Царь-батюшка

      Наш Царь обожает танцевать во время ужина, когда в зале хоть пруд пруди князей, бояр и порой блещущих слуг, кие подают яства на серебряных подносах. Он любит выплясывать, начиная с хоровода и завершая обыкновенной пляской, которая лишь да под ритм музыки попадала. Скакал Царь, не глядя ни на кого, вертелся, как заводной дурень, мол волчок ― округ да окно, да так сильно, что перед глазами все плыло, а подол белого мундира задирался аж по перси. Приходиться по душе Царю услаждаться неслышными «ох» да «ах» со стороны пленительных вельможных женщин в золотых кожухах и остальных боярышень прекрасных. Заводился так, что запрыгивал на стол да продолжал на нем плясать, загрязняя в еде свои прекрасные красные сапоги на каблучке. Не тревожился он и о своей короне на макушке голове, кая была усеяна златом и драгоценными камнями из самых темных уголков Российской империи. Всем без исключения нравилось вонзиться взглядом в Царя нашего, как тот упырь клыками в бледную шейку девицы прекрасной, плененной красотой в туманном переулке, как часто повествуют старцы, дабы остеречь непослушных детишек. Они рукоплещут, свистят, скручивая губы в трубочку, и хохочут, надрывая голос свой и так сиплый от частых пиров Царя нашего. Каждый вечер он устраивал пир и танцевал до упада, доколе слуги не подхватят подмышки изнеможенного, уже без своей дивной короны и царского одеяния, вспотевшего и с лихорадящими коленками.       Этот дивный вечер не был исключением.       Музыки играли на музыкальных инструментах моторную песнь, выбивая ритм ногой в старых черных сапогах; комната полна гула и суматохи, смеха и речи. Наш Царь, на удивление всех и вся, был не в расположении духа, сидел угрюмый на своем троне и глядел на всех недобрым взглядом золотых глаз. «Вылитый Иван Грозный!» ― могли все выкрикнуть, однако держали язык за зубами, ибо боялись гнева нашего Царя-батюшки. Его изящная рука в кольцах да браслетах держала тяжелую от дум голову, а вторая ― золотую чашу с вином французским, привезенным две недели назад из Парижа. Казалось вот-вот Царь встанет, стукнет кулаком по деревянному столу и прокричит: «Молчать!», что аж стены дворца содрогнутся от ужасти. Но так не было. Его потрескавшиеся губы — как сухая земля на обезвоженных территориях Османской империи ― растянулись в улыбке, а пальцы кокетливо начали крутить бокал за ножку. Ныне он был подобен на загадочного героя из какой-то картины в стиле романтизм: такой же задумчивый взгляд с искрой, изящные руки в золоте, умиротворенное лицо и кровавое вино в бокале.        Был этот вечер особенный: Германская империя явился с бухты-барахты. Его, вот честно, никто не ожидал увидеть, да и еще в разгар холодной русской зимы, кая замела снегом все пути. Явился он, как змея выползла из Ада в мир Божий! Вот он сидит за противоположным столом. Взор его цвета самого острого кинжала хищно надзирает за девами, а пальцы вертят и вертят гравированный серебряный медальон. И Царь наш встает, ставит на стол бокал с громким стуком и скалится, хищно сощурив глаза, как азиат, кой вознамеривался перехитрить кого-то на пару серебряных. Он поднимает руку вверх, приневоливает всех умолкнуть и устремить взгляд только на него. Начать танцевать ― всегда было небольшой проблемой, но не в этот раз, когда спиртное со всей дури стукнуло кулаком по голове. И Царь приступает плясать. Танцевать так, как заводная кукла ― быстро, крутя руками туда-сюда, заставляя пыль подниматься с бетонного пола. Множество теней пляшут совместно с ним, но лишь одна тень бесовская сидит и впивается взглядом в это безобразие золотое, блаженствуя охмелением и возбужденностью. Тень Царя нашего на стене пляшет, как дьяволы в котле ведьмы, дергая своими хвостами и издавая оглушительный визг, кой отбивался от стен и заносился оглушительным эхом. И Германская империя сходит с ума от красоты Царя: от этих блестящих золотых волос, аккуратного милого носика и небольшой родинки возле правого глаза, кая попадается в чужой взгляд лишь тогда, когда хорошо приглядеться; а бледная кожа порождает немалое желание притронуться к ней, длинные конечности пленяют. Германия откидывается на спинку стула и ухмыляется во все тридцать два зуба, и кажется, что его улыбка растягивается к самым ушам, мышцы на щеках разрываются подобно ткани, показывая белоснежные клыки и кости челюсти.       Перед глазами Царя нашего все мелькает и размывается до безобразия: снится нечисть да прочие твари Ада. Вот голова Петра начала сужаться в трубочку, волосы превратились в грубые перья, а уши пожелтели, стали тверды, доколе не вытянулись в ключ, а затем все это сформировалось в тошнотворную гусиную голову. Руки боярыни Марии позеленели, между пальцев появились перепонки, стали длинные, а кости будто сгинули, но это все равно не воспрепятствовало ей поднести свою руку к пухлым губам, дабы сдержать оханье. Теперь этот ужин больше сходствовал на собрание нечисти: появлялись дьяволы, русалки, ведьмы; непостижимые животные, такие как: лошадь с головой курицы, собака с мясистой головой жабы и многие другие. Нежданно-негаданно Царю нашему показалось, что его рука зацепилась об громадную голову петуха с красными маленькими глазками ― и он поторопился прижать руку к груди, все так же продолжая кружиться в одержимом дьяволом танце, хоть и волосы на потылице поднялись от незначительного испуга.       Каменные стены дворца сужались, на стенах начал появляться адский огонь, а на люстрах расселись черти с черными хвостами, кие достигали до макушек всяких прочих тварей. Всяк вознамеривался узреть Царя, каждый притягивал грешные лапы, но он ускользал, изворачивался подобно рыбе. Казалось, что дворец медлительно со скрипом превращается в железный котел с лапой, кая бурлит да бурлит, наполняя комнату жарким воздухом, из-за кого пот струился ручьями.       — Скачи ко мнѣ, Царь мой, скачи къ моимъ рукамъ, — ведомый голос раздается как веление от самого Сатаны, кому наш Царь не может ослушаться будто заколдованный. И он пляшет в припрыжку к самому главному дьяволу на пире этом, усмешка кого все еще до ушей, но облик его все же поменялся: между смолисто-черными волосами можно было узреть небольшие рожки, черный хвост вилял то влево, то вправо, а ногти почернели, приобрели треугольную форму и вытянулись. — Иди ко мнѣ, мой милый Царь.       И вот черные когти вонзаются в золотистые эполеты на плечах белого мундира Царя нашего, притягивают его со всей дури к столу, грубо размещая его на нем. Германская империя настороженно облизывает обсохшие губы острым языком, а вслед за тем нагибается над царским телом, не алча ни отпускать, ни давать шанс шелохнуться; обвил его, как змея свою жертву, стискивая в своих «любовных» объятиях. Он опирается на одну руку по правую сторону от Царя, а второй скидывает со стола на пол свой черный пикельхельм. Наш Царь мычит от тягостной боли в плечах, но все равно ухмыляется, протягивает руки к демону-искусителю и прикасается своими изящными пальцами к бледному лицу, поглаживая щеки и игриво сдавливая тому нос между пальцами. Серебристый бокал на столе падает, когда Император подается телом вперед ― и золотистые кудри Царя окрашиваются в красный, и Германия ликует в душе, рыча от удовольствия узревшей эстетики.       — Танцуй со мной, мой дорогой гость съ Германіи, — Царь наш притягивает гостя за несколько горбатый нос к себе непозволительно близко, блещет глазами и игриво скручивает губы в трубочку, а затем прикасается к чужой щеке под тихий смешок, закрывши золотые глаза. Несколько значков на черном мундире Германской империи забренчали от движения, а железный крест на его шее уперся об ключицу Царя.       — Вы непозволительно паяны, мой Царь. Что же Вы творите? — Император прикрывает алые глаза, прижимается еще ближе к Российской империи и хватается руками за чужую талию, словно боясь, что он вдруг исчезнет, оставив только тепло в руках и мелкие воспоминания. Германская империя утыкается носом в изгиб шеи, горестно вдыхает запах вина и соленого пота, ублажаясь, что Царь лишь в его руках. Внезапно Император ощущает, как его тело обвивают белые змеи, кие останавливаются за спиной и стискивают его, затрудняя дыхание ― и сердце уходит в пятки, выстукивая глухой ритм, который достигал висок. Российская империя запрокидывает голову назад в блаженстве, смысля, что прижал демоном-искусителем к старому столу, а затем кладет руки ему на плечи, сдавливая совершенно невидимые черные эполеты на фоне той же черной униформы. Ворон. Рука скользит вверх по шее, пока не утопает пальцами в перьях своего черного ворона из дальнего запада. Губы размыкаются, зубы прикусывает кончик языка, а горло дрожит в мычании, когда Император кусает возле кадыка, тотчас слизывая языком капельки крови. Веки кажутся тяжелыми, но Царь наш отыскивает в себе силы и открывает глаза. Пустой зал. Они здесь одни. Без музык, без великолепных боярынь, без слуг. Они вместе: извращенные, дикие, пленительные и немного хмельные.

— Блаженствую въ опьянѣніи вмѣстѣ съ тобой… — прошептал наш Царь в ответ на вопрос, прижимаясь к одному-единственному горячо обожаемому демону-искусителю.