Снова зимние драбблы

Каштанка не знала, что её так зовут в честь собачки из рассказа Чехова. «Молодая рыжая собака — помесь такса с дворняжкой — очень похожая мордой на лисицу» — она такая и была. Хозяева у неё — весьма начитанные интеллигентные люди, при хороших работах, и сын их Елисей — отличник в своей языковой специализированной школе. Вот только Каштанку они со своей дачи в город не забрали. У них в городе была квартира с евроремонтом, с дорогой мебелью и бытовой техникой, а Каштанка могла погрызть провода, ножки стульев, подрать обивку. И с ней надо было гулять, вставать в семь утра или того раньше. Нет-нет, спасибо. Каштанка осталась при запертой даче — сторожить, как объяснили Елисею родители, натужно улыбаясь. Они же всегда так делали, уезжая в город в начале каждой рабочей недели. Ничего, перезимует. Елисей тихонько захныкал, но смирился. Он уже весь был в мыслях о школе, всё-таки пятый класс, и о друзьях, которые ждали его в городе. И ему обещали купить новый набор «Лего». — А что она будет тут есть? — нерешительно спросил он, прижимая к себе свой яркий, туго набитый рюкзачок. — Да что, она не найдёт, что поесть, что ли, — отмахнулась мать. — Тут, слава богу, половина садоводства остаётся. И мы ей побольше корма насыплем. Елисей успокоился, и машина уехала Ворота автоматически закрылись. Каштанка долго ждала. Она не умела отсчитывать время, просто вокруг становилось то светло, то опять темно. Хозяева не возвращались, корм в щедро наполненной ими перед отъездом миске закончился. И наконец Каштанка протиснулась под воротами и выбрела на улицу — искать еду. Она пребывала в тягостном болезненном недоумении. Хозяева всегда были. Она попала к ним месячным щенком — рыжим колобочком. Они дали ей имя, кормили и заботились. Они были боги. Они всецело распоряжались её маленькой жизнью. И вот боги куда-то исчезли. Пропали навсегда. Надо было выживать самой, на них не надеясь. Сторож дачного садоводства Савельич был не богом, а сильно закладывавшим за воротник неопрятным стариком. Но именно к нему в его домик зимой набивались брошенные хозяевами собаки, кошки и даже один улетевший попугай какаду. Попугай орал и клевался, а Савельич учил его матерным словам. Особенно попугаю нравилось слово «пиздец». Он произносил его с неким иностранным акцентом: «пиздетс». В этой сплочённой компании оказалась и Каштанка. Савельич имени её не знал, назвал как захотел — Жулькой. Каштанка, пребывавшая в своём тоскливом отчаянии, новую кличку восприняла равнодушно, но к миске подходила. Савельич так и не стал для неё богом. Он был слишком странным, от него частенько воняло чем-то резким и противным, он подолгу спал, пугая Каштанку руладами храпа. Однажды он забыл выключить кастрюлю с пельменями, стоявшую на электроплитке, так и заснул. Каштанка сперва прятала нос в передние лапы от запаха гари, но, когда кастрюля начала обугливаться, не выдержала — принялась лаять и дёргать спящего Савельича за штаны и рубаху. Он наконец пробудился, пнул Каштанку ногой и, матюкаясь, выключил плитку, забросив кастрюлю в раковину. Протрезвев, он подозвал Каштанку и долго гладил её по голове, многословно и матерно извиняясь. Каштанка терпела. Ну какой из него бог? За ним смотреть и смотреть. Так она стала богом для Савельича, ещё пару раз подняв его к невыключенному свистящему чайнику и один раз — к затлевшему мусору в помойном ведре, куда попал брошенный сторожем окурок. Однажды у Савельича случился сердечный приступ, он странно захрипел и кулём упал на койку. Обеспокоенная Каштанка сразу поняла, что он не спит, сперва пыталась тянуть его за рукав и штанину, как делала раньше, но сторож не отзывался. Остальные животные — скотинки, как звал их Савельич, — молча жались по углам. Тогда Каштанка выскочила на улицу и принялась искать других людей. Её суматошные метания привлекли внимание бабы Любы, одинокой старушки, жившей через улицу. Кряхтя, она приковыляла в сторожку и вызвала Савельичу «скорую». Тот вернулся из больницы через три недели, долго благодарил бабу Любу, целовал то её, то Каштанку. Наконец сунул соседке пятьсот рублей за прокорм скотины. Та сперва отмахивалась, но всё-таки взяла. С этих пор Савельич стал меньше вонять противным и меньше спать. Так прошла зима. Потеплело, вдоль обочин потекли мутные ручьи, обнажилось затаившееся под сугробами дерьмо, бодро заорали и задрались между собой воробьи, оживились даже дачные крысы, то и дело выскакивая из погребов. И вернулись бывшие хозяева Каштанки — посмотреть, как обстоят дела у них на даче. Бывшие боги. Они заглянули в сторожку к Савельичу — поблагодарить за присмотр и всучить на водку. Здесь они увидели Каштанку и расплылись в улыбках. — Каштанка! — закричал Елисей, выворачиваясь из-за их спин. — Я же тебе говорила… — начала мать. — Ничего с нею… И тут все услышали тихий, но угрожающий рык. Рычала Каштанка, вздыбив шерсть на загривке, сморщив нос и оскалив блестящие клыки. Бывшие боги попятились, тихо извинились и исчезли, подталкивая перед собой озадаченного Елисея. — Пиздетс, — весело резюмировал попугай. — Вот же мать твою, — крякнул Савельич. — Жуля, ну ты чего? Но Каштанка так и не смогла объяснить ему, что стала атеисткой.