Снова зимние драбблы

Аглая точно знала, что этот бродяга ей не заплатит. Он наверняка был сумасшедшим, как про него и говорили: вечно ходил в рубище, надрывным голосом заводил на площадях какие-то дикие речи, его смуглое лицо, выдубленное солнцем, покрылось ранними морщинами, волосы спутались, а босые ноги не знали сандалий. Ещё он разгуливал по Афинам средь бела дня с зажжённым фонарём и кричал, что ищет человека, пил из пригоршни, прилюдно разбив свою единственную глиняную миску, и заявил великому Александру, что тот загораживает ему солнце. В общем, Аглае нечего было и думать выручить у него за свою любовь ни единой монетки. Но он был ей страсть как любопытен, хотя её хозяин, Ламбис, владевший Аглаей и ещё пятью порнаями, надавал бы ей тумаков за такое. Дождавшись, когда стемнеет, Аглая подкралась к огромному пифосу, где обитал этот чудак, и бродячие собаки, вечно его сопровождавшие, заворчали на неё. Но собак она не боялась, как и людей. Она не знала своего отца, порнаей стала, едва обронив первую кровь, и не боялась на этом свете ничего и никого, даже Ламбиса. Подумаешь, пара синяков. Аглая поскребла облупленный бок пифоса и с интересом просунула голову внутрь. Куча тряпья, лежавшая там, зашевелилась, и чудак сел, протирая заспанные глаза. Аглая видела в темноте как кошка, да она и была похожа на кошку, как ей неоднократно говорили случайные любовники: маленькая, гибкая, изящная, с большими глазами и любопытным носиком. — Что тебе надо, женщина? — густым, хриплым со сна голосом осведомился чудак и, не стесняясь, зевнул. Чего ему было стесняться? Он ел на базарах и, по слухам, даже оправлялся прилюдно в придорожные канавы. Аглая усмехнулась, поправила волосы и решительно влезла внутрь пифоса. — Подвинься. Я тебя хочу, — заявила она без обиняков, толкая чудака в тощий жёсткий бок. Она почему-то точно знала, что он не ударит и не прогонит её. Тот разинул рот и густо захохотал. — Мне нечем заплатить тебе, знаешь ли, — сообщил он. — Знаю. Заплати собой, — распорядилась Аглая, толкая его на тряпьё. — Мне интересно, каков ты, а лучше всего человек раскрывается, когда совокупляется. — О, ты тоже философ, — выдохнул он сквозь смех и не переставал смеяться, пока её маленькая рука уверенно ощупывала его. Фаллос его уже восстал и был твёрд, как камень. Аглая удовлетворённо улыбнулась, опрокидывая чудака навзничь, вцепляясь руками в плечи и насаживаясь на него. Она любила любить. Она гортанно вскрикнула, запрокинув голову, когда он вошёл в неё до конца и зарычал, ворочаясь внутри неё. Они кричали, стонали, шептали бесстыдные слова и едва не разгромили пифос. Собаки заглядывали внутрь, насторожив уши. Утомлённая, Аглая немного поспала на его худом плече, но, когда открыла глаза, он не спал, а с улыбкой смотрел на неё. – И каков же я? — осведомился он. — Скажи мне, маленький философ. Он снова смеялся. — Ты — настоящий, — решительно заявила Аглая.