, а значит, даже пробовать не стоит.       — Ого! А почему подозревал?        — Ну… Несмотря на то, что она не особо поддерживала мои занятия живописью, она всё ещё платила за них. Не переубеждала заниматься чем-то другим. Думаю, здесь повлияли гены: она ведь сказала, что сын её мужа никогда бы не выбрал рутинное занятие. Да и я всё-таки неплохо пишу…        — Скорее всего! Просто она скрывала своё желание помочь тебе. Если она боялась сближаться, логично, что она не лезла в личное пространство.        — Вообще, пока мы это обсуждаем, я вспоминаю кое-что… — вздыхает Чонин. — Мне кажется, она пыталась поговорить со мной, но я тоже закрывался.       — И как же? — интересуется Хёнджин.        — Ну… были моменты, когда она рассматривала мои работы для художки. Говорила: «Тебе правда это интересно? Ты собираешься двигаться дальше?» Она в целом неразговорчива. Например, недавно спросила у меня что-то про оценки и отношения, но я думал, что она просто докапывается. А сейчас думаю… вдруг она просто пыталась узнать, как мои дела? Но не знала, как лучше.        — А вы ссорились с ней?       — Нет, мы чаще всего молчали. Когда я закрывался в своей комнате, иногда я слышал её дыхание за дверью. Но по-детски обижался, что у неё так и не хватало смелости зайти. Да и потом, она ведь явно работала допоздна, чтобы меня прокормить. Я не помню, чтобы ел плохие продукты. На всех упаковках в холодильнике логотип дорогого магазина, а я даже не придавал этому значения… Просто готовил их. Или же мама готовила их. На завтрак оставляла горячую тарелку, а под ней несколько тысяч вон… Да и я никогда не ощущал себя бедным, — Чонин отталкивается от земли.        — Получается, это был такой способ заботы?        — Ну да. Ведь у меня всегда в достатке были кисти, краски, растворитель, холсты… Я никогда не выпрашивал их.        — Кажется, она очень сильно любит тебя.        — В это сложно поверить.       — Естественно. Естественно, сложно, Чонин-и. После всех этих лет. Ты ведь скорбел по отцу, взрослел, едва уживался с ровесниками. Ты боялся взглянуть в глаза этому миру, открыться ему, — рассуждает Хёнджин.        — А мир всё это время открывался мне. Позвал меня в секцию, познакомил с тобой, теперь ещё и мама призналась. Кажется, жизнь не кончилась, когда умер отец. Моя только началась.        Хёнджин одобрительно улыбается. Как бы безмолвно говоря: «Да, конечно, видишь, ты и сам всё понимаешь. Теперь в твоих руках начать новый эпизод».        — И чем же закончился ваш разговор? — интересуется он.        — Ну, мы его ещё продолжим… Я тоже не готов раскрыться так быстро, и мне нужно обо многом подумать. Но тебя пригласили на ужин.        Хёнджин округляет глаза.        — Меня?!        Чонин довольно кивает.       — Мама хочет познакомиться с тобой.        — Прямо так, сразу?! А когда? Давай я тоже что-нибудь приготовлю!        — Не нужно, что ты, — Чонин посмеивается. — Мама собирается пригласить своего мужчину. А я — своего. Мы просто посидим вчетвером.        — О боже! — Хёнджин резко выдыхает. — Так значит, мне нужно одеться покрасивее. Что мне надеть, Чонин?        — Для меня ты красивый с каплей бульона на подбородке и в моей футболке, — отвечает тот. — Думаю, для мамы тоже будешь. Так что не переживай. Просто надень комфортную рубашку или свитер.        — Ну, я так не могу. Присмотрю что-нибудь у себя в гардеробе. Или… Давай лучше вообще на шопинг вместе сходим?!        — Как ты оживился сразу.       Чонин поднимается с качелей и приближается к Хёнджину. Он хватается за ручки и улыбается лишь ему понятным мыслям. Ведь когда-то он мечтал покачать Хёнджина, а сейчас у него есть все возможности.       — Давай сходим. А целоваться в примерочной будем? — он наклоняется, и Хёнджин быстро чмокает его в кончик носа. Чонин весело жмурится.        — А для чего ещё они такие тесные и закрытые? Конечно. Чонин, ты разве думал, что я не буду заглядывать, пока ты переодеваешься? Как я могу упустить такую картину?        — Разве смысл подглядывания не в том, чтобы другому человеку стало стыдно? Мне, например, стыдно не будет, — храбрится он.        — Да ладно. У тебя даже сейчас уши красные.        Чонин вздрагивает и по привычке оглядывается.       — Это от ветра!        — Ну конечно, от ветра, — Хёнджин мягко притягивает его за пальто к себе и прикасается к губам своими. Чонин поддаётся его движениям, утопая в тихой ласке. Лишь скрип качелей заглушает звуки их поцелуя.        — Значит, мой парень тоже умеет готовить, — улыбается Чонин.        — Я мастер в приготовлении пасты, — хвастается Хёнджин. — И ещё у меня отлично выходит свинина в вине. Знаешь, пару лет назад я мечтал уехать в Италию на лето, чтобы закончить курсы пиццайоло.        — Поехали на следующих каникулах, — предлагает Чонин. — Ты будешь готовить пиццу, я — писать пейзажи. А по вечерам купаться в море.        — Там и останемся?        — Почему бы нет?        Они улыбаются друг другу. Чонин легонько покачивает качели, смотря, как ветер приподнимает волосы Хёнджина. Пряди колышутся на воздухе, прилипая к блеску на пухлых губах, ровный тон щёк наливается пунцовым. Мурашки бегут по обнажённой коже шеи и ладоней. Хёнджин полной грудью вдыхает вечерний воздух. На удивление, дышать легче стало и Чонину. Тревога в груди улеглась, уступив место чистейшему умиротворению. Густой колючий лес открыл для него гладь спрятавшегося в глубине озера.        — Хёнджин.       — М?       — Хёнджин.        — Что такое?        — Ничего. Я просто хотел назвать тебя по имени.        Хёнджин тычет Чонина указательным пальцем в живот. Тот хихикает.        — Напоминаешь мне, какое оно красивое?        — Никогда не забывай об этом.        — Нет, я хочу забывать. Чтобы ты повторял его ещё много-много раз.        — Хён-джин. Хван Хёнджин.        Чонин улыбается, отводя взгляд. Кого же он должен благодарить за то, что его жизнь наконец налаживается? За то, что его любит такой прелестный мальчик? За то, что у него есть вдохновение творить? За то, что мама приняла его? Чем он только всё это заслужил?        — Чонин.       — М?       — Чонин.       — Ты тоже решил подразнить меня?       — Нет, Чонин. Посмотри на меня.       И Чонин опускает голову. Хёнджин смотрит на него со всей серьёзностью, не допуская шуток.        — Я буду рядом с тобой, несмотря ни на что.        — Почему ты говоришь об этом сейчас?       — Потому что видел твоё лицо, когда ты побежал домой. Ты так испугался, что из-за наших отношений тебя накажут, что я подумал, что обязан защитить тебя. Но мы будем сталкиваться с подобным часто… Просто потому, что мы оба мальчики. И я хочу, чтобы ты знал: даже если кто-то посмотрит на нас косо, даже если кто-то будет угрожать, тебе не нужно бояться. Мы со всем справимся. Мы с тобой смелые. И точно дадим отпор.        Кажется, слёзы, ненадолго выступившие во время разговора с мамой, сейчас польются по-настоящему. Чонин всхлипывает, пытаясь затолкать их назад.        Хёнджин не далёкая звёздочка. Не недоступный актёр со сцены. Он самый настоящий человек, на губах которого поцелуи Чонина. С хриплым голосом, со скромным смехом, с пятнышком от шоколада на подбородке — и почему он всегда так неаккуратно ест? Хёнджин — человек, который хочет любви Чонина.        — Мы со всем справимся, — соглашается Чонин. — Давай ничего не бояться.        — А мне и нечего бояться, когда ты рядом.        Вечер укрывает город тёмно-синим полотном, рядом с площадкой один за одним вспыхивают огни. Они отражаются в глазах Хёнджина, как будто прожекторы со сцены неотрывно следуют за главным актёром, где бы он ни находился.        — Пойдём подышим немного, — предлагает Чонин. Хёнджин активно кивает.        В этот раз руку подаёт Чонин. Хёнджин вскакивает с качелей и довольно бежит за ним. 

***

      Тусклого света уличного фонаря едва хватает, чтобы осветить холст. Чанбин лениво ведёт кисточкой наугад. Лампы включать не хочется — кто-нибудь из коридора наверняка заметит его одиноко сидящим в классе и заведёт беседу. Сегодня поддерживать её не хотелось.        Слова Чонина занимают все мысли. «Самая неожиданная пара». И хотя Чанбин знает, что для них с Чонином подвешивать друг над другом — дело обыденное, почему-то выкинуть он этот комментарий из головы не может. Чанбин весь оставшийся вечер считал, что это потому, что Чонин этими словами оскорбил всю ту важность отношений, которые годами строили они с Ёнбоком, но теперь понимал: нет. Он не обиделся бы на Чонина. Он просто понял, что тот вытащил из подсознания Чанбина то, что он давно боялся признать.       Они сблизились только потому, что Чанбин заступился за Ёнбока, выслушал его и поддержал. И, если совсем честно, именно внешность сыграла роль при первом впечатлении — Чанбин зацепился за неё и, как полоумный, выглядывал красивого мальчика по коридорам. Даже несмотря на то, что встреча с Ёнбоком помогла Чанбину осознать себя, нельзя же относиться так неуважительно. Он всё-таки личность, и личность очень интересная, но кажется, что Чанбину никогда не удастся проникнуть в её глубь. Он слишком поверхностный, чтобы понимать классическую литературу без чужой помощи, и в театре, смотря постановки, он едва ли испытывает трепет. Что-то в центре груди, в районе солнечного сплетения ноет, когда Ёнбок после очередного спектакля с горящими глазами спрашивает, понравилось ли ему, а Чанбин выдумывает ответ. Неужели он и правда никогда не дорастёт до Ёнбока?        Перед глазами всё ещё стоит образ Хёнджина и Чонина, которые урвали минуту вдали от чужих глаз, чтобы поцеловаться в подсобке — так по-юношески наивно, скрытно, но с икрящейся радостью от проделанной шалости. Чанбин уверен, что его старания свести их как пару окупились, ведь во всей школе теперь не найти людей счастливее. Они боялись говорить о чувствах открыто, но всегда проявляли их физически: когда держались за руки на катке или смущённо переглядывались в кафе, когда выискивали друг друга по всему залу и смеялись. Они всей душой благодарны за возможность быть вместе. Им интересно узнавать мир человека, который они любят, а Чанбин… Чанбин пришёл утешить Ёнбока, когда тот был в одиночестве, и не помог ничем, кроме как пустыми обещаниями. В последнее время всё чаще кажется, что он только обещает — и ничего не делает.       — Эй, ты чего тут? Хочешь спиздить чужую работу и за свою выдать?       Чанбин растерянно выглядывает из-за мольберта, замечая голову Сынмина в дверном проёме. Тот скептично оглядывает класс, как будто не может поверить, что Чанбин задержится в школе исключительно для того, чтобы заняться домашним заданием.        — Я рад, что ты обо мне такого мнения, — сухо отвечает Чанбин и возвращается к работе. Пусть натюрморт и выходит ужасно. Наверное, Сынмин был прав, когда говорил, что учительница На держит его здесь из жалости.        — А чего сидишь? Ждёшь кого-то?       — Нет. Ёнбок уже давно ушёл с друзьями. А я готовлю работу к смотру. По уши в долгах в этой секции.        — Понятно.       Сынмин входит, придерживая сумку за спиной. Как в незнакомый музей, по-обывательски рассматривая работы на стенах. А затем берёт чужой стул, разворачивает его спинкой к Чанбину и усаживается напротив, укладывая подбородок на руки. Он похож на собаку, которая чует неладное, когда склоняет голову и нетерпеливо хмыкает.        — Странно видеть тебя в плохом настроении.        — Не всегда же мне клоуном быть.        — У-у… ещё интереснее. А ну рассказывай, — не унимается Сынмин.        — Ты решил в психологи заделаться?        — Да. Как минимум потому, что эту роль всегда берёшь на себя ты. Тебе ведь тоже есть что рассказать. Так выкладывай.        — Забей, это мелочи.        Но Сынмин смотрит пристально, явно не собираясь отворачиваться и тем более уходить.        — Ты сидишь в темноте в классе живописи. Но ты не из тех, кто парится над домашкой, пока не доведёт её до идеала. Если бы здесь сидел Чонин, я бы и бровью не повёл, но ты, — Сынмин тычет Чанбину в грудь, вынуждая того промахнуться мимо фрукта на натюрморте и испортить драпировку фиолетовой полосой. Он вздыхает, принимая поражение.        — Ну что я?        — Говори. Что-то с Ёнбоком?       Чанбин правда не хотел признавать. Верил, что, если отвлечётся на работу, сможет задвинуть эту мысль назад, расслабиться и попросту забыть. Но если не рассказать Сынмину сейчас, он будет донимать его каждый день, так что в итоге что-то странное заметит даже вечно витающий в облаках Чонин.        — Да. Кое-что с Ёнбоком.       Сынмин скрипит стулом, подъезжая ближе.        — Поссорились, что ли?        — Нет. Мы не ссоримся обычно. Да у нас в целом всё идеально. Но может быть, из-за этой идеальности я… боюсь чего-то.        — Это ты о чём?       — Мы гуляем по выходным, сводим Чонина с этим Хван Хёнджином, дарим друг другу милые подарки. Даже запланировали поездку на пляж. Да и Ёнбок всегда летит на всех парах, когда видит меня. Но я боюсь того, что это какие-то ненастоящие отношения.        Сынмин прыскает.       — С чего такие мысли?       — А разве это со стороны не видно?        — А что должно быть видно? — Сынмин в недоумении выгибает бровь.        — Что мы слишком разные, — Чанбин бросает кисточку. — Настолько, что Чонин мне вообще не поверил, когда я рассказал, — пусть остаётся эта драпировка испорченной, всё равно на смотре отделается очередной глупой шуткой. — А я ведь сам в этом и виноват: делал всё, чтобы никто не подумал, что мы вместе. Врал, что встречался с девушками, никогда не выражал свои чувства открыто, выгадывал время, чтобы найти его в одиночестве, — Чанбин трёт лицо руками. — Друзьям не рассказывал. Они все нас заставали врасплох. Но это всё было ради нашей безопасности! — цокает он, только сам понимает, что этими словами ищет себе оправдание.        — В то время как Чонину и Хёнджину она не нужна, верно? — хмыкает Сынмин.        — Дело не только в этом, — вздыхает Чанбин. — Чонин не верил, что у них что-то выйдет потому, что боялся познакомиться. Теперь в том, что они вместе, никто даже сомневаться не будет: оба творческие, красивые, романтики между ними хоть отбавляй. Мы с Ёнбоком влюбились посреди полового созревания, но дураку понятно, что мы сошлись не из общих интересов. Он любит театр и литературу, он такой возвышенный, так красиво поёт, как ангел… А я кто? Сын отца-алкаша из бедного района, в школу поступил по квоте, в рейтинге моё имя явно не на уровне глаз. Если он будет работать в театре, то встретит столько единомышленников! А я всегда буду тем, кто стоит у выхода и ждёт его. Ждёт, когда опустится занавес. Когда наступит глубокая ночь. Чтобы на следующее утро снова его потерять. Мы даже не ссоримся. А говорят, если люди в паре никогда не ссорятся, значит, они остыли друг к другу.       — Если ты разлюбил — так и скажи.        Чанбин замолкает.       — Я не разлюбил, — тем не менее произносит он. Как-то слишком тихо для такого громкого парня, как он. — Но когда я думаю о том, чтобы двигаться вперёд, я чувствую, что никогда не дойду до его уровня.       — Тогда какого чёрта ты сейчас размышляешь о будущем? Люби его в настоящем. Начни встречаться с ним прямо сейчас. Вас никто за это не убьёт.        — А вдруг у нас ничего не получится? Мы даже жизненного опыта не набрались. Я не хочу, чтобы Ёнбок пострадал из-за моих необдуманных поступков.        — По-твоему, он не страдает, дожидаясь тебя в подвешенном состоянии? — возражает Сынмин.        — Мы давно договорились ждать друг друга, — устало объясняет он.        — Вы в тюрьме, что ли? О таком, как Ёнбок, мечтает половина школы, а скоро он выпустится и мечтать начнёт ещё и универ. Не забывай, Чанбин, даже если ты урвал его, Ёнбок — красивый и умный парень, которого хотят все. Не держи его возле себя, если боишься, что не потянешь, а.        Чанбин грустно усмехается. Не потянешь. Подходящее слово. Поступать они явно будут в разные университеты. Ёнбок первым вырвется из школьного кокона — там, в университетских стенах, он познакомится с ещё более интересными, амбициозными, красивыми людьми. А что Чанбин может предложить такого, чтобы быть лучше на их фоне? У него только гора мышц и чувство юмора, которое в один момент студент Ёнбок может посчитать глупым.        — Чем дольше будешь морочить ему голову, тем сильнее вы друг от друга устанете. И твои фантазии о богатой жизни вместе с ним, тремя детьми и собакой лопнут, как мыльный пузырь.        — Не всё в жизни решается сразу, — отвечает он. — Иногда случаются кризисы.        — Ёнбок всегда делает всех счастливыми, так сделай счастливым и ты его. Даже если это означает прекратить то, что между вами происходит. В каком бы то ни было смысле.        — Думаешь, мы и правда друг другу не подходим?        — Знаешь, Ёнбок заслуживает кого-то, кто тёмные вечера проводит рядом с ним, а не размышляет в одиночестве, куда ведут их отношения. Думаю, ему было бы гораздо приятнее обсудить это с тобой.        — Вряд ли я понимаю, как лучше сказать ему об этом…       — Серьёзно? Ты даже не можешь рассказать о проблеме человеку, который любит тебя больше всех на свете?       Сынмин поднимается со стула и с тяжёлым дыханием удаляется в сторону выхода.        — Ясно. Какой же ты дурак.       Чанбин опускает голову, вслушиваясь в стук чужих шагов по пустому коридору. Собственные обещания стать самым лучшим парнем на свете оказались хрупки, как мартовский снег под напором весенних дождей.       Испорченный натюрморт прячется в вечерней темноте.