Отринутые

      Мирабель вспомнила о дяде, когда ее выгнали из дома. Ну, то есть, она о нем помнила и до этого, просто как-то не оставалось времени/желания разбираться, почему в семье о нем так нелестно отзывались и никогда не приглашали в гости. Ему даже не звонили и, казалось, старались вообще не упоминать.       Семья Мадригаль содержала довольно приличное ранчо близ колумбийского городка Вильявисенсио. Родственники совместно проживали в доме, удобно расположившемся в центре земельного надела, делили пространство, продукты и времяпрепровождение. Жили, в общем, родовой общиной, разделяя и горе, и радости. Вот только дядю Бруно старались не упоминать. Если же заходил разговор, Альма непременно произносила что-то типа: «Мы не говорим в этих стенах о Бруно. Ему совсем не было дела до семьи, а потому и нас он не должен волновать».       Создавалось ощущение, что родственник никогда не интересовался жизнью своих близких и не работал на благо общины, однако точной информации у Миры не было. Это интриговало, даже очень.       Девочка пыталась пару раз расспросить маму о ее таинственном брате, однако добилась лишь информации о том, что тот перебрался в центр города, купив там квартиру. Да как-то раз, завладев на время маминым телефоном, Мира обнаружила в нем номер Бруно, который был оставлен в призрачной надежде на восстановление близких отношений. Девочка из интереса переписала номер, но до этого момента воспользоваться им не решалась.       У нее создалось представление о дяде как о богатом родственнике, который в погоне за деньгами забыл о родственных связях и всем таком. Ну, информации особо не было, а воображение у Мирабель было чрезвычайно живым, из-за чего фраза Джульетты о купленной квартире дала почву для подобных догадок.       Богатый родственник пугал и интриговал одновременно, а позвонить таинственному (и определенно точно влиятельному) незнакомцу было… неловко? страшно?       Сейчас же… ей просто некуда было идти. Да, она могла бы обратиться за помощью к соседям, но в ее ситуации было лучшим выходом на время уйти как можно дальше от семьи. В самом же городе у девочки хороших знакомых не было, так как отношения с одноклассниками не сложились. Был лишь ее странный дядя, о котором не принято говорить. Что ж, удачу попытать стоило.       А потому сейчас, бредя по обочине дороги по направлению к Вильявисенсио и волоча сумку с собранными в спешке вещами, Мирабель набирала номер родственника, который оставался последней надеждой. После долгих гудков послышался хриплый голос: — Слушаю? — Добрый вечер! Это Мирабель, Ваша племянница. Простите, что я так внезапно навязываюсь, но можно ли у Вас некоторое время пожить? Меня выгнали из дома, поэтому мне некуда идти… — Даже так? — Мужчина был явно удивлен. — Да, можно. Запиши только адрес… — Да, хорошо, — Мирабель достает лист бумаги и, торопясь, записывает. — Я Вас не сильно потревожу? — Нет, все нормально. Хотя вряд ли тебе будет очень комфортно у меня жить, хах. Не пугайся бардаку, когда придешь. Но обо всем поговорим позже: мне надо хотя бы немного подготовиться к твоему приходу… — Спасибо Вам большое, до свидания.       Мирабель испытывает смешанные чувства: она надеялась на то, что дядя ей не откажет, однако все оказалось слишком… просто? Что ж, вероятно личный разговор с дядей будет более трудным.       Но вот дорога освещается светом фар, и девочка наконец-то ловит попутку. POV Бруно:       Сегодня было все так же, как и обычно. Отличалось только то, что я наконец-то решил умереть.       Но обо всем по порядку.       С утра я встал, вернее выполз из кровати, борясь с нестерпимым желанием лечь обратно и больше никогда не вставать. Но вставать надо… кому надо? Просто так завелось. Этот подъем каждый день — то, что еще позволяет мне осознавать, что я, наверное, все же еще жив. Открыв холодильник, со вздохом посмотрел на пустые полки, вспоминая, что еще позавчера планировал сходить в магазин… что ж, на завтрак можно сделать омлет из скисшего молока, а сходить за продуктами потом. Главное, не сейчас. Сейчас просто нет сил.       Поел, поставил тарелки в гору грязной посуды и поплелся обратно в комнату: надо было приниматься за картину, за которой через пару дней приедет заказчик. Мда, на сегодняшнее утро у меня был готов только эскиз, а это определенно не то, что я договорился продать очередному мсье.       Посидел перед мольбертом, пытаясь собраться с силами, даже взял карандаш. Несмотря на ощущение тяжести во всем теле, начал все-таки набросок: работу выполнять было необходимо, чтобы у меня были хоть какие-то деньги. Чтобы я банально не умер с голоду. Кстати, надо будет все же сходить в магазин… потом.       Но проработал я недолго и снова опустился на кровать: было невыносимо держать тело хоть сколько-то вертикально. Я так устал. Изменение положения не облегчило внутреннее ощущение пустоты и какую-то раздирающую боль. Чем-то помимо боли назвать это чувство я не могу: кажется, оно живет отдельно от меня, само по себе, постепенно пожирая мое существо, оставляя все меньше сил на то, чтобы делать хоть что-то…       В итоге я пролежал почти весь день, периодически проваливаясь в сон и иногда вставая за тем, чтобы продолжить выполнение наброска. Мда, все как обычно.       В магазин я так и не сходил, решив, что есть особо и не хочу… да и когда я в последний раз нормально питался?       Если честно, я не знаю, почему еще продолжаю жить. У меня нет чего-то, что должно радовать и придавать смысл моему бренному существованию. Семья от меня отвернулась, посчитав лентяем, решив, что я не хочу работать на благо родственников. А я просто встать иногда не мог.       У меня нет ни хороших друзей, ни хобби. Работа тоже не особо радует просто потому, что у меня в принципе ничто не вызывает положительные эмоции уже очень давно… как же я устал. И это всепоглощающее, раздирающее внутренности чувство безысходности, тщетности бытия. Не знаю, зачем я продолжаю еще дышать.       И сегодня вечером меня озарило: я понял, что больше так продолжаться не может. Я понял, что мне уже не страшно сделать с собой что-то, ведь по факту я ничего не потеряю, ведь у меня не осталось ничего, что можно было ценить. Даже желание жить растворилось где-то с течением времени.       И вот, когда я сидел за столом и смотрел на упаковку снотворного, собираясь с мыслями, раздался звонок… наверное, заказчик решил что-то уточнить? — Слушаю? — Добрый вечер! Это Мирабель, Ваша племянница. Простите, что я так внезапно навязываюсь, но можно ли у Вас некоторое время пожить? Меня выгнали из дома, поэтому мне некуда идти…       Вот это было неожиданно. Не думал, что обо мне еще помнят в семье. Более того, разве одиночка, которого фактически изгнали из круга родственников, является хорошей кандидатурой, чтобы просить у него помощь? Может, это шутка? Очередная издевка?       Однако голос племянницы звучал расстроенно и встревоженно, а потому я решил, что она оказалась такой же жертвой непонимания, как когда-то и я.       А потому я согласился. Согласился помочь, хотя не могу справиться даже с собственной жизнью. Просто я вспомнил, как мне хотелось когда-то, чтобы в семье нашелся хотя бы один человек, способный понять мое состояние и протянуть руку помощи. — Что ж, это придется отложить, — я убрал снотворное и начал собираться наконец-то в магазин, ведь кормить подростка оставшимися яйцами двухнедельной давности было… не очень красиво.       На краю сознания промелькнула мысль: а вдруг это был знак? Вдруг с приходом девочки что-то изменится, однако я отмел ее как слишком идеалистическую.