Соната для двух клавиров

Пролог В доме у графа Эстерхази — но не того известного в Вене Эстерхази, тот к моменту означенных событий уже умер, пресыщенный днями, а это был, должно быть, его дальний родственник или однофамилец, так вот, в доме Эстерхази упомянули имя Моцарта. Приближалась годовщина, и как обычно, обсуждали, что исполнять. Как-то сам собой возник «Реквием»… Предлагали, впрочем, и другие сочинения — идея с Сороковой симфонией собрала наибольшее число сторонников, но противники возражали, что эта музыка как будто недостаточно торжественна… Окончательное решение, впрочем, всегда оставалось за Сальери, не только потому, что он был председателем венского музыкального сообщества и ему доверяли, но и потому, что никто и никогда не слышал от него ни одного худого слова и в адрес последнего музыканта. Даже последнего, а Моцарт… Моцарт всегда стоял особняком и выше, чем вся раззолоченная Вена… Сейчас ни у кого уже не осталось сомнений в том, что рядом с ними какое-то время назад жил гений, а раньше можно было услышать и совсем иное. …В свете про него всякое говорили. В основном, конечно: «Посмотрите на его костюмы, что за балаган. Он весь обвешан побрякушками! Он, наверное, и спать ложится в парике!» И правда, такие камзолы — красные, розовые, малиновые, расшитые золотой или серебряной нитью, и столь вычурного даже для столицы покроя — носил один только Моцарт. Он отличался, всегда. Вундеркинд, когда-то покоривший Вену и возвратившийся в нее пятнадцать лет спустя в надежде на прежний успех… Этот облик — яркая одежда, украшенная аляповатыми манжетами, эти невозможные воротники, жабо, броши… Он не притворялся. Он и ходил, будто танцевал. Не мог спокойно стоять на месте — его ноги сразу начинали вырисовывать какой-то сложный узор. Побрякушки он обожал. С некоторыми не расставался никогда. Одну из них, подарок Моцарта, «амулет, который дали феи», — Сальери тоже носил возле сердца, наравне с нательным крестом. В память о Моцарте у него остался только этот талисман да пара черновиков с нотами. Вот и все вещественные доказательства, что Моцарт когда-то жил здесь, ходил по этим улицам, смеялся, плакал… Но всегда, во всех сочинениях, созданных им после того памятного 1781 года и до последних дней жизни, — был зашифрован Сальери, то легким росчерком, в несколько аккордов, а то в полный рост, в одной и той же, бесконечно варьирующейся, мелодии… Да, Сальери находил себя в музыке Моцарта, которая становилась всё популярнее с каждым годом, и это узнавание мучило его, не позволяя памяти погрузиться в милосердное забытье. Было и ещё кое-что, между ними двоими. В отличие от тех старых пауков, что называли Моцарта сладким, Сальери знал действительную цену этой сладости. Вольфганг, чьё имя всё ещё откликалось болью, даже спустя годы. Вольфганг, так навсегда и оставшийся тридцатипятилетним, - мраморный ангел навечно осенил своим крылом кладбище, где у него даже не было своей могилы. Вольфганг продолжал жить в своей музыке… А значит, жила и любовь, всё ещё терзавшая сердце Сальери. Глава 1. Все итальянцы сразу переходят на «ты» Тем мартовским вечером Сальери почувствовал недомогание, — должно быть, слишком рано сменил шарф на легкий шейный платок. Все-таки весна в этом году не спешила. Он с детства обладал хорошим здоровьем, поэтому болезнь сбила его с толку и он даже не понял сразу, что с ним не так. Вдруг стало горячо в груди, застучала в висках кровь. К ночи у него начался жар, и несколько дней он провел в постели: метался на простынях и бредил чёрной пропастью, которая почему-то не разверзалась у ног, как уверяют католические священники, а падала сверху и давила на грудь, так, что перехватывало дыхание. «Не показывай эмоций. Держи лицо, иначе они тебя растопчут. Никто — ничего — не должен — видеть», — звучало в голове. Голос был как громыхание экипажа по мостовой, когда у колеса разболталась ось. Он захрипел и проснулся от собственного стона. На столе догорала свеча, на лбу он ощутил ткань, уже впитавшую часть его жара и оттого нагревшуюся. В кресле возле постели дремала Терезия. Чепчик её съехал на бок, из-под него выбились пряди. Он ласково коснулся ее руки. Она проснулась сразу, как просыпалась от детского плача. С тревогой посмотрела ему в лицо. — Поспи, мне уже лучше, — сказал он хрипло. Она лишь покачала головой и принялась менять ему повязку: — Ты все ещё горишь. Я буду возле тебя, не тревожься. «Это просто солнце внутри… солнце, которое я запер, ищет выхода», — хотел объяснить он и вновь провалился в темноту. * Как он узнал позднее, именно в эти дни произошло представление Моцарта ко двору. Об этом сообщил сам император Иосиф, он посылал справиться о здоровье своего капельмейстера и звал к себе. В своей записке он назвал Моцарта «музыкантом-виртуозом», и Сальери не без труда припомнил что-то о ребенке, который много лет назад покорил Европу своими импровизациями на скрипке и клавире. Но его сиятельство Иосиф ограничился лишь именем. Он вообще посылал записки крайне редко. И редко жил в Вене в последнее время. И потому, не без труда поднявшись с постели, закутанный в самый тёплый свой шарф и наглухо застёгнутый на все пуговицы, Сальери появился в Шёнбруннском дворце, летней резиденции императора, тем же вечером — и сразу попал в руки гофмейстера фон Штрака. — А, господин Сальери. Как всегда, весь из чёрного и белого. Право, вам даже к лицу эта бледность, — встретил его фон Штрак едва уловимой насмешкой. — Я недомогал пару дней, — неохотно сказал Сальери. — Какие новости? Император настоятельно просил меня приехать, хотя и осведомлён о моей болезни. Что случилось? — Император заметно скучал без вас. А в остальном при дворе обсуждают сейчас только одну тему. — О чем же говорят при дворе? — равнодушно спросил Сальери. — О Моцарте, разумеется! — М-м, и что же о нем говорят? — Что Моцарт выскочка! Буян! Смутьян! Мальчишка! — Чьи ж чаяния исполнились вполне? Кого из нас благословенная Вена не встречала чёрным злословием? Что-нибудь ещё? — Что он затмит вас. — Простите? Что вы сказали? — Право, ничего. Я молчал, как рыба. — Тогда мне, вероятно, послышалось. Фон Штрак исчез — на его месте была Катарина. Полосатое платье со слишком открытым вырезом и высокую прическу украшали бутоньерки роз, которые лично для нее круглый год выращивали в оранжерее. — Я слышала о вашем недомогании, маэстро, — сказала дива, разглядывая его откровенно цепким взглядом тёмных глаз. — Что же, простыли? Вена в эту пору опасна для музыканта. Она немного подалась вперед своим пышным бюстом — они были давно знакомы, и все это время она знала, что ее формы не привлекают его — но он был её первым учителем, и она не упускала случая испробовать на нём свои чары. Ответ ее никогда не интересовал, поэтому Сальери молча поклонился, и она ушла. * Император Иосиф принял его у себя в кабинете, где цветочные орнаменты и купидончики постепенно вытесняли из интерьеров и барочную торжественность, и строгие формы классицизма. — Как поживает супруга и дети? — спросил император. Он, как и Катарина, никогда не слушал ответа, поэтому Сальери вновь ограничился поклоном и с благодарностью опустился в предложенное кресло — его до сих пор немного знобило, а тело было сковано вялостью. — Нам необходимы марши, — начал император. — Но я пригласил вас не за этим. Осенью мы ожидаем высоких гостей. И намерены открыть сезон новыми постановками. Как наш придворный капельмейстер, вы должны всерьез поразмыслить над этим: театру нужна немецкая опера, друг мой. Сальери будто холодной водой окатили, но маска на его лице сидела прочно, ни одна мышца не дрогнула, и император продолжал: — Мы твердо намерены взять курс на всё немецкое. Где, как не в Вене, музыкальной столице империи, начинать эти перемены. Мир должен услышать зингшпиль и преклониться перед немецкой культурой! «Снова в ту же реку», — подумал Сальери устало. Пять лет назад точно такой же разговор уже происходил между ними. Иосиф сказал тогда, что зингшпиль должен прямо сейчас потеснить с подмостков классическую оперу, и заверил, что Сальери, как великий ученик великого Глюка, напишет немецкую музыку не хуже итальянской. — Мы с господином Глюком уже всё обсудили. Он назвал вас своим преемником, — сказал ему Иосиф. Правда, дело тогда расстроилось. Сальери уехал во Францию, чтобы там спокойно заниматься оперным искусством. У императора инициатива с зингшпилем провалилась — публика требовала вернуть итальянскую оперу. Иосиф написал Сальери, что возвращает его в Вену, в должность капельмейстера итальянской труппы и в свое сердце. Казалось, тема была исчерпана. И вот, пять лет спустя, снова всплыло это неблагозвучное слово. Зингшпиль. Почему же именно теперь? Гадая, кто же будут те таинственные гости, Сальери был отпущен восвояси. Уходя, он бросил быстрый взгляд на портрет Иосифа, висевший в полумраке за спиной своего оригинала. Там эрцгерцог с устремленным вдаль взором красовался на фоне высокого неба, лишь отчасти отграниченного полукружьем римских колонн, и выражал всем своим видом радение о вверенных ему немецких землях. Столь похожий внешне на свою мать и столь непохожий на нее внутренне, он шаг за шагом порывал с привычными устоями времени. И Сальери, чтобы сохранить свое положение в его сердце, следовало, по-видимому, стать одним из тех молотков, которым светлейший намеревался нанести удар по основаниям династии Габсбургов. * За несколько по-настоящему весенних дней вместе с остатками болезни Сальери покинула и раздражительность. Идея немецкой оперы не казалась ему теперь уже такой глупой, и он хотел отплатить императору за многолетнюю доброту беспрекословным послушанием. Сидя в своем кабинете у камина, он перелистал несколько сочинений, присланных ему именитыми венскими либреттистами, и остановился на незатейливом сюжете про трубочиста. Как обычно, он наметил для себя ключевые темы и сделал несколько быстрых набросков прямо на полях текста, пристроив листки на крышке клавира. Это было еще далеко от совершенства, но уже позволяло начать подбор певцов и музыкантов в оркестр. Он дал объявление, и на него тотчас посыпались предложения. Он не без самодовольства отметил повышенный интерес к своей постановке, хотя в последнее время больше занимался педагогической деятельностью, чем сочинительством. Слава о его преподавании распространилась далеко за пределы Вены, и потому письма от вероятных учеников тоже приходили почти ежедневно. Среди молодых музыкантов считалось очень престижным учиться у Сальери. Правда, большинство из них исчезало, узнав цену, — он не занимался благотворительностью. Большой дом требовал больших расходов. В конце марта император устраивал прием, и Сальери, как обычно, был в числе гостей. Раскланиваясь со знакомыми, он украдкой смотрел, нет ли здесь каких-нибудь новых лиц, и едва не налетел на графа Орсини-Розенберга, занятого тем же. Директор императорского театра — человечек невысокого роста, с вечно застывшей на лице фальшивой полуулыбкой — почему-то вызывал глухое раздражение. Сальери всегда ждал от него какой-то подлости. Но Розенберг считал его единомышленником, как и всех итальянцев при дворе императора. Вот и сейчас, чуть завидев капельмейстера, граф тотчас устремился навстречу, виртуозно лавируя между кринолинами. — А, мой дорогой друг! — воскликнул этот скользкий змей венского общества, ловко перекладывая золоченую трость в левую руку и протягивая Сальери правую. На его по обычаю густо набеленном лице ничего не отражалось и нельзя было понять, знает ли он уже о возобновлении немецкого курса в оперной музыке, а если знает, то что думает на этот счет. Розенберг, вероятно, не знал — и это сознание своей избранности ненадолго согрело душу Сальери, — поскольку тотчас завел тему, ставшую при дворе самой излюбленной в последние дни: — Вы уже встретили Моцарта? Об этом мальчике из Зальцбурга Сальери успел забыть, размышляя над своим трубочистом. Как и всегда, покидая дворец, он отдавался во власть воображению и музыке, интриги переставали его занимать, а мелодии будто сами собой сплетались из городского шума. — Еще не имел удовольствия… — ответил он Розенбергу. — Правильнее было бы сказать, сомнительного удовольствия, — поправил Розенберг с гримасой. — Позвольте мне самому решать, как выражаться, — ровно ответил Сальери. — Хи-хи. Это вы его еще не видели. — Где же он? — Да вот, у окна, подцепил сразу трех дамочек и сияет, как рождественская елка. Проследив за направлением его взгляда, Сальери увидел трех начинающих певичек в обществе незнакомого юноши. Смысл слов Орсини-Розенберга сразу стал понятен: Моцарт и правда сиял, даже ярче самого императора Иосифа. Его камзол цвета молодого вина, расшитый серебряной нитью и нелепыми пайетками, точно должен был вызвать мигрень у доброй половины венского общества. — Моцарт, эй, Моцарт… Экий повеса… Он даже не слышит. Послушайте, кумушки, оставьте нас на минуту, — сказал Розенберг девушкам, взмахивая руками, как разгоняют стаю птиц или назойливых мушек. Юнец обернулся и посмотрел сначала на Розенберга, затем на Сальери. Он казался очень молодым из-за свежего цвета лица и почти прозрачной кожи. — До свидания, до свидания, мсье Моцарт! — защебетали девицы. И тут Моцарт приобнял за талию и поцеловал в губы сначала первую, затем вторую, после третью. Девушки убежали со смехом и визгом, Моцарт сделал шаг к Розенбергу и Сальери столь стремительно, будто намеревался и каждому из них влепить по поцелую. Розенберг невольно попятился, Сальери потребовалась вся его выдержка, чтобы не двинуться с места. Моцарт теперь снова переводил взгляд с одного на другого, в глазах у него плясали смешинки. — Я к вашим услугам, граф! — воскликнул он звонко, отвешивая энергичный вычурный поклон, за которым стоило подозревать насмешку, не будь его лицо столь почтительным. — Надеюсь, у вас для меня хорошие новости. Сальери и Розенберг невольно переглянулись. Маска Розенберга слегка треснула из-за его слишком подвижных бровей, маска Сальери — он знал — сидела безукоризненно. — Я хочу представить вам господина Антонио Сальери, капельмейстера нашей итальянской труппы, — пропыхтел Розенберг, не скрывая, что обескуражен. — Господин Сальери, это Вольфганг Амадей Моцарт. Или как вы там предпочитаете называться, божий любимчик? — обратился он к Моцарту. — Просто Вольфганг, пожалуйста, — мальчишка протянул Сальери руку, едва коснулся пальцев, мягко скользнул кружевной манжетой по его запястью. — Теперь я вас покину, — с облегчением заявил Розенберг. — А как же обещанные новости? — Помилуйте, я не обещал вам никаких новостей. Моцарт скорчил ему вслед гримасу и тотчас быстро взглянул на Сальери, улыбаясь смущенно, будто лишь теперь вспомнил о его присутствии. У него было очень живое открытое лицо. Это отчего-то располагало к нему. — Вы что, действительно хотели его поцеловать? — спросил Сальери вовсе не то, что собирался. Моцарт весело взглянул на него. — Только чтобы позлить. Но кто же даст мне работу, если господин директор театра лопнет от злости? Он крутнулся на месте — и прыснул, зажав рот ладонью, поскольку Розенберг был все еще неподалеку и мог услышать его. Сальери не без любопытства наблюдал за этими выходками. Он всегда находил немецкие нравы диковатыми. Впрочем, этот представитель Священной Римской империи германской нации был еще мальчишкой. — Как вы находите Вену? — сказал Сальери из вежливости. — Чуть более несносной, чем обычно, — ответил Моцарт. Это, вероятно, была подначка, но Сальери нечасто попадались такие эпатажные юнцы, и он переспросил: — Несносной? Моцарт пожал плечами: — И немного более выносимой, чем Зальцбург. Я здесь с начала весны, и до этого дня не был ею очарован… Впрочем, она подарила мне одну хорошую мелодию… И вот теперь — одно приятное знакомство… — он улыбнулся, и Сальери отвел взгляд, испытав давно забытое чувство лёгкого смущения и тревоги. — Пройдемся? — предложил он. — Здесь слишком душно… То есть… шумно. Они вдвоем вышли на террасу с панорамным видом на площадь: в круглых клумбах уже неуверенно зеленела первая трава, дрожали на ветру голые ветки розовых кустов. Моцарт сразу взобрался на парапет, рискуя сверзиться с огромной высоты прямо на каменную площадку перед дворцом. — Что вы делаете? — изумленно воскликнул Сальери. — Хочу взглянуть на Вену, — он продолжал балансировать над пропастью без малейшего напряжения. — Увидеть её целиком и без прикрас. И, может быть, полюбить ее, как вы… «Ну и характер!» — подумал Сальери. Нет, пусть играет в эти игры с Розенбергом! — Прошу вас спуститься, — с нажимом сказал он и протянул руку, отчего-то левую, будто приглашал к танцу. Он знал, что Моцарт послушается и что пора провести черту под этими провокациями. Моцарт вложил свою узкую прохладную кисть ему в ладонь и спрыгнул на террасу. — Я много слышал о вас! — сказал он, отбросив всякое ребячество и делаясь почтительным. — И даже раздобыл кое-какие ваши сочинения, пока жил в Мюнхене. Конечно, я не так воображал нашу встречу… «Воображал нашу встречу». Разве такое говорят едва знакомым людям? — А как вы ее себе представляли? — снова позволил поймать себя Сальери. — В театре, конечно! — тотчас ответил Моцарт. — Во время репетиции. В моей истории мы встречаемся почти случайно, и вы произносите что-то такое, отчего я сразу понимаю, кто вы. — Хотите переиграть? Впрочем, я сейчас мало пишу для театра. — Я… согласен ждать, — смиренно заявил Моцарт. Сальери только теперь заметил, что у мальчишки подведены глаза и брови, как у площадного артиста. И что они все еще держатся за руки. — Я тоже о вас наслышан, но вы превзошли слухи, — сказал он, отступая. Стоило разжать пальцы, как Моцарт снова принялся кружить, беспокойно, будто мотылек у открытого огня. — Так вы, стало быть, родом из Зальцбурга? — Да, а вы? — Из Вероны. — Совсем как герои Шекспира? — Совсем нет, — усмехнулся Сальери, уже вполне овладевший собой. — Я давно не подвержен страстям… Но мне льстит ваше сравнение. Моцарт удивленно поднял брови. — Вы очень необычный итальянец, — сообщил он. — Все знакомые мне итальянцы сразу переходят на «ты». — Я говорю «ты» только слугам, — ответил Сальери. — Я ваш слуга, и давно. Он смеялся. Но взгляд его был словно тёмный омут. Тот, кто искушен в жизни, знает, какую опасность таят в себе эти глубины: в миг уйдёшь на дно, — и поминай как звали. — Предпочитаю учтивость панибратству, — сделал ещё одну попытку защититься Сальери. Моцарта это нисколько не смутило. — Мне вы можете свободно говорить «ты», — заявил он. — Я моложе вас и к тому же здесь на птичьих правах. — И какой же птицей вы себя мните? — Вот вам загадка. Какой дерзкий! Но улыбался бесхитростно. — Ваш пестрый облик не обманет меня, — сказал Сальери. — В вас есть что-то, что заставляет меня предполагать — на самом деле мы с вами мало различаемся окраской. — Возможно, — кивнул Моцарт. — Но тогда мы, вероятно, поладим. — Вне всякого сомнения, — сказал Сальери, делая приглашающий жест. — Добро пожаловать в Вену, Вольфганг.