Колыбельная звездам

клятва жжется печатью в пустой ладони: заклейменным бывает похуже, ему — спокойно, здесь его оберег от кровавых кошмаров-ссадин. как лоза виноградная, гибок, клинок прохладен, губы сжаты и сло’ва лишнего не проро’нят, хоть мерзавцев достаточно на королевском троне побывало, и вскоре всех вешали и травили. клятва жжется печатью тонких кровавых линий. никого из тиранов не жаль, а народ справедливо судит, но толпа превращается в свору клыкастых чудищ — не щадит никого. лишь не трогает заклейменных. он же знает: там был помимо двоих — ребенок. и царевне везёт — она прячется под кроватью, зажимает ладошкой рот и тихонько плачет, а толпа проносится мимо, звеня клинками, выбирает, кто первым в правителя бросит камень. и он думает, что бывает намного хуже: иногда дети не спасаются от их ружий. когда пепел уляжется, грубость перчаток снимет, прислонится к двери и тихо прошепчет имя, и она, перемазавшись в пепле, порезав ладонь осколком, выйдет, всхлипнет, уставится и замолкнет, и глаза, что сверкали от слёз, в один миг поблекнут. клятва в руку вгрызается, как сатанелый беркут, и немеет запястье, когда кровь прожигает кожу. с тех времен прошло несколько лет. его ничего не гложет.