Pandemore

      Бежать. Ноги не ощущают земли. Горячий, влажный воздух разрывает лёгкие, душит. Упругие лианы цепляются, хлещут по лицу и выскальзывают из рук, что пытаются их раздвигать на пути. Пот сочится в глаза, мешая видеть. Нельзя останавливаться. Нельзя оглядываться. Нельзя закрывать глаза. Тьма, из которой чудом удалось вырваться, живая. Она видит, слышит, чувствует страх и может в любой момент, за долю секунды, нагнать и поглотить. Другого шанса сбежать не будет. Она повсюду. Повсюду… Почему так отчётливо слышен этот голос? Чей он? Сиэль набегу поскальзывается на мшистом камне и с маху падает на мокрую траву. Какое-то время лежит, не двигаясь, в ожидании, что опасность, если уж ее не миновать, настигнет быстро и, если повезет, безболезненно. «Всё пропало, — понимает, успокаиваясь, — Или пока нет?» Нет, ещё есть время. Пока единственное, что его преследует, так это идиотская мысль — найти змею, чтобы уйти отсюда. Срочно найти эту проклятую змею! Другого выхода нет. Он не пытается углядеть в этом логику, но пытается осознать, что значит «уйти». Вернуться домой? Умереть? Да только не знает он, чёрт возьми, есть ли у него дом, чтобы туда вернуться, и жив ли он, чтобы умереть. Знает только, что смертельно устал. Уйти — это просто уйти, нечего усложнять. Исчезнуть. И как можно скорее. Что там дальше, не имеет никакого значения. Пусть просто всё прекратится, пусть больше ничего не будет. В ушах непрерывно гудит от удара и поднявшейся стаи стрекоз. Травмированный рассудок потихоньку восстанавливается, мысли, как осколки, собираются в единое целое, форму которого не могут повторить. «Моцарт. Ария Царицы ночи», — вторая наитупейшая мысль, что внезапно оживает. Какая к чёрту ария? Откуда? Зачем? Сиэль вообще не помнит, чтобы слушал ее когда-нибудь. «Лимонный пирог», — следом всплывает из дальнего уголка сознания. Один бред лучше другого. Сиэль переворачивается на спину, молча смотрит сквозь густоту лиан в небо. Смотрит в необъяснимый мир собственного безумия. Сделав над собой усилие, приветствует его смехом, хотя страшно задыхается после бега. Даже думает попробовать его, этот самый мир, принять, найти с ним компромисс. Может, это сон? Конечно, сон. Просто дурной сон, правда? Ему ведь сказал… Кто сказал? Не помнит. Он не помнит даже, кто он сам, ни прошлого, ни настоящего — ничего, что могло бы напомнить о собственной индивидуальности. Смотря в крупную каплю на листе, удивлённо разглядывает своё лицо и не узнаёт. Пустой. Нет ничего, кроме страстного желания уйти отсюда. «Тьма, ария, лимонный пирог, сон, змея», — выстраивается цепочка нелогичных ассоциаций, рушится и выстраивается, но уже в другой последовательности. «Змея! Найти змею! Срочно найти!» — ярче вспыхивает в голове, как спасительный маячок. Сиэль быстрее вскакивает, руки рефлекторно что-то ищут в траве. Здравый смысл вдруг решает построить с ним дружеские отношения. И Сиэль, усмехаясь, задается вопросом: «Почему я должен искать ее именно здесь? И как, скажите на милость, я отличу нужную змею от любой другой?» Жучки противно щекочут кожу, ползут вверх по рукам, но смахнуть их нет ни сил, ни времени. В траве что-то шевелится. Сиэль замирает в радостном предчувствии. Под листом мелькают несколько жёлтых полосок. Пёстрая змейка осторожно оползает неподвижного человека, наверное, раздумывая, несёт ли он опасность. У Сиэля тоже есть время подумать. Разве змеи кусают только тогда, когда обороняются? Очень возможно, что в них просто заложено некое первородное зло, которое заставляет кусать всё, что рядом оказалось. Хотя всё это блажь религиозных фанатиков. Новое чувство берётся совершенно из ниоткуда: Сиэль вспоминает, что не любит змей. Отвращение на грани со страхом схватывает тело судорогой. Он протягивает руку и… Дальше не может. Трусость. Кажется, трусость — это самая паршивая в мире вещь и кажется, именно ее он не терпит в себе. В чем причина трусости сейчас? Смерть? Боль? Нет. У неё нет причины, но есть барьер, который нужно преодолеть. Этакий выдуманный барьер глупого бессознательного — пусть так он зовётся. Надо внушить себе, что это единственный шанс спастись. Змея, будто увлекаясь его мыслями, поднимает блестящую чёрную голову из травы. Сиэль недоверчиво косится в два красных глаза. «Что если она умнее, чем кажется, и нарочно не будет кусать?» — рассуждает про себя он, счастливый, что теперь хотя бы может хладнокровно мыслить. Отворачивается, надеясь, что она быстро и незаметно куснёт в руку и скроется, а не, скажем, с броска вопьётся в лицо. Змея, следя за опасной рукой, пригибает голову и беззвучно разевает пасть. Сиэль морщится, стискивает зубы в мучительном ожидании укуса. Боковым зрением разглядывает свернувшийся чёрно-жёлтый хвост и исподтишка хватает за него. В запястье вонзается едко-жгучая боль. Юноша одергивает освобожденную руку и, отпрянув, сжимается в комок, обхватив колени. Всё позади, но он почему-то всхлипывает от странного чувства беззащитности. Слёзы текут, смешиваясь с потом, сильнее разъедая глаза. Сиэлю противно, что он ведёт себя, как малое дитё. Злится, пробует обрести мужество, перестать плакать и стать в некотором роде самим собой. Из двух симметричных точек на руке немного сочится кровь. Кожа вокруг краснеет и пухнет на глазах. Сердце бьётся в безотчётной панике. Именно сейчас вспоминается, что он должен кого-то позвать. Себастьян. Кто такой Себастьян? Он звал его всегда, когда было плохо и больно… По лодыжке мазнуло что-то гладкое и холодное: змея не уползает. Свернувшись клубком, пристально смотрит на человека, которому только что причинила боль. Воздух дрожит от нестерпимой жары. Сиэль слышит эту дрожь, она раскатистым гулом бьет прямо в мозг. Дышать труднее. Боль ползёт вверх, проникает в мышцы, в кости, наполняет тело чем-то тяжелым и горячим. Сиэль несказанно рад, догадываясь, что всё идёт как надо и скоро конец. Сердце безумно колотится, запрещая организму умирать. «Напрасные старания. Яд всё равно сильнее», — мысленно издевается он над своим слабым телом, перед тем как мышцы окончательно задеревенеют и останется только безвольно рухнуть на спину. Картинка перед глазами мутнеет, плывет, но вспыхивают два красных глаза. Смотрят широко, близко, бездушно. По животу и груди — холодное скольжение. Змея не собирается оставлять его в покое. Острый трепещущий язык пробует кожу щеки. Вёрткий хвост тщательно, с упоением ощупывает обездвиженное тело. Сиэль хочет сбросить гадину, отползти, закрыться, уснуть, но не может. Он чувствует себя слишком маленьким, чтобы чему-то противостоять. Почему это чувство такое знакомое? Внизу живота всё поджимается, когда кончик хвоста медленно тянется туда. Этот хвост невыносим, он напоминает о чём-то особенно мерзком и позорном. И пытается расшевелить самый существенный кошмар, когда-то загнанный в глубину. Трудно вспомнить. Нет, не нужно это вспоминать. Сиэлю не страшно, ему отвратительно, что он так жалок перед тварью, лежащей на нём. Чешуйчатые веки злорадно щурятся, будто в знак верного хода мыслей юноши. Внезапный ужас, что он попался и отсюда нет выхода, захватывает тело — от кончиков пальцев до языка, что немеет и едва не проваливается в горло. — Себастьян! — придушенным криком вырывается имя. Не зная, чьё оно, Сиэль отчаянно уверен, что в нем спасение. Но никто не слышит. Никто не придет. Больше не крикнуть: мышцы гортани парализовало. Змея тревожно вскидывается, у головы вздувается большой капюшон. Пасть медленно растягивается, выжимая грозное шипение. Телу становится тяжелее: змеиное туловище стремительно растёт, стягиваясь в ровные кольца, давит на рёбра, не позволяя дышать. Будто отчаяние Сиэля питает змею. «Себастьян! Да где же ты?!» — не перестаёт звать он мысленно. Закрывает глаза в последней попытке бегства от кошмара. Застрявшие слёзы надрывают горло. Выросшая до невероятных размеров змея сползает, сбирается в складку и вытягивается к самым верхушкам деревьев. Глазные мышцы Сиэля слабо поддаются, он скользит взглядом вверх по брюху под броней широких белых пластин. Монстр выгибается, словно хочет показать себя во всей зловещей красе, и снова припадает к земле. Сиэль явственно понимает, что зло не должно увидеть его, в противном случае будет поздно. Совсем поздно. Он хочет стать невидимым, пытается, как может, это себе внушить, пытается до последнего быть сильным. Но два быстро движущихся глаза, выкаченные из огромных глазниц, находят его. Приближаются прямо к лицу, жаждут всмотреться глубже — в самую душу, постыдно оголённую. Не позволяют ни играть, ни хитрить. Заставляют вспомнить себя. Заставляют признать и ненавидеть некогда ставшую козырем демона правду. Во власти взгляда напротив — вмиг разрушить его, Сиэля, крохотный мирок, подменив тот беспредельным страданием — вот она, правда. Ведь он всего лишь слабый ребёнок, лёгкая приманка, выгодно доставшаяся душа — вот она, правда. От неё смешно, гадко, больно. С досадой понимает, что однажды крепко ошибся, но не знает когда. Голова лопается. Отчаяние. Безнадежность. Спокойное принятие и готовность. Смесь этих чувств обдаёт тело Сиэля изнутри, как снаружи обдаёт победное шипение из разверстой пасти. В бледно-розовом провале ее хлюпает и сокращается голосовая щель. С длинных, выгнутых наружу клыков стекают темные капли яда. Он капает на землю, прожигая траву, как кислота. Сиэль не может отодвинуться, и яд капает ему прямо на грудь. Не больно. Сок первородного зла моментально просачивается под кожу, растекается по крови, разгоняя ее, доводя до кипения. А потом становится легче. Боль утихает, в мышцы проникает приятное тепло, судорога отпускает горло, позволяя жадно вдохнуть. Ни говорить, ни двигаться Сиэль по-прежнему не может. В животе нестерпимо щекочет от смеха. Яд не погубит его. Ну конечно! Ведь он давно им отравлен. Когда укусила змея. Нет. Раньше. Когда-то очень давно… Монстр смыкает челюсти, отстраняется, заставляя снова разглядеть себя издалека. Вытянутая голова, приплюснувшись, меняет очертания. Чешуя отваливается тяжелыми кусками с верхней части туловища, обнажая розово-серое мясо. По змеиному телу проходит волна, изгибая в конвульсии. Красные глаза бешено вращаются. Сиэля оглушает не то шипение, не то хриплый стон боли. Он не может заткнуть уши, и звук этот вгрызается в барабанные перепонки. По глазам ударяет тьма. Может, он потерял сознание, а может, наступил долгожданный конец. Но разлепив веки, понимает, что это лишь начало. Потому что ужас нового воспоминания затмевает прочие мысли. Потому что Сиэль наконец вспоминает, кто такой Себастьян. Чудовище запрокидывает голову. Кажется, оно отдыхает от боли. Верхняя часть тела обретает мужские черты. Резкие выступы мышц вздымаются на тяжких вздохах. Освежёванную плоть быстро покрывает грубая, серая кожа. На месте сосков блестят неотвалившиеся чешуйки. Страх вызывает не облик, но что-то другое… «Себастьян», — зовёт Сиэль мысленно, в надежде, что тот почувствует. Себастьян никогда не бросит его, не предаст, не причинит зла. Себастьян… любит его? Но какая глупость. Монстр скоро приходит в себя. Острые рудименты ушей улавливают любой звук в тишине, даже биение человеческого сердца. Сиэль смотрит ему в глаза, вновь и вновь прокручивая в голове имя единственно близкого создания. «Себастьян! Помоги мне, Себастьян. Не бросай меня, Себастьян. Не смей бросать меня», — уже не приказывает, но просит, требует, умоляет. Прямо как тогда, однажды, в первый раз… Чувство чистой привязанности ребёнка, чего Сиэль всегда стыдился и подавлял, рвётся наружу. Чужие глаза остаются холодны. В них — самодовольство, жестокость и похоть. В них нет любви, нет добра, нет души. В них нет того, что Сиэль наивно (изо всех сил это отрицая) искал в Себастьяне. Раздвоенный язык дрожит в воздухе, будто не терпится скорее попробовать на вкус аромат, который неудержимо влечёт. Сиэль только теперь ощущает себя непозволительно голым, открытым. Он слышит свой предательский запах, но не в силах его подавить. Демон гулко сглатывает, но чёрная слюна все равно течёт по узким, почти отсутствующим губам. Гибкий конец хвоста (Сиэль успевает заметить выстрелившее из него острое жало) обматывает худощавое колено и отводит в сторону, потом и другое. То, что теперь безбожно распялено, пытается сжаться, втянуться внутрь, спрятаться. Но ни одна мышца не поддаётся. Всё остаётся мягким и расслабленным, удобным для исполнения демонских желаний. Сиэль ненавидит себя. За беспомощность, за глупость, за доверие. Вспоминает, как твёрдо обещал, что никому больше не позволит к себе прикоснуться. Не менее отчетливо вспоминает одно из первых обещаний Себастьяна: пока он рядом, ни одна тварь на свете не причинит боль его господину. Демон, шипя, выгибается на инстинкте возбужденного животного. Пластинки пресса туго сокращаются. Он ползёт к объекту вожделения. Не церемонится. Кончик хвоста вовсю гуляет по голому телу Сиэля. Долго и тщательно играет с каждым соском, пока они не затвердеют. Жало острым концом скребёт по горлу. Демон склоняет голову ниже, смотрит в глаза юноши, любит его страх, хочет прочувствовать, как внутри маленького тела всё замирает, как между рёбрами застревает мучение, и жаждет растянуть этот сладкий миг. Сиэль не может посмотреть, что происходит у него внизу, просто чувствует, как непрошеное вожделение струится по крови, проступает мурашками на бёдрах. Ему дико стыдно от того, что запретная часть тела неумолимо отзывается на прикосновения холодной чешуи. Смелые, настойчивые, необычайно умелые ласки чудовища — и в следующий миг смертоносное жало у горла. Сиэль никогда не думал, что он такой извращенец и такая череда эмоций может возбудить его. Он хочет расхохотаться и достойно похоронить свою невинность, которая, возможно, когда-то была. Вместо этого лежит, не двигаясь, и спокойно, тоскливо, почти мёртво смотрит демону в глаза. Нет давно невинности, нет доверия, нет гордости, как и нет смысла бороться. Кончик хвоста трогает, гладит, щекочет шею, подмышки, паховые складки, стремится к самому заветному. Подхватив член, обминает его, массирует промежность, добирается до самых потаенных мест. Волны удовольствия непрерывно, одна за другой выворачивают Сиэля, пока не перекрывают дыхание. Хвост внезапно ускользает, заставляет мучиться, желать ещё, без возможности попросить. Красные глаза снова вглядываются, зрачки сильнее сужаются от наслаждения. Демон любит власть над своей жертвой, и власть его безгранична, и Сиэль как никогда понимает это. Чувствует, как теряет всякую волю и полностью покоряется. Хвост возвращается, задевает вставший колом изнывающий орган. Тело прошивает боль нетерпения. И снова — гибкие мускулы, покрытые чешуей, обхватывают и стягивают нежную плоть юноши. И это не любопытство, не влечение к сладости запретного плода — это нестерпимое, больное желание, которым терзается каждая клеточка тела и души. «Только не останавливайся! Прошу, не останавливайся!» — мольба занимает все мысли. Чешуйчатый кончик часто касается оголенной головки, постукивает, хлюпая от сочащейся смазки. Каждое касание равно удару тока. А удовольствие равно боли, и, если не закричать, оно разорвёт. Демон отлично знает границы человеческих чувств, играть с ними — одно развлечение. Доведя юношу почти до исступления, он дает передохнуть. Сиэль едва дышит, глядит перед собой слепо и пусто. С приоткрытых губ стекает вязкая слюна. Новые прикосновения вонзаются в нервы клыками безмерного удовольствия. Мокрый язык скользит по промежности, натирает докрасна самые чувствительные точки, тычется в них. Потом ловко обхватывает член раздвоенным концом и скользит вверх-вниз. Но крепко пережимает у самого основания, не позволяя кончить. Ощущение настолько остро, что простреливает от паха до самого сердца. Оно измучивает, стягивает резкими судорогами живот и бёдра, силой раскрывает душу, чтобы демон мог проникнуть ещё глубже. Расслабленное отверстие парализованного тела приоткрывается, впуская длинный подвижный язык. Краешком рассудка Сиэль ещё помнит себя, помнит гадость и унижение, связанные с близостью и мужчинами. Демон только этого и ждёт. Загораясь азартом, выманивает из души самую сокровенную боль, смакует ее, как истерзанные органы юноши, истекает жгучей слюной. Он разогревается, дразнит свой аппетит, чтобы лакомство показалось вкуснее. Он ждал слишком долго. Но больше не может терпеть. Истинному злу не к лицу выдержка дворецкого. Могучий хвост, извиваясь и раскидываясь кольцами по траве, ищет удобное положение. У монстра нет рук, но они и не нужны, чтобы подтянуться к самому рту. Кончик хвоста грубо поддевает запрокинутую голову Сиэля. Тот закрывает глаза, слышит, как что-то склизкое и тяжелое движется у самого лица. Жутко взглянуть или хотя бы представить, что это. Жало грозно упирается в подбородок, до предела натягивая кожу, почти протыкая. Из складок в основании хвоста выпячиваются два кожистых органа. Они крупно пульсируют, множество шипов и выступов набухают и шевелятся. Тёмная жидкость обильно сочится и капает из широких, наполовину вывернутых отверстий. Страх внутри Сиэля застывает ледяным комком. Сердце стучит на пределе. Крупная горячая головка обжигает губы. Податливые челюсти раскрываются, принимая ее. Горькая слизь течёт в горло, но рвотный рефлекс подавлен. Орган, без всякой осторожности протолкнувшись в рот, заполняет его, растягивает, упирается в узкое горло. Слёзы текут по щекам, мерзко щекочут. Из груди чудовища выходит протяжный шипящий выдох удовольствия. Жало на хвосте с угрожающей лаской гладит Сиэля по затылку, перебирает волосы, запрещая закрывать глаза — единственный протест, который тот может сейчас выразить. Юноша пробует абстрагироваться, отыскать хоть крошку своей души, до которой не добрались лапы демона, и на миг вернуться в прошлое. Думает о Себастьяне. Ведь он так и не позволил своему дворецкому к себе прикоснуться: всерьёз считал это ниже своего достоинства. Если бы Сиэль успел, если бы вдруг решился, наверное, тот был бы нежен с ним. Если бы, если бы, если бы... Демон озлобленно шипит, выдирая из души последнее доброе воспоминание, как бы Сиэль его не держал и не берёг. Демон ненавидит Себастьяна. Демон сильнее его. Демон победил его. Склонившись к глазам юноши, он ликует, молча требуя как следует это принять. Резкий толчок — член с силой вбивается в горло, мягкие шипы твердеют, царапают нёбо и стенки глотки. Сиэль не боится физической боли, но вкус собственной крови вперемешку с телесной жидкостью чудовища отвратителен. Челюсти хрустят, будто сейчас вывихнутся, углы губ надрываются. Сознание поминутно слабеет, глаза закатываются, и Сиэль проваливается в благодатную темноту, но демон тут же возвращает его назад. Освободив рот юноши, он устраивается между широко разведённых бёдер, подхватывает под спину сильным хвостом. Сиэль предчувствует, как два огромных изголодавшихся органа вонзятся в него. Хорошо, что тело расслаблено. Наверное, хорошо… Страх и борьба давно отодвинулись в самый дальний уголок его настроений. И осталось только спокойное безразличие. В анус упирается сперва одна головка, трётся, надавливает — демон приноравливается. Он не хочет применять силу, не хочет быстро калечить свою добычу, он хочет поиграть с ней, раздразнить, выудить из неё добровольное согласие, желание. Это желание обретает вкус, цвет, запах. И человеческие органы чувств надрываются, не способные принять всё это сразу. Вторая головка трётся о член Сиэля, который снова крепнет. Глаза демона неустанно смотрят, предупреждая любое чувство, любую мысль, он заполняет их всем своим существом. Эти глаза очаровывают, как очаровывают и дрожащие от нетерпения органы, одним прикосновением заставляют мучительно медленно гореть. Сиэль хочет принять его в себя целиком, тело изнемогает, будто все разом суставы постепенно выкручивают, а вожделеющее отверстие сочится раскалённой жидкостью. Члены сжимаются и неторопливо входят. Прекрасная боль первого проникновения расползается по нервам, как быстродействующий яд. Глубокое, медленное, бесконечное скольжение растягивает мягкие стенки. Ни одна изощренная пытка с этим не сравнится. Все точки внутри, способные доставить удовольствие, оказываются под властью демонского начала, его упругих шипов, бугорков и выпуклых линий. Сиэль забывает, что обездвижен, хочет выгнуться навстречу. Демон чувствует его, обхватывает хвостом бёдра, приподнимает выше, раздвигает до хруста костей и толкается в глубину самых сладких, непознанных возможностей. По натянутым нервам будто ударяют сотни молоточков. Члены сжимаются, расслабляются и набухают, наполняя нутро тупой, распирающей болью. Ещё мгновение — и эта боль взрывает миллионами мурашек. Толчки ускоряются, становятся ритмичней, яростней, растревоживая под пластами кожи и мышц скрытые источники чего-то запредельно приятного. Каждое проникновение наполняет чувством, до того острым, будто все до единого нервные окончания оголились. От трения двух мощных мускулов вспыхивает всё внизу. Сиэль чувствует, что горит. Пламя, нежное и тёплое, сгущается в паху, разгорается, охватывая тело изнутри, не оставляя ни одного живого места. Этому пламени нет возможности сопротивляться. Демон внутри, в каждой капле крови. Сиэль боится дышать, боится думать и умоляет про себя об одном, чтобы демон скорее сжёг его дотла. А тот исходит сорванным, клокочущим шипением, захлебывается, беззвучно разевает пасть, в которой беспрестанно дрожит длинный раздвоенный язык. Глаза наливаются ещё большей краснотой — натуральным огнем, дико вертятся в глазницах, вдруг снова впиваясь в душу своей заслуженной жертвы. Основание хвоста конвульсивно бьётся, вдалбливая изнывающее мужское начало в податливое тело юноши. В горло что-то упирается. Сиэль смутно понимает, что это жало, но ему всё равно. Подступающий порыв наслаждения вот-вот разорвёт все сосуды. Мышцы стремительно твердеют. Пронзительная, как множество игл и клыков, судорога сводит тело. Безумный бессознательный рывок скручивает, изгибает. Губы не размыкаются, но по ушам ударяет собственный крик и тонет в змеином шипении. Оно оглушает, протыкает кожу, ложится тьмой на глаза, захлёстывает нутро и душу кипучим ядом, погребает под собой все звуки, весь мир.       Лёгкое, освобожденное от всего сущего тело бережно поднимают и куда-то несут. Сиэль вздрагивает — первым делом от радости, что мышцам вернулась подвижность. Присутствие знакомого запаха заставляет дёрнуться. Ласковый, родной запах, как и руки, что укладывают на постель и укрывают. Единственные, заслуживающие доверия руки, как будто именно они спасли его. Снова спасли. Тело утопает в утешающей прохладе свежих простыней. Но веки ещё тяжелы. В голове мутит, как после долгого ночного кошмара. Первый вдох застревает в горле и отдаётся кашлем и невольной паникой. Сиэль пытается вскочить, но заботливые руки удерживают. — Тихо, не вставайте, милорд. Вам надо полежать, иначе долго ещё не оправитесь. Этот голос. Тихий, мягкий, без особых эмоций, он унимает любые страхи, сглаживает следы горячечного бреда. — Не оправитесь — останетесь сегодня без лимонного пирога, — помолчав, договаривает ехидно. — Себастьян! — в беспамятстве вскрикивает Сиэль, распахнув глаза. — Себастьян! Себастьян! С неимоверной жадностью рвётся на этот голос, которого так не хватало. Летняя веранда дрожит в белой дымке и постепенно проявляется в знакомых очертаниях. Неужели всё получилось? Он сбежал? Вернулся домой?.. Тёмный силуэт движется к Сиэлю. Тот машинально отодвигается к стенке, пока не доверяя ни глазам, ни разуму. — Вы в порядке, милорд? Вы так бледны… Отдохните. Я принесу вам лимонного пирога. Себастьян присаживается на кровать, отирает платком сильно взмокший лоб юноши. Руки Сиэля, не пытаясь побороть дрожь, вцепляются в лацканы пиджака. Ничего не говорит, просто держит. Он больше не уйдёт. Не уйдёт. Нельзя позволить ему уйти. Мужчина не сопротивляется, даже позволяет уткнуться лицом в своё плечо. — Себастьян, ты… Ты приготовил лимонный пирог? — подняв глаза, спрашивает Сиэль первое, что приходит на ум. Просто хочет снова услышать его голос. Хочет поверить, что он рядом. Он с ним. Себастьян. — Да, — отвечает тот предельно спокойно. — Ведь я и демон, и дворецкий. Слова вторгаются ужасом в душу. — Нет! Не смей! — выкрикивает Сиэль, крепче хватая его за руки. — Не смей… Не смей, Себастьян. Повисшую тишину надрывает внезапно включившийся патефон. Моцарт. Безобразно громкая ария Царицы ночи. Частый пульс начинает колотить в виски. Отупело уставившись в сторону, Сиэль подносит слабые ладони к ушам. — Выключи немедленно, Себастьян! — приказывает он. — Как прикажете. — Удивлённо усмехнувшись, Себастьян идёт к патефону и захлопывает крышку. — Что-то с вами сегодня не так. Приснился дурной сон? — Сон. Просто сон… — бормочет Сиэль, отчаянно желая в это верить. — Во снах зло над вами бессильно. Вы же прекрасно знаете. Нагонит страху, но никакого вреда не причинит. В конце концов, я с вами. Всегда, — всё так же бесстрастно успокаивает Себастьян. Сиэль замечает раскрытую книгу на столе. Себастьян берет ее и надевает очки. — Итак, на чем я остановился? Вы уснули, так и недослушав главу до конца. Маленький принц искал змейку, которая поможет ему вернуться домой, так? — Поискав глазами место, на котором будто бы остановился, он выразительно читает: — «И снова меня оледенило предчувствие непоправимой беды. Неужели, неужели я никогда больше не услышу, как он смеется? Этот смех для меня — точно родник в пустыне. — Малыш, я хочу еще послушать, как ты смеешься… Но он сказал: — Сегодня ночью исполнится год. Моя звезда станет как раз над тем местом, где я упал год назад… — Послушай, малыш, ведь всё это — и змея, и свиданье со звездой — просто дурной сон, правда?» Его голос пульсирует в ушах всё сильнее нарастающей паникой. — Хватит. Перестань, Себастьян, не читай больше, я не хочу!.. — перебивает Сиэль слабеющим голосом. Потом привстает, впивается в него взглядом и замирает, боясь вот-вот разрушить это хрупкое спокойствие, которое есть сейчас. — Ты сказал, что ты всегда со мной. Скажи, если мне опять приснится плохой сон, как мне тебя найти? Где ты будешь там? Ты сам меня найдёшь? — Конечно, найду, милорд. Мужчина кладёт книгу и медленно расставляет руки. — Ведь я… Он тает, превращаясь в плотную живую тьму, которая наполняет воздух, наползает, стремясь поглотить всё на пути. И в ней долгим оглушительным шипением слышится: — Повсюду…