Снова зимние драбблы

— Здесь ли ты, Глашка? — хрипло вопрошает от постели своей мучающаяся бессонницей старая барыня, сердясь на заснувшую, верно, камеристку. — Глашка! Тикают часы на каминной полке, отсчитывая последние минуты её скупой и скучной жизни. День её, нерадостный и ненастный, давно прошёл, а наступивший вечер стал чернее ночи. Седые волосы её под полотняным ночным колпаком пропитаны потом и будто леденеют. А по комнате, уставленной дубовой, работы немецких мастеров, мебелью, проносится сквозняк. И в сквозняке этом чудится барыне тонкая мерзкая вонь болотной гнили, отчего и вовсе перехватывает у неё дыхание. — Чур меня, чур, — стонет она, приподымаясь в подушках и утирая влажный лоб. — Глашка! Ты где? Но камеристка молчит. А на навощенном паркете барыниной спальни вдруг начинают один за другим проступать огромные следы. Следы собачьих лап, медленно заполняющиеся чем-то тёмным, то ли болотной мутной жижей, то ли кровью. — Глашка! Не откликается камеристка и не откликнется уже никогда. Она лежит сразу за углом чернеющего в полумраке буфета, горло её перервано клыками, густая тёмная кровь с бульканьем вытекает на паркет. Тощие ноги в перекрученных хлопчатых чулках несколько раз бьют пятками в пол в смертной муке агонии. А кровавые следы приближаются к постели, на которой затаилась, не дыша, барыня. — Чур меня! — шепчут бледные сухие губы. И видит она, что рядом с кровавыми следами громадных лап возникают другие — тоже собачьи, но маленькие, влажные, словно лапы эти только что намокли. Небольшая собачка испанской породы, белая с чёрными пятнами, с пушистыми ушами, вспрыгивает на угол пышной постели и поворачивает морду к онемевшей от ужаса барыне. Её глаза будто переполнены слезами, под лапами хлюпает вода, сырая шерсть топорщится и пахнет водорослями. За нею волочится кирпич, привязанный к толстой верёвке. Другой конец верёвки обмотан вокруг тонкой шеи собачки. Громадный, как гора, пёс вырастает за её спиной, величавый, пропахший болотом, порохом, смертью. Его бок разворочен, видны перебитые белёсые рёбра. Вокруг ярко-красных глаз – светящиеся круги. В полураскрытой, тоже светящейся пасти блестят острые, как кинжалы, клыки, розоватая слюна капает на постель, пачкает льняные тонкие простыни. В горле исполинского призрака что-то клокочет. Барыня откидывается на подушки, пытаясь осенить себя крестным знамением, но не успевает. Мощные челюсти смыкаются на её хрупком запястье, и последнее, что она видит — белые обломки костей, торчащие на месте собственной вскинутой кисти. Её истошного вопля никто не слышит. Поутру дворовые, крестясь и приседая от ужаса, обнаруживают труп камеристки Глаши у буфета и кровавое месиво из тряпья и костей в барыниной постели. Полиция начинает расследование, не приводящее, впрочем, ни к чему. И серый особняк с белыми колоннами и покосившимся балконом выставляется на продажу, едва в наследство вступают живущие в Петербурге сыновья покойной барыни.