infatuated with you

      Чонин мнётся у входа в квартиру.        Страшно думать, что прошедший разговор окажется сном или выдумкой. Чем больше времени проходило, тем сильне он хотел к нему вернуться, ведь каждое мамино откровение вызывало сплошные вопросы. Он зря делил свою картину мира на чёрное и белое: сейчас эти цвета вдруг начинают смешиваться и сгущаться. Его воспоминания — холст с готовым натюрмортом, только чем пристальнее он его рассматривал, тем больше незавершённых деталей находил. Картина мира Чонина с отцовской фигурой по центру начала терять свою опору. И крошиться на части, на маленькие кусочки пазла, которые вдруг стали находить своё место рядом с другими элементами.        Осознавать свою жизнь с той позиции, которую рассказала ему мама, строить все логические связи, основываясь на том, что она любила его, а не ненавидела, сложно. Как будто остаётся какой-то подвох. Но Чонин хочет, очень хочет дать ей шанс.        Ручка прогибается под нажатием. Запах алкоголя постепенно сменяют ароматы с улицы — мама проветривает квартиру, — да и тишину разрезают обрывки голосов из телевизора. Он сбрасывает верхнюю одежду с обувью и проходит вглубь.       Мама сидит на кровати напротив телевизора. Её бледное, опухшее лицо окутано голубой дымкой экрана. Под красными глазами лежат патчи. Чонин приподнимает уголки губ. Он и сам, бывало, заимствовал их у мамы из шкафчика, когда пытался скрыть отёки после слёз. Они не очень помогают, но охлаждают кожу — дышать становится легче. Дрожащими руками мама закидывает в рот чипсы. Заедает смущение. Но стоит тени Чонина появиться на пороге, как она, вздрагивая, двигается на диване и хлопает ладонью по освободившемуся месту.        — Ты так давно сюда не заходил, — с улыбкой говорит она.        — Да, я почти забыл, как у тебя тут всё…       — Только забегал по ночам, когда тебе становилось плохо, помнишь? Чтобы я дала тебе таблетку.        Чонин скромно кивает. Наверное, сейчас он тоже выглядит потерянным ребёнком, который отчаянно ищет помощи у единственного близкого взрослого. Только не в пижаме, а школьной форме, и не физическая у него боль, а душевная.        — Когда ты зашёл в дверь, я снова увидела тебя маленьким. У тебя даже волосы так же смешно торчат, — мама треплет его по голове.        — Угу, — Чонин расслабляется от её легкого прикосновения. — Хёнджину они очень нравятся. Он называет меня Растрёпой.        — Ты сейчас гулял с ним?        — Ага. Гулял, — с ноткой гордости говорит Чонин.        Раньше он считал, что подобными вопросами мама суёт нос в его личную жизнь. Сейчас же тон в её голосе меняется — звучит так, будто она стесняется, но при этом показывает, что готова принять его внутренний мир и даже разобраться в нём.        — Холодно на улице?       — Да нет, дело к лету идёт. Только вечером ветер поднялся.       — Хочешь перекусить? — мама протягивает пачку чипсов. Чонин застенчиво кивает, но усаживается рядом и берёт горсть. Не думал он, что однажды она разрешит ему есть вредную еду на ночь.        — Спасибо. Смотришь сериал?       — Да, интересная драма. Главного героя бросила мать, поэтому он жил с семьёй главной героини с самого детства. Теперь выросли и влюбились.       — Людям до сих пор нравится троп «знакомы с детства?» — фыркает Чонин.        — Скажи!        Чонин несколько минут сидит рядом в тишине — только и слышен хруст чипсов на зубах.       Неужели они в шаге от того, чтобы помириться? Если жизнь Чонина и правда сценарий, значит, поведение мамы все эти годы было напичкано чеховскими ружьями, которые в один момент должны были выстрелить. А он их даже не замечал. Чонин как будто читает рецензию на сериал своей жизни и видит целостную картину, замечает то, что от него скрыли, нарочно сфокусировав внимание на другом.        На пару секунд возникает желание  возмутиться. Что мама, раз ходила на терапию, могла бы повести на неё и Чонина. Могла бы утешить его после смерти отца. Могла бы уделять внимание ему, а не незнакомым мужчинам. Однако сослагательное наклонение заведомо не соответствует реальности, и возможно, Чонин со своей стороны тоже много чего мог бы. Только сейчас он видит в маме не взрослую женщину, а старшеклассницу, которая была влюблена так же безумно, как он сам. Потому желание возмущаться, упираться и ссориться уступает место любопытству.        — Прости меня… — шепчет наконец мама.        — Мам, я хочу, — отвечает Чонин. — Просто мне нужно немного времени.        — Да, я понимаю. Не могла не сказать.        — Давай сейчас посмотрим сериал вместе, хорошо? Мне нужно поразмышлять.        — Конечно. Не стесняйся спрашивать. Если вдруг у тебя остались вопросы или, — она посмеивается, — дорама вдруг станет интересной.        Чонин кивает. Наверное, маме самой не терпится рассказать о чём-то, но она боится вывалить на него ещё больше информации. Сегодняшней и без того было предостаточно.        — Единственное, о чём я хочу попросить сейчас, — решается Чонин, — можешь перестать видеть во мне отца? Как бы мы ни были похожи, я не он. Я твой сын.        — Я изо всех сил стараюсь, — она вымучивает улыбку. — Это было несправедливо к тебе. Ты ведь совсем другой человек. Хоть и бунтарь.        — Ты тоже, мам. Ты тоже бунтарка.       Они обмениваются короткими взглядами и позволяют себе коротко и хрипло посмеяться. Накрывая и себя, и маму пледом, Чонин облокачивается о подушку и устремляет взгляд в экран.

***

      Шорох грифеля рифмуется с шумом ветра, что приподнимает тонкие ветви школьной вишни. Солнечный свет ослепительным пятном ложится на страницу скетчбука, заставляя след карандаша сиять серебристым оттенком. Из-под пальцев Чонина выходит панорамный вид на спортивный двор.        Как и ожидалось, зарисовки хорошо помогают отвлечься и проветрить мысли. Освободиться от образов в голове, вверяя их бумаге. Может, влияет и свежий воздух, щиплющий щёки розовыми пятнами. Может — сахар в клубничном молоке, что растекается прохладой по горлу. В любом случае Чонин чувствует себя отдохнувшим и спокойным. Непривычно это.        — Надо же! Я-то думал, что тебя уже не поймать на переменах.        Чонин оборачивается на голос. К нему на скамейку опускается Чанбин — всё с той же привычной ухмылкой, но что-то в ней ощущается не так. Чонин решает отпустить эту мысль: если Чанбину захочется чем-то поделиться, он сделает это, когда сам посчитает нужным.        — И где же я должен быть? — спрашивает он.       — Ну, не знаю. Бегать миловаться к своему Райану Гослингу?       Чонин закатывает глаза.       — Когда ты начнёшь называть Хёнджина по имени? — он закусывает трубочку.        — Ты осторожнее. А то он до аллергии тебя напоит этим молоком, — Чанбин толкается в плечо.       — Не завидуй. Лучше тоже кому-нибудь купи. О, точно — Ёнбоку, например.        Теперь Чанбин сжимает губы в узкую полоску.        — Эх, Чонин, не слушай мои дебильные шутки. Я правда счастлив, что вы с Хёнджином вместе, — он по-отечески хлопает Чонина по плечу. — И рад видеть, что ты смеёшься. С тех пор, как он признался тебе в любви, ты стал совсем другим человеком.        — На самом деле не только он признался мне в любви.       — Чего?! — молоко пил Чонин, но поперхнуться умудряется Чанбин. Прокашливаясь, он в упор смотрит на одноклассника, ожидая объяснений. — Чонин, ты кого соблазнить успел?!        — Да это не то, о чём ты думаешь! Это, блин, мама… — Чонин вертит в пальцах карандаш, но в итоге бросает его на лист. — Мама сказала, что любит меня и хочет извиниться.        Он кусает губы. Этим утром он стеснялся выйти из комнаты из-за вчерашнего разговора, но в итоге обнаружил на кухне тарелку с завтраком — горячим, приготовленным своими руками. Подгоревший омлет и пересоленный суп он ел с настоящим, хорошим аппетитом. Не в силах выкинуть из головы картину о том, как мама заваривает его любимый чай с шиповником и накладывает панчаны в мисочки.        — Она снова напилась? — хмурится Чанбин.        — Нет, она была трезвой. Вчера вечером написала мне, что хочет поговорить, и рассказала об их с отцом молодости.        На мгновение Чанбин застывает, сжимая лямку рюкзака на плече. Пристрастие их родителей к бутылке было ещё одной причиной для сближения — они оба ненавидели, когда градус превращал этих людей в монстров. Только сейчас Чонин прячет глаза: ему стыдно, что он всё время считал маму настолько плохой, — и при этом он чувствует некое отдаление от их общей травмы, потому что его жизнь стала налаживаться.        — Вау… А ты что?       Чанбин искренне восхищён. Его ухмылка прячется, только брови выгибаются в удивлении. Он перестаёт быть похож на взрослого опытного хёна: в эту минуту Чанбин — просто ребёнок, который не может поверить, что у других детей, с которыми они проживали одно и то же, всё поменялось. Разве так может быть?        — А я растерян… Это произошло так внезапно. Я всё ещё взволнован из-за нас с Хёнджином, но её мы, оказывается, тоже сподвигли на этот шаг.        — У вас ведь не особо хорошие отношения были, да? — Чанбин чешет затылок, подбирая слова. Он не из зависти, он действительно не знает, как это прокомментировать.        — Угу. Ну как, мы не ругались. Мы просто не разговаривали никогда. И я думал, что ей на меня всё равно. А тут…        По привычке оглядывая двор, Чонин приближается к Чанбину и пересказывает всё, что произошло вчера. И то, как мама мечтала о ребёнке. И то, как они с отцом проходили через сложные времена. И то, как она зарывалась в работе, чтобы справиться с тяжестью изнурявших её чувств. И пусть это отражалось на его воспитании и на его восприятии семьи, Чонину не хотелось смотреть на ситуацию только со своей стороны. И по-максималистски обижаться, не пытаясь вникнуть в ситуацию.        — Я всю жизнь считал, что мой отец не совершал ошибок, но оказалось наоборот, — признаётся он. — Мимо меня прошло столько тайн, и теперь, зная, что я уже взрослый, мама решила поделиться ими, потому что только теперь я их пойму. И самое главное — не понимаю, откуда это во мне… Почему я хочу её простить…        Чанбин понимающе улыбается.        — Ты хочешь её простить, потому что ты её ребёнок. Просто обычный добрый ребёнок, который тянется к человеку, который был рядом с тобой с детства. Ты никогда не думал, почему был таким колючим всё это время? Тебя обижали бывшие одноклассники, но ты быстро доверился мне и Сынмину. Даже своему анониму поверил, помнишь? Твои глаза блестят от слёз, когда ты смотришь спектакли Хёнджина. Ты говоришь, что любишь одиночество, но при этом всегда находишься среди людей. Ты просто прячешься под этой оболочкой, тревожно ожидая, когда мир станет к тебе ласковее, и ты хочешь, чтобы он был ласков. И тебе сложно будет поверить, что мама соврала. Ты копишь эту доброту по кусочкам, и все они для тебя драгоценны.       Чонин кивает. Кивает долго, впитывая каждое слово Чанбина, и не замечает, как карандаш оставляет ленивый след на бумаге. Действительно. Ему так хочется, чтобы в жизни всё стало просто и однозначно, особенно в той жизни, где он рядом с Хёнджином. Это как строить свой дом.        — Дай ей шанс, Чонин, — продолжает Чанбин. — Поддержка родителей нужна в любом возрасте, а в нашем — особенно. Да, я знаю, какой ты самостоятельный, но мама, — он резко выдыхает. — Мама — тоже человек. И очень важный в твоей жизни. Она ведь признала свою ошибку. Так может, стоит попробовать? Не нужно раскрываться сразу, просто представь, что вы только что воссоединились после долгой разлуки. Не строй отношения из старых обид, возьми другие кирпичики. Я вот скучаю по своей маме. Если честно, всё бы сделал, лишь бы её вернуть. А у тебя она уже есть, и я завидую тебе белой завистью. Судя по твоему рассказу, она сама много о чём жалела. Лучше всё исправить, раз она рядом. Просто подумай, тебе самому стало легче на душе, когда она поделилась с тобой?        Чонин задумывается, но снова кивает. Уверенно и молча.       — Ну, значит, не стоит откладывать разговор. Поверь, многие проблемы решаемы. И ваша точно.        — А твоя мама… Её же давно не стало, верно?       — Да, и мне до сих пор не рассказывают причину. Поэтому я думаю, что виноват отец. Либо косвенно, либо напрямую. Я почти не помню её лица, помню лишь, что голос всегда был очень добрый и тихий. Вообще, если задуматься, я рос без родителей. Отец много пьёт, ему всё равно на меня. Один раз чуть не лишили прав, и я даже не знаю, что лучше — с ним жить или в детском доме. Но если бы он извинился передо мной… если бы решил исправиться, бросил пить, стал бы для меня настоящей опорой, я бы простил ему многое. Так что извинение — это порой то, в чём мы нуждаемся, чтобы наша жизнь наладилась.       — Ты так мудро рассуждаешь… Ты же вроде на психолога поступать будешь, да?        — Да какой из меня психолог, — грустно выдаёт Чанбин. — Друзьям помогаю, а в себе разобраться не могу.        — У тебя что-то случилось? Может, я хоть совет смогу дать? — предлагает Чонин. — Ты столько времени слушал моё нытьё по Хёнджину, должен же я отплатить!        Они смеются, но уголки глаз Чанбина остаются опущенными. Вот оно. То, что Чанбина беспокоит.        — Это из-за Ёнбока? — предполагает Чонин.        — Даже не знаю, — Чанбин пожимает плечами, — из-за него это или из-за меня. Да и забей, у тебя сейчас другие заботы.        Чонин поджимает губы. По себе он знает, что лучше не настаивать, если человек не готов к разговору, но поддержать-то хочется.        — Первая любовь, видимо, самая сложная, да? Как понять свои чувства, если ты никогда прежде с ними не сталкивался?       — Точно, — Чанбин треплет Чонина за щёку. — Не строй такое недовольное лицо! Если бы так делал Хёнджин, ты бы писался кипятком! Короче, — он отодвигается и прокашливается, — дай шанс маме, ладно? Может, вам удастся стать крепкой семьёй.       Чанбин прав. Если семья Хёнджина никогда не примет его ориентацию, то в доме Чонина тот сможет чувствовать себя спокойно. Мама совершенно не против их отношений, это уже большой шаг на пути к счастью.        — Спасибо, что выслушал.       — Да без проблем вообще, ты же знаешь, я за тебя горой! — Чанбин стучит себя по груди. — Ладно. Пойдём в класс, может? До звонка пара минут осталась.        Чонин с подозрением смотрит на Чанбина. Обычно он не торопится на занятия. Сейчас же, видимо, Чонин своим вопросом вскрыл что-то, о чём Чанбин не был готов рассказывать. Тем не менее он делает вид, что ничего не произошло — для Чанбина куда легче перейти на обсуждение школьных проблем. Но Чонин держит в уме, что и его другу потребуется помощь. 

***

      Как бы ни менялся Чанбин, одна привычка всё равно оставалась с ним — прогуливать занятия. В это время года солнце ещё не было таким горячим, а прохлада в тени освежала приятно, не вызывая озноба. Такая расслабляющая обстановка сейчас была ему необходима. Ведь если раньше он уходил с уроков, потому что не видел смысла в учёбе, то сейчас урывал лишнюю возможность побыть наедине и справиться с мыслями. Они жужжали в голове, как надоедливые мухи, которых, как ни тянись, не поймаешь, потому что они всегда быстрее. Иронично: он хочет поступать на психологический, чтобы помогать другим людям найти внутреннее спокойствие, но с собой совладать не может.        Перед его лицом в воздухе всплывает бутылка бананового молока. Чанбин промаргивает и рассеянно оглядывается, замечая перед собой Сынмина в спортивной форме.        — Ты чё на физру не идёшь?        Чанбин выпрямляется на скамье, словно принимая более официальную позу.        — На турниках и то полезнее висеть, — сухо отвечает он. — Не хочу, чтобы мне в лицо прилетел баскетбольный мяч.        — Ага, Чонин уже несколько раз уворачивался, — Сынмин опускается рядом.        — Он стал ходить на физру? — Чанбин выгибает бровь.        — Ну, видимо, решил силы набраться. Ему ж теперь парня на руках таскать, — Сынмин настойчиво тычет бутылкой Чанбину в бок. — Ты будешь или я выпью?        Чанбин открывает молоко и делает глоток. Густой сладкий вкус растекается по засохшему горлу. Банановое, значит. Негласный знак дружбы — правда, он сомневается, что Сынмин придерживается школьных традиций.       — А ты откуда знаешь?        — Оттуда же, откуда про вас с Ёнбоком. Я вас всех насквозь вижу.       — Какой проницательный, — цокает Чанбин. — Ты пришёл подразнить?        — Я пришёл извиниться. За вчерашнее.       Чанбин с недоверием проходится взглядом по Сынмину, пытаясь считать в его позе что-то подозрительное. Но тот сидит абсолютно расслабленно — его взгляд блуждает по спортивному двору, а пальцы закинутой на спинку скамьи отстукивают ритм мелодии. Майка открывает мышцы его плеч. Он не тренировался каждый день, как Чанбин, все его мускулы сформировались во время занятий в баскетбольной секции, и смотрелись так, будто их наличие вообще не волновало Сынмина — скорее, оно были приятным дополнением к его гармоничному телосложению и высокому росту. В его приоритетах не было качаться ради массы, он просто выглядел стройным и подтянутым. Чанбин саркастично хмыкает. Странно, что за ним не бегают толпами.        — Извиниться?       — Угу, — мычит Сынмин. — Я вспылил.        Чанбин устало посмеивается, опираясь рукой о колено.        — Мы с тобой, конечно, не лучшие друзья, но разве можно ругать человека, когда он в тяжёлой ситуации?        — А ситуация настолько тяжёлая? — Сынмин на мгновение встречается с ним взглядом. Кажется, это максимум заинтересованности, который он может себе позволить. — Поделишься?        — Ты правда помочь хочешь?        — Разве ты кому-то ещё можешь об этом рассказать? — отвечает Сынмин, но Чанбин в этой фразе так и слышит: не притворяйся, что ты справишься один.        — Да это всё из-за Чонина с Хёнджином… — наконец сдаётся он. — Каждый раз, когда я смотрю на них, то думаю о наших с Ёнбоком отношениях.        — Так и что тебе мешает взять и начать их?        — Да это будет выглядеть неправильно. Как будто я внезапно решил перейти на следующий этап, чтобы быть, как они, а не из-за того, что люблю его. Или как будто трусил всё это время, дожидаясь, пока кто-то ещё начнёт встречаться. Когда мы привели Чонина в секцию к Хёнджину, Ёнбок сам сказал, что хочет такой же романтики, как у них. Но в пределах школы… я так боюсь.        — Из-за произошедшего?        — Не только. Я боюсь потерять то, что у нас есть сейчас. Вдруг в отношениях наши ожидания будут слишком завышены? Мы всё это время находимся в статусе друзей, поэтому я не очень понимаю, как должен вести себя в статусе парня. У меня должны быть силы поддерживать романтику в отношениях, отдавать Ёнбоку время и эмоции. А у него сейчас — постановка, потом — экзамены. И я буду вертеться рядом, боясь ему мешать. Вдруг он обидится на меня, если меня будет мало? Или, наоборот, меня будет слишком много и мы надоедим друг другу?       — Понятно. Тебе не хочется терять его, но хочется находиться на удобном расстоянии.        — Потому что первая любовь всегда с самыми яркими чувствами. Я не хочу, чтобы они угасли, понимаешь?        — Что-то я сомневаюсь, что они могут быть настолько яркими, — хмыкает Сынмин.        — О чём ты?       — Вы в ситуэйшеншипе уже три года, — напоминает он. — Может быть, в первый месяц отношений вас захлестнёт эйфория, но как только она утихнет, вы вернётесь к своему обычному общению, потому что другого опыта между вами никогда не было. И этот опыт не будет соответствовать вашим ожиданиям от любви, вы просто продолжите жить, как будто в браке двадцать лет, когда вам самим ещё двадцати нет.        — Хочешь сказать, я… уже выдохся?        — Да. Ты понял, что вам пора начинать новый этап, но тебе уже лень. Ведь вы и так делаете всё, что делают в отношениях, и ты привык. Привык, что Ёнбок всегда рядом. Что когда ты захочешь романтики, он побежит к тебе на всех парах, а если будешь не в настроении и отвергнешь его, он смиренно опустит голову, потому что ему напомнят, что он до сих пор просто друг.        — Ты делаешь из меня какого-то монстра, — фыркает Чанбин.        — Потому что рядом с тобой он не выглядит, как просто друг. Он влюблён. И уже который год живёт обещаниями и мечтами о будущем, хотя в таком возрасте мог бы встречаться. Ты уверен, что можешь пообещать ему вечность? Есть ли смысл в неопределённости — или это просто утешение для тебя самого?        Чанбин замолкает. Они с Ёнбоком всегда верили, что останутся друг с другом навсегда. Ведь что в них плохого? Они нравятся друг другу, они никогда не ссорятся, им вместе комфортно даже молчать. Только это неправильно. Чонин тоже боялся осуждения, но его чувства оказались настолько сильными, что он признался в них спустя неделю знакомства, не прокручивая в голове вот это трусливое «но мы же оба парни». Он увидел шанс и зацепился за него, потому что Хёнджин ему по-настоящему нравится. Потому что ради него Чонин готов стараться. Как только они вступили в новый статус, он перестал искать себе оправданий. Чанбин не мог познакомить Ёнбока со своим отцом — но Чонин о подобном не думал. Чанбин стеснялся показываться в секции — а Чонин сразу стал её семьёй. Чанбин до сих пор не целовал Ёнбока по-настоящему…       — Помни, что ты заставляешь его сомневаться в твоих чувствах, — добавляет Сынмин. — Определись с ними, пока не стало слишком поздно. Поговори с ним. Почему ты держишь всё в себе? Неужели ты настолько ему не доверяешь?        — Я могу его обидеть.        — Поверь, правда никогда не обижает так же сильно, как ложь.        — Мне правда нужно подумать, — соглашается Чанбин. — Побыть наедине. Взять перерыв, наверное, я не знаю.        — У тебя было всё, — Сынмин качает головой. — И ты так бездарно это теряешь…        — Разве это моя вина? — возражает Чанбин. — Я обычный подросток. И я запутался.        — Потому что водишь себя и Ёнбока по лабиринтам. Ты ведь любишь его?        — Да, — отвечает Чанбин. — Люблю.        — Ну так и выясни, чего хочешь ты, чего хочет он. Состояние неопределённости пугает тебя. Может, Ёнбок доволен тем, как идут дела, а ты себе что-то напридумывал. Я тебе это точно сказать не смогу.        — Надо как можно скорее это сделать, — вздыхает он.       — Нет. Лучше поговорите вне школьной обстановки. Она давит на вас. Вам нужно вырваться из неё. Так будет легче понять свои чувства.        Чанбин кивает. Скоро они поедут в Пусан, а там он сможет проветрить голову.        — А ещё не растягивай это на несколько разговоров. Знаешь, Ёнбоку не громкие слова важны, ему нужны красноречивые поступки. От тебя. Чтобы он был уверен в гармонии ваших отношений.       — Да, в этом есть смысл. Мне не по себе от всех этих мыслей… Давай, не знаю, на обед, что ли, сходим? Сколько там времени уже?        Сынмин поднимается.        — А тебе ничто аппетит не может испортить, верно?        — Разве что твоё лицо, — Чанбин в шутку толкает Сынмина в бок, и они медленно уходят в сторону здания школы.       Шум столовой возвращает Чанбина в привычную рутину. В обеденный перерыв здесь не протолкнуться: ученики, которых отпустили чуть раньше с урока, уже заняли столы и выстроились длинной витиеватой очередью к линиям раздачи. Несмотря на лёгкие порывы ветра, который заносят в окно низкие деревья, воздух здесь горячий и душный: острый аромат мяса и кислые нотки чая с шиповником заполняют собой пространство.        — Надеюсь, нам хоть что-то достанется, — вздыхает Чанбин, вглядываясь в непроходимую толпу.        — А там разве не твои стоят? — Сынмин подбородком кивает в середину очереди. Чанбин следует по указанному направлению и замечает в потоке учеников знакомую светлую макушку. Сердце замирает на секунду. Ёнбок вместе с Рюджин изучает сегодняшнее меню.        — Да, мои…        — Ну так пойдём к ним? — смело предлагает Сынмин, минуя остальных. Чанбин застывает, сомневаясь в правильности его действий. Они с Ёнбоком редко обедали вместе, особенно когда тот был с друзьями… Вдруг Рюджин не захочет его компании? Да и Чонин явно будет против — если Хёнджин рядом, Чанбин всегда их только стебёт. Тем не менее он растерянно следует за Сынмином, вклиниваясь в очередь. Нужно научиться уже вести себя прилично.       Но стоит ему поднять ладонь, чтобы коснуться спины Ёнбока, как со стороны того доносится:        — Я очень рад, что мы смогли так быстро свести Хёнджина с Чонином.        И рука застывает в воздухе.       — Потому, что они теперь занимают нам стол, пока мы стоим в очереди? — подтрунивает над ним Рюджин.        — Эй, естественно нет, — смеётся Ёнбок. — Я просто рад, что они не стали держать чувства в себе. Представь, если бы они до самого выпуска так и не осмелились признаться? Потеряли бы друг друга навсегда.       — Мне кажется, рано или поздно Хёнджин всё равно нашёл бы повод познакомиться с ним, — рассуждает Рюджин. — Ты же знаешь, он настойчивый.        — Ну да. Они же начали общаться с помощью бумажных самолётиков. Мы просто помогли им сблизиться.       — Потому что нет смысла откладывать любовь на потом, когда она есть прямо сейчас, — добавляет Рюджин. Чанбин чувствует, как пунцом заливается — его мысли читают, что ли? Хоть бы получилось оправдать краску на лице жаром с кухни…        — Абсолютно согласен, — грустно вздыхает Ёнбок. Едва он произносит эти слова, как Рюджин сталкивается взглядом с Чанбином. Тот стыдливо морщится. — Они заслуживают счастья. Вот бы нам с Чанбином тоже…       Но Рюджин, видимо, подаёт Ёнбоку какой-то сигнал коротким прикосновением, и тот оборачивается, тоже замечая Чанбина перед собой.        — О… — Ёнбок натягивает улыбку, как будто не произносил все предыдущие слова.        — Что там про Чанбина? — подначивает его Сынмин, и тот незаметно ударяет его в живот локтем.        — Я говорил, эм, — Ёнбок почёсывает затылок, — вот бы нам с Чанбином тоже досталось салата побольше. Я же специально пораньше пришёл, чтобы очередь занять. Спортсменам полезна клетчатка, правда? — он похлопывает Чанбина по плечу.        — Д-да, — отвечает тот. — Ёнбок, хватит питаться одними овощами. Тебе тоже нужны силы.        — Ничего страшного, мы перекусили в зале с ребятами, я не голоден. Возьму только салат, — он подмигивает Чанбину. — Я видел, как повара щедро добавили туда оливкового масла. Я его очень люблю.        Видимо, салат и правда так хорош, как его описывал Ёнбок, потому что, когда подходит их очередь набирать, овощей остаётся всего лишь на пару порций. Ёнбок в недоумении смотрит на стоящую перед собой Рюджин, но та отмахивается.        — Я лучше положу побольше кимчи, — уступает она. И после того, как салат накладывают в миски Ёнбок, Чанбин и Сынмин, он — прямо на глазах у следующих студентов — заканчивается.        — Кажется, это судьба, — довольно хмыкает Ёнбок, облизываясь на капли блестящего масла в тарелке. — Нам молодожёны стол заняли. Думаю, они будут рады большой компании.        Но когда Ёнбок разворачивается к проходу, мимо него, со свистом рассекая воздух, проносится что-то широкое и громкое. И с криком «Хён, займи мне очередь!» накреняет поднос Ёнбока так сильно, что миска салата опрокидывается, а содержимое вываливается на пол, растекаясь жирными полосами. От грохота посуды на месте останавливается и виновник. Чанбин узнаёт в нём старшеклассника Хан Джисона.        — Эй! Ты с ума сошёл?! — кричит он.        — Блин, прости! — уже готовый убежать заново, окликается тот. — Я нечаянно! Торопился.        Чанбин успевает схватить его за рукав.        — А если бы он поранился?! Осколки могли попасть на лицо!        — Ну не попали же, — возражает Джисон. — Всего-то салат рассыпался.        — Тебя в детстве не учили по столовой не бегать?        Ёнбок понуро смотрит на испорченную еду. Он пытается держать улыбку, но уголки губ так и тянутся вниз: вроде бы нет смысла расстраиваться из-за такого пустяка, только эмоции идут изнутри.        — Ну… кажется, придётся взять что-то другое? — он поджимает губы. — Вы идите, мне снова в конец очереди.        — Ёнбок, — тихо зовёт его Сынмин, — возьми мой.        Тот удивлённо оборачивается, замечая, как Сынмин предлагает ему свою порцию.        — Ты чего… Не нужно. Это же твой обед.        — У меня сегодня живот крутит, — задумчиво произносит Сынмин. — Поэтому лучше воздержаться от свежих овощей.        — Правда? — Ёнбок промаргивает. — У меня… были с собой таблетки от боли в животе, хочешь? Правда, они в зале остались, но я быстро сбегаю!        Сынмин уверенно качает головой, позволяя себе короткую улыбку.        — Не нужно, нет. Просто поешь салат.        Ёнбок наконец принимает его предложение и благодарно кивает. Смотреть на Сынмина почему-то становится слишком смущающе — и он просто уходит в сторону нужного стола.       На выяснение отношений Чанбина и Джисона уже смотрит вся столовая — из случайного угла даже звучит сигнал записи камер.        — В таком случае завтра ты занимаешь нам очередь, — настаивает Чанбин.        — С фига ли? — цокает Джисон. — Я всего лишь уронил еду, её ещё навалом на раздаче лежит! Пусть возьмёт другое.        — Совесть у тебя вообще есть?!        — Ты навёл шуму из-за какой-то миски салата! — перекрикивает его Джисон. — Мог бы уже пожрать за это время.        — Дело не в салате, а в том, кто он!        — И кто? — внезапно спрашивает Джисон. Его губы искривляются в ухмылке. — Парень твой?        Чанбин застывает — как будто эти слова звонко ударили его по голове. Знать бы причину, по которой он молчит. Может, потому, что за ними наблюдает вся столовая? Хотелось бы объяснить каждое сомнение общественными ожиданиями, но…        — Эй, Чанбин! — не выдерживает Ёнбок. — Прекрати. Иди лучше поешь.        И Чанбин делает шаг назад, уступая Джисону в этом конфликте. Он возвращается за свой стол под молчаливые взгляды остальных.        — Простите меня.        Чанбин агрессивно набрасывается на еду. Ещё пару минут за столом слышен только лязг столовых приборов. Он даже не поднимает глаз — не хочет ненароком смотреть на Ёнбока.        — Да ладно, — первой отзывается Рюджин. — Я бы тоже вспылила, наверное…        — Хан Джисон тот ещё провокатор, — соглашается Хёнджин.       — Нет чтобы признать свою вину и что-то сделать, — фыркает Чанбин. — Ёнбок, ты…       Он замечает на подносе у Ёнбока миску салата. Быстро оборачивается, чтобы убедиться, что предыдущая действительно упала на пол, и хмурит брови.       — Откуда у тебя салат?       — Сынмин отдал свою порцию, — тихо говорит тот.       Чанбин сталкивается с ним взглядом. Тот пожимает плечами, якобы в доказательство сказанных слов. И Чанбин притворяется, что увлечён едой, лишь бы не винить себя снова — за то, что оказался недостаточно хорош.       Ёнбок явно заслуживает лучшего.