Покинутые и обретенные

Он со всех ног несется домой. Под подошвой хлюпает тающий снег, противными брызгами попадая в сапоги, пачкает обувь, светлые брюки, но Чонгуку так все равно. Он спешит сообщить радостную новость, которую узнал сегодня утром, но промолчал до самого вечера, потому что любимый мужчина рано ушел на работу, а такое по телефонному разговору не объявляют. На крупных кусках льда, свалившихся со старых крыш домов, Чонгук чуть притормаживает, чтобы не поскользнуться и не упасть: отныне он ответственен не только за себя. Рабочая сумка неприятно ударяется о бедро от шустрого бега, и Чонгук ее снимает, наматывает грубый ремешок на запястье. Ему осталось совсем немного до дома. Дыхание спирает, рубашка под зимней курткой неприятно липнет к вспотевшему телу. Чонгук влетает в подъезд, рывком сдергивает шапку, заходит в стоящий на первом этаже лифт и взъерошивает примятую черную шевелюру. На губы непроизвольно залезает счастливая улыбка, и Чонгук хлопает легонько себя по щекам, дабы не казаться дураком. Потом. Все радостные вопли и крики потом, за дверью родной квартиры, где его ждет дорогой альфа. Глубокий вдох, щелчок замка и Чонгук аккуратно проходит в глухую тишину. — Любимый, я дома! — кричит с коридора Чонгук, кладя сумку на пол и вешая шапку с огромным шарфом на вешалку. Бесшумные шаги, как всегда, и на пороге появляется угнетающая фигура альфы, не разделяющая чужого хорошего настроения. — Нам надо поговорить, — сообщают и скрываются на кухне, откуда вышли. Улыбка на губах Чонгука меркнет, яркость глаз потухает. Он тяжело сглатывает и, разувшись, проходит в куртке за мужчиной, уже предчувствуя, что ничем хорошим этот день не закончится.

***

Белые снежинки-балерины кружатся в свете уличных фонарей на фоне черной ночи, заканчивая свое прекрасное шоу на расчищенном асфальте. С каждой секундой погода ухудшается, дорогу дальше метра не видно. Сегодня небо взорвалось холодными слезами вместо того, кто в душе весь истерзался. Одна рука тянет ручку большого чемодана, во вторую, со стертой кожей на запястье, колючкой впивается все та же рабочая сумка. Чонгук идет медленно и размеренно, никуда не спешит. Так и не рассказанная новость осталась в нем, разбитая отвратительной правдой. «Мои чувства к тебе остыли.» Весь день, бьющееся в предвкушении сердце, теперь практически не слышно, укутанное плотным покрывалом из боли. «Я уже долго поддерживаю общение с другим человеком, и сегодня понял, что влюбился.» Тяжелая голова смотрит на расплывающиеся лужи, стремительно заливающиеся в тряпочный материал сапог. Колесики чемодана периодически застревают в неглубоких ямках, и Чонгуку приходится на несколько секунд останавливаться, чтобы, сделав резкий рывок, возобновить улиткин шаг. «Я хочу расстаться с тобой на мирной ноте, без измен, поэтому решил все сразу тебе рассказать. Прости, Чонгук, но наш поезд любви добрался до конечной.» Чонгук думал, что умрет на месте, придавливаемый плитой невыносимых слов любимого альфы. Он настолько был поражен, что забыл про собственную новость, которая потеряла всю свою значимость. Разбито так улыбнулся, болванчиком кивнул головой, беспощадно закусывая нижнюю губу, чтобы позорно не разреветься. Ему больше ничего не нужно было объяснять. Чонгук быстро собрал все свои вещи и молча покинул квартиру. Покинул чужую жизнь, где ему с ребенком под сердцем отныне не было места. Он очень сильно любил и уважал, как думал, своего человека, и безмерно благодарен ему за то, что не мучил изменами и постарался сделать все менее болезненно. Уважение никуда не делось, поэтому Чонгук не сообщил про беременность. Каждый из них должен начать новую жизнь, без связывающей нити с прошлым. Разбивший нежное сердце альфа, — с другим омегой, а Чонгук со своим еще не родившимся ребенком. Пугающие мысли о будущем гложут, жмут ниже к земле. Слезы на глаза по прежнему не наворачиваются, и, наверное, так и не скатятся с красивого лица, умеющего держать себя на улице. Зато душа воет. Душа юного романтика, мечтающего с детства о счастливой семье, истерически бьется о стенки уставшего за день тела. Скулит от несправедливости жизни, отказываясь принимать такой исход: где Чонгук папа-одиночка, воспитывающий сына без крепкого плеча альфы. Эта картинка так отчетливо стоит перед глазами Чонгука, что он не замечает красный свет светофора, а с правой стороны шум подъезжающей машины. Режущий уши скрип шин об асфальт, яркий свет фар, легкий толчок, и Чонгук мягко падает, придавив сумку, из-за чего ремешок прорезает замерзшую кожу, пуская кровь. Голова мешком не двигается, ресницы от холода слипаются, в глазах все размыто от тающих на лице снежинок. Громкий хлопок двери сквозь звон в ушах, Чонгук морщится и промаргивается. Частые шаги по жидкому снегу и в нос забивается резкий запах альфы. Знакомого. Тот присаживается перед лицом Чонгука, загораживая собой от холодного света фар, что-то неразборчиво говорит, аккуратно ощупывая тело омеги на наличие переломов. — Ребенок, — очухавшись, хрипит из-за долгого молчания Чонгук, накрывая ладонями пока еще плоский живот. — Что? — четкий вопрос глубоким голосом, бархатом ласкающий слух. Чонгук весь растерянный, толком не понимает, что произошло и каким образом оказался на холодной земле. Может, если бы был в более адекватном виде, то быстро бы встал и пошел дальше. Сейчас же он сломлен. Походит на маленького ребенка, которого бросили родители, не объяснив, что делать в большом мире. Поэтому бездумно хлопает глазами, пытаясь сфокусироваться на лице альфы, да живот наглаживает, утешает маленькое нечто, толком на человека пока не похожее. — Что ты сказал? Видимо, Чонгук окончательно раскис. Сил нет ни на что. Как долго он бездумно шляется по улицам в поисках мотеля на ночь? Где он сейчас вообще находится? Веки устало прикрываются, фигура подле заметно напрягается, чуть подается в сторону Чонгука, чтобы расслышать его мямлянье. Но Чонгук повторяет громче и четче: — Мой ребенок, доктор Ким, — приподнимается и заходится в приступе кашля, спровоцированного сухостью в горле. На спине ощущается еле заметная широкая рука, придерживающая, чтобы Чонгук снова не завалился. — Так ты в положении? — взволнованно спрашивает альфа. Его голос дрожит и наполнен таким страхом, какой Чонгук никогда не слышал за несколько лет знакомства с этим человеком. Этот страх живой, он вибрирует по всему телу, вынуждая чужую руку на спине дрогнуть; он отражается в антрацитовых глазах, сверкнувших блеском в свете фонарного столба. И этот же страх быстро растворяется, словно его и не было, делая взгляд профессионально сдержанным. Секунда, две, и Чонгука резко поднимают сильные руки. Раненое запястье бережно сжимают, достают из внутреннего кармана дорогого пальто белый платок и не туго завязывают. Кипенная ткань тут же окрашивается в красный. — Я не знаю, что ты тут забыл в столь поздний час, доктор Чон, но предлагаю тебе поехать со мной в больницу. Тебя нужно осмотреть, — он говорит спокойно, не напирая и не настаивая, должно быть, этим и подкупает. Чонгук сканирует Ким Тэхена взглядом снизу вверх: дорогие лаковые туфли, выглаженный темный костюм, брюки которого теперь безбожно сыры, как и подол оверсайз пальто. Какой позор. Уж кого, а коллегу по работе Чонгук никак не ожидал встретить, да еще и в такой ужасной обстановке. Должно быть, Тэхен только недавно освободился. Опять до победного сидел в больнице, по несколько раз перепроверяя анализы пациентов, обязательно простоял не меньше десяти минут около комнаты с новорожденными младенцами, разглядывая боксы, и ушел только после того, как попрощался со всем дежурящим коллективом. Таков по своей натуре Ким Тэхен — врач акушер-гинеколог, чуть ли не женатый на своей работе. Ему идет уже четвертый десяток, а он из больницы не вылезает. Роды у чужих омег принимает, а своего никогда не было. По крайней мере, Чонгук не видел, но и Тэхен не похож на человека, который будет выставлять свою пару на публику. Спокойный и местами скромный. Вежливый, поддерживающий хорошие отношения со всем больничным составом. Сплошной джентльмен, коих сейчас очень мало. Тэхен всегда таким был, сколько Чонгук его знает, — еще со студенческих времен. И никогда Чонгук не позволял себе выглядеть так, как не подобает образу высококвалифицированного хирурга: потеряно, размазано, совершенно не зная, что делать дальше. Всегда твердые и решительные руки теперь боязливо дрожат, придерживая соскальзывающий платок. Глаза перебегают от стройного стана на лежащие рядом сумку и чемодан. Проезжающие водители редких машин притормаживают, но потом снова набирают скорость, убедившись, что все хорошо. Тэхен терпеливо ждет. Чонгук же решается, понимая, что человеку напротив можно доверять. И еще не догадывается, насколько правильное делает решение за всю свою жизнь.

***

— Как день прошел, Чонгук-а? — спрашивает Чимин, накладывая порцию супа для уставшего после работы брата. Чонгук медленно потягивается, разминает ноющие мышцы рук, почти весь день находившиеся в напряженном состоянии и садится за стол, благодарно улыбаясь Чимину, и ждет, когда брат тоже сядет. — Сегодня привезли дедушку с открытым переломом ноги, — рассказывает Чонгук, отхлебывая бульон, пока Чимин брезгливо морщится, но прекратить противный разговор за столом не просит — сам попросил. — Поскользнулся возле дома, когда шел на работу, — продолжает Чонгук, опуская подробности, замечая, что брату неприятно. Переходит плавно к пациентам, стремительно идущим на поправку, про чуть поменявшийся график, про новенького медбрата, но ни слова про протекающую беременность. — А у тебя как дела в школе? — переводит тему. Чимин шустро моет посуду, стирает крошки со стола, и они с Чонгуком переходят в зал. Садятся друг напротив друга на мягком диване по-турецки, взявшись за руки, и плавно раскачиваются из стороны в сторону — Чимину так спокойнее делиться. — Намджун все никак не отстанет, — ноет Чимин, закатывая глаза. — Тот альфа, что с восьмого класса за тобой носится? В ответ уставшее угуканье. — Он тебе нравится? — в упор спрашивает Чонгук, и Чимин замирает, нервно бегая глазами по комнате. — Я не знаю, — честно признается, опустив голову и расслабив пальцы. — Я учусь, Чонгук. Скоро экзамены, и я не хочу отвлекаться на отношения. — Тогда так и скажи Намджуну, — предлагает Чонгук, потирая мягкую кожу рук Чимина. — Что тебе мешает? — Я боюсь, что этим оттолкну его, что сразу перестану быть интересным и он переключится на кого-то другого, — играется с большими пальцами Чонгука, то накрывая их, то кладя под них свои. — А так я все еще недоступный, и за мной можно побегать. Чонгук грустно улыбается, отрицательно качая головой. — Нет, Чимин, ты не прав, — забирает за ухо брата выбившуюся прядку, оглаживая мягкие щеки. — Ты его можешь оттолкнуть только молчанием. Он ходит за тобой уже несколько лет, и когда-нибудь ему это надоест. Откуда ему знать, что ты к нему тоже питаешь симпатию? — заглядывает в глаза, чуть наклонив голову, и Чимин заливается краской, признавая свою ошибку. — Поэтому завтра же все ему скажи. Я уверен, что Намджун не глупый и все поймет, и тебе легче будет, — оставляет сухой поцелуй на ровном лбу и прижимает к себе, расчесывая пальцами темные волосы. Отец в командировке, папа ушел с приятелями в бассейн, и вернется не меньше, чем через час. Чонгук почти неделю живет в отчем доме, где его встретили с распростертыми объятьями. Папа расплакался, то ли от счастья, что наконец-то станет дедушкой, то ли от боли за старшего сына, оставшегося без альфы — Чонгук не стал спрашивать. Отец же заключил в свои надежные руки, молчаливо поддерживая и обратно принимая под защиту, пока Чонгук снова не найдет того, на кого можно будет положиться. Чимин же сразу начал отвлекать брата от мрачных мыслей и сделал ему батон с чесночным соусом и помидоркой сверху, получив в ответ измотанную, но искреннюю улыбку. У них с Чимином большая разница в возрасте, они совершенно разные по характеру и взглядами на жизнь, но это никогда не было причиной их разногласий. Они вообще редко ругаются, и то, самая большая их ссора была только из-за того, что Чонгук задержался на тяжелой операции и не смог прийти к Чимину, как обещал, чтобы объяснить сложный параграф по биологии. Чимин тогда учился в восьмом классе и проходил самую нудную тему по образованию белков. Ему пришлось самому с горем пополам разобраться и облегченно выдохнуть, когда его не спросили. Но на Чонгука обижался дня два. Потом, конечно же, простил. Он понимал всю сложность профессии брата, постарался войти в его положение и просто попросил в следующий раз предупреждать, если тот задержится. Следующих разов не случалось, — на горизонте всплыл Ким Намджун из параллельного класса, который без каких-либо корыстных целей объяснял непонятные для Чимина темы не только по биологии. И по сей день они вместе решают функции по математике, анализируют персонажей классической литературы, уравнивают кислород по химии, тем самым мучая друг друга. Намджун каждый раз предлагает сходить поужинать в кафе, а Чимин каждый раз безжалостно отказывает. Ничего не объясняет, благодарит за помощь и уходит. Ему жутко стыдно и неловко после этого общаться с Намджуном, но альфа первый к нему подходит и договаривается встретиться в библиотеке, чтобы опять прорешать номера по математике. Чимин не может не соглашаться. Не может лишать человека хоть какой-то возможности контактировать с собой. Наверное, Чонгук прав и Чимин должен перебороть себя и немного открыться Намджуну. Чонгук уже взрослый и состоявшийся в жизни человек, который скоро станет папой, а Чимин еще зеленый юнец, только заканчивающий школу, но они нужны друг другу. Им ничего сильнее не поможет, чем поддержка друг друга. Таких разных, но хорошо понимающих из-за сильных братских уз. — Почему ничего не рассказываешь про Ким Тэхена? — бурчит куда-то в шею Чимин, поднимая глаза на Чонгука. Руки Чонгука замирают, да и сам он весь подбирается. Опускает глаза на заживающее запястье, тщательно обработанное Тэхеном, и тело пробивает мелкая дрожь от приятных воспоминаний тем холодным вечером. Тэхен загрузил чемодан Чонгука в багажник своего авто. Самого Чонгука, невесомыми касаниями придерживая за спину и плечи, довел до машины и посадил на заднее сиденье. Такими же неспешными действиями проводил все еще находящегося в прострации Чонгука до дверей больницы и в холле уже отпустил, привлекая любопытные взгляды дежурящего персонала. Тэхен оперативно помыл руки, достал аптечку и включил аппаратуру. Первым делом позаботился о сильно порезанной руке, а после уложил Чонгука на кушетку, попросив задрать подол рубашки. Потихоньку пришедший в себя Чонгук послушно все выполнял, следя за действиями Тэхена и совсем мелко дернулся, когда на живот нанесли прохладный гель, а после медленно начали водить по нему зондом. Лицо Тэхена было донельзя серьезным. Сосредоточенным. Он то щурил, то расслаблял уставшие за весь день глаза, разглядывая на небольшом мониторе среди всей серой массы одну крохотную точку. И, видимо, найдя, издал еле слышный выдох. — С твоим малышом все хорошо, доктор Чон, — тихо прохрипел он, не отрывая взгляд от шевелящегося нечта. И этих слов было достаточно, чтобы Чонгук и сам расслабился, прикрыв тяжелые веки. — Я могу на него посмотреть, доктор Ким? — шепотом спросил Чонгук, боясь, что в месте, где есть глаза и уши, все услышат. С трудом открыл уже слипшиеся веки, встречаясь со сбитым с толку лицом. — Не можешь, доктор Чон. Ты обязан на него посмотреть, — строго сказал Тэхен и повернул в сторону Чонгука экран, указывая на то, что сам с трудом нашел. Слова приятным медом разлились по всему телу, оседая теплом в районе груди, где бешено билось сердце, успевшее влюбиться в развивающуюся жизнь. Чонгук был похож на ребенка: и без того большие глаза превратились в блюдца, сверкая ярким блеском, а сухие губы чуть приоткрылись, пропуская сквозь зубы свист. — Фасолинка, — выдал Чонгук спустя минуту молчания, не находя сил оторваться от монитора. Тэхен, который до этого что-то записывал, принял наигранно оскорбленный вид: — Как ты можешь так называть живого человека, доктор Чон? Этой так называемой фасолинке уже две недели. Две недели. Чонгук носит жизнь под сердцем уже половину месяца. Он не привык проявлять при коллегах какие-то посторонние эмоции, всегда ведя себя сдержанно. Одним словом — безэмоциональный робот. Но в тот вечер он не смог сдержать счастливой улыбки. Такой короткой, слабой, но полной нерастраченной любви и заботы. Тэхен посмотрел на него всего на миг, — и ему этого стало достаточно, чтобы запомнить вечного хмурого Чонгука, — который последний раз ярко улыбался только в университете, — чуть ли не светящегося изнутри. Тэхен распечатал ему снимок «фасолинки», сам вытер сухими салфетками живот и предложил Чонгуку остаться этой ночью у него. Чонгук спрятал фотокарточку в верхний карман рубашки, да так и застыл, удивленный словами Тэхена. Чонгук думал переночевать в каком-нибудь мотеле, а наутро приехать к родителям. Ему было неловко оставаться, пусть и с хорошо знакомым альфой, наедине в его квартире. Хоть Тэхен и не настаивал, но Чонгук чувствовал, что отказ тот все равно не потерпит. Не этот Ким Тэхен, что с джентльменскими замашками и некой решительностью в глазах, когда чего-то хочет. И Чонгуку ничего не оставалось, как тихо поблагодарить и согласиться. Вещи Чонгука остались в машине Тэхена под предлогом, что тот утром отвезет Чонгука домой и это не обсуждается — передают снегопад, а самостоятельно Чонгуку добираться долго. Попав в просторную квартиру, Чонгук на несколько секунд растерялся, а голова закружилась. Слишком много места для холостого альфы. Стало немного понятно, почему Тэхен чуть ли не ночует на работе. Чонгуку тоже не хотелось бы возвращаться в такую огромную тишину. Тэхен разложил для Чонгука широкий диван в гостиной, раскрыл новое постельное белье, выделил сменную одежду. Все показал, рассказал, и просил, если что-то непонятно, спрашивать. Смекалистому Чонгуку это не потребовалось, и он, приняв теплый душ и переодевшись в чуть великоватые вещи, уснул со спокойной душой, прижимая к груди первое фото его малыша. Утром выходного дня проснулся от заманчивого запаха омлета с помидорами, что тянулся с кухни. Тэхен накормил его вкусным завтраком, за которым условились, что Тэхен будет вести беременность Чонгука. Тэхен так и не спросил, что Чонгук забыл поздно вечером на дороге с чемоданом вещей. Не спросил и о том, где отец ребенка. Тактично избегал эту тему, за что Чонгук ему был благодарен. Ситуация весьма очевидная, и Чонгук не удивится, если взрослый Ким Тэхен сумел сложить два и два. Но Тэхен и не жалел его. Просто был обходителен, что свойственно его натуре. Его альфе, помогающего всем и вся. Тогда Чонгука пронзил первый необъяснимый укол чего-то. Сердце как-то жалобно заныло от простого осознания — будь на месте Чонгука кто-то другой, Тэхен поступил бы так же. Доели в тишине, и Тэхен, как и обещал, отвез Чонгука домой. Помог донести вещи на пятый этаж под возражения Чонгука и уехал, вежливо отказавшись от предложения родителей омеги остаться на чай, оставив за собой хвост вопросов, которыми завалили папа с отцом, а позже Чимин, увидевший нового человека в лице альфы, который был не парнем Чонгука. Чонгук потратил час, чтобы объяснить, что у них с Тэхеном никогда ничего не было и быть не может. Чимин, видимо не до конца поверил: уж очень ему понравился Ким Тэхен, появившийся всего на несколько минут, но сумевший очаровать своим говором и манерами. Чонгук уже неделю ходит к Тэхену, стараясь, чтобы в больнице никто ничего не заподозрил. Конечно, все все равно узнают, что Чонгук в положении, но хотелось оттянуть этот момент подольше и поработать первые месяцы спокойно, без всяких шепотков и косых взглядов. С Тэхеном отношения не поменялись, разве что альфа теперь, встретив его в кафе при больнице, спрашивает о самочувствии и подвозит до дома, если они вместе поздно заканчивают. Как бы Тэхен не рекомендовал Чонгуку пораньше уходить из больницы — он не преклонен. Согласился только на то, чтобы передать нескольких своих пациентов коллеге из его же корпуса. Тот, что не удивительно, вскинул в непонимании брови, — потому что сам доктор Чон, кто самостоятельно проверял состояние каждого больного, поручил ему очень важное задание. Оперировать Чонгук оперировал, но под басистый бубнеж Тэхена, уж слишком переживающего за железного доктора Чона, за столько лет работы развившего непробиваемую менталку и никакие кровавые ужасы его не напугают. Поэтому, как бы Тэхен не настаивал, чтобы Чонгук не брал тяжелые операции, второй был категоричен в своем решении. Будет оперировать до тех пор, пока живот позволяет. На работе периодически закатывающий глаза Тэхен на каждый порыв Чонгука метнуться в операционную, а дома Чимин, не устающий упоминать того самого Ким Тэхена. На работе непроницаемый доктор Чон, блокирующий до боли знакомые чувства, а дома простой Чон Чонгук, которому стоит вспомнить про Ким Тэхена и все тело едва ощутимо вибрирует, тайно желая новой встречи. — А что про него рассказывать? — собрав себя в кучку, отвечает вопросом на вопрос Чонгук, опуская голову на ожидающего Чимина. Тот в ответ сводит брови, явно недовольный услышанным. Закатывает глаза и выбирается из братских объятий. Слезает с дивана и, смешно подбоченившись, строго смотрит на вылупившего глаза Чонгука. — Ты за дурака меня не держи, пусть я видел его раз, но мне этого хватило, чтобы понять, что он в сто раз лучше, — чуть запинается, виновато прикусив губу, но продолжает. — Того. Чонгук нежно улыбается, а после беззлобно хихикает, прикрыв рот ладошкой. — Вот что ты смеешься, Чонгук? — не понимает ошалевший Чимин. — Тот член с тобой несколько лет встречался, предложение никакое не делал и про детей ни разу не говорил, хотя прекрасно знал, как ты их хотел! Чонгук, утерев выступившие слезы, смотрит замученным взглядом на Чимина и продолжает держать улыбку, сложив руки на животе. — Зачем о нем сейчас говорить, Чимин? — спокойно говорит, любовно поглаживая через рубашку живот. — Мы разошлись на мирной ноте, со мной все хорошо, и я скоро стану папой. Чимин стыдливо отворачивается, нервно облизывая пересохшие губы. Они оба прекрасно понимают, что все не до конца хорошо. Что не такой исход планировал Чонгук. С самого детства у Чонгука были две мечты: стать врачом и создать крепкую семью. Об этом не знал разве что глухой. Самой главной для него была первая, которой Чонгук отдавал всего себя, жертвуя молодостью. Его первые и неделю назад закончившиеся отношения начались три года назад. Тогда он уже добился высот в своей должности и желал банально обзавестись семьей, но его альфа не собирался спешить. А Чонгук ждал. Месяц, два, год, три. И теперь он здесь, рядом с Чимином и крошкой под сердцем, которую не планировал возлюбленный, но так отчаянно хотел Чонгук. Ему все еще больно, что любовь прошла, но эту боль перекрывает трепетное счастье, что Чонгук не остался один. Что с уходом одного человека появится новый. Крошечный, до невозможности уже любимый.

***

Чонгуку впервые за несколько лет работы становится плохо, когда на восьмой неделе его беременности к ним в больницу поздно вечером привозят в тяжелом состоянии омегу. — Чонгук, умоляю, пожалуйста. Его сбил пьяный ублюдок, прошу, спаси его, — плачет на грани истерики тот, кто бросил больше месяца назад. Плачет, когда окровавленное тело из его рук перекладывают на каталку и везут в операционную. Чонгук кладет на его плечо еле заметно дрожащую руку и, заглядывая прямо в глаза, обещает: — Я сделаю все, чтобы спасти его, Ли Ран, — и убегает, успев услышать тихое «спасибо». Чонгук много кого оперировал. Много кого вытаскивал с того света. Реже кого не получалось и приходилось с тяжелым грузом на душе сообщать родственникам поступившего страшную новость. Чонгук к этому привык. Но не привык и не был готов, что когда-нибудь будет бороться за жизнь того, кто дорог для когда-то любимого человека. Ответственность всегда была большая, сейчас она кажется в разы огромнее. Чонгук на автомате выполняет все необходимые процедуры, успокаивает разыгравшиеся нервы, пока моет руки и обрабатывает их антисептиком и, бросив на зеркало напротив решительный взгляд темных глаз, выдыхает спертый воздух и заходит в операционную. Старается не смотреть на омегу на операционном столе необыкновенной красоты, и даже пепельный цвет кожи не в силах испортить всю идеальность его лица. Молодого, которому еще жить и жить. Который нужен Ли Рану. Эмоции на спад, взгляду твердость, рукам четкость. — Скальпель, — без дрожи в голосе говорит Чонгук и объявляет очередную битву со смертью.

***

Чонгук минут десять стоит в предоперационной, упершись руками в раковину и рассматривая свое напряженное лицо. Минут десять назад закончил двухчасовую операцию, а в ушах до сих пор прямая линия оборвавшейся жизни и писк кардиомонитора. Он не чувствует боли в спине и руках, ни на миг не расслабившихся. Не чувствует ничего. Только глухой свист и мелкий страх покидать эту маленькую комнатушку, чтобы, встретившись лицом к лицу с Ли Раном, разбить его вдребезги. И это так неправильно. Не для Чонгука, кто не держит зла и желает всем подряд счастья. Кто переживет свою боль, но будет с трудом собираться для того, чтобы причинить ее словами другим. Одним простым предложением разрушить чей-то мир: «Мы сделали все, что смогли, но…» Злосчастное «но», после которого никто никогда не слушает и рвет волосы на голове. Захлебывается слезами и орет дурнятиной. Падает на колени и вопрошает у Господа, в чем провинился. Когда Чонгук отталкивается от раковины и решительной походкой идет на выход, он опять включает режим робота. Когда Чонгук открывает двери и без промедлений говорит выученную наизусть фразу подскочившему Ли Рану, он не замечает за спиной того взволнованного Тэхена. Чонгук смотрит только на Ли Рана, слушает его оглушающую тишину и готов ко всему. И даже когда его тяжелая рука замахивается, Чонгук не дергается. Удара не следует. Рядом выросший Тэхен, сжимающий чужую руку и гневно цедящий: — Попрошу соблюдать манеры и не поднимать руки, тем более на омегу. После этих слов Тэхен разжимает свои пальцы и, бросив за спину короткий взгляд на Чонгука, ведет того в свой кабинет, оставив в одиночестве разрушенного человека. Чонгук во время осмотра не говорит. Смотрит пустым взглядом на монитор, где видно непонятное движение и чувствует от этого щекочущее тепло. Его ребенок в порядке, растет и шевелится. И как-то все плохое мигом отодвигается на второй план. — Что ты там делал, доктор Ким? — начинает Чонгук после того, как гель с живота стерли, а рубашка вновь прикрывает чуть выпирающий живот. Тэхен опять что-то записывает, заносит в компьютер, перепроверяет и, убедившись, что ошибок нет, поворачивает на Чонгука спокойное лицо, до этого пребывающее в рабочей серьезности. — Когда мне сказали, что ты пошел на внеплановую тяжелую операцию, я мигом сорвался в твой корпус, чтобы вместо тебя оперировал кто-то другой. Чонгук, все еще лежа на кушетке, хмурится и, сложив руки на груди, недовольно интересуется: — Кто это тебе докладывает о каждом моем шаге? Тэхен приподнимает уголки своих пухлых губ, нагло смотря в злобный прищур Чонгука. Поправляет прикрывающие покрасневшие уши волосы и загадочно выдает: — Тебя только это волнует, доктор Чон? И Чонгук, сердце которого набирает скорость работы, понимает, что что-то не так.

***

— Чон Чонгук, я когда-нибудь увижу в этом доме Ким Тэхена? — в очередной раз спрашивает Чимин, когда Чонгук переступает порог квартиры в одиночестве. — А где же «привет, любимый брат, я так соскучился по тебе за эту неделю?» — обиженно тянет Чонгук, снимая легкое пальто и ногами отбрасывая натирающие пятки пыльные туфли. Он уже как месяц живет отдельно, снимая недалеко от больницы маленькую студию, и находит только один день на неделе, чтобы навестить Чимина с родителями. Тэхен продолжает вести беременность Чонгука, но что-то в его поведении, — с того дня, как Чонгук не смог спасти омегу Ли Рана, — поменялось. Он стал настороженнее. Тэхен целую неделю подбадривал Чонгука: оставлял за его рабочим местом любимые шоколадки и салаты, красочно описывал более выделяющееся ручки, ножки и головку у подрастающего малыша. Неделей ничего не закончилось, — шоколадки с салатиками на столе появляться не перестают, а постоянное присутствие Тэхена и его волнения о самочувствии Чонгуку больше не надоедают. Ли Ран в больнице больше не появляется, а Тэхен про него ничего не спросил. Ни через день, ни через несколько недель. Не тревожит душу Чонгука неприятными воспоминаниями. Они с Тэхеном сблизились. Обедают вместе в его кабинете тем, что приготовит Чонгук. Потому что «доктор Ким, я видел, как вы обедаете в столовой одними кофе да булочками». И Тэхен не сопротивляется. Ест и скрытно наслаждается тем, что специально приготовили для него, хотя не обязаны. Чонгук и сам знает, что Ким Тэхен взрослый самостоятельный альфа и сам в состоянии себе что-то замострячить, но внутренний омега: добрый, весь плюшевый, но хлесткий снаружи, просто требует позаботиться об альфе. Такое странное желание Чонгук замечает уже несколько дней и всеми силами старается не заострять на нем слишком много внимания. Живет, как жил раньше. Ничего не поменялось. Практически. В пустую маленькую студию приходить тоскливо. Поэтому Чонгук старается подольше задержаться в больнице с Тэхеном, под предлогом, что еще остались незаконченные дела. Чтобы, когда Тэхен по, так называемой, традиции, отвез Чонгука домой, у того оставалось время лишь на легкий ужин и душ. А потом очередной день сурка до выходного. Как сегодня. Чимин подпирает плечом косяк, недовольно смотря на Чонгука. — Хотя бы раз в жизни встретил меня с улыбкой, — бухтит Чонгук, ища свои тапочки. Чимин устало закатывает глаза, подходит к брату и, сев на корточки, достает из самой нижней полки тумбы салатовые тапки, аккуратно засовывая в них уставшие ступни Чонгука. Встает и нежно обнимает и портит всю атмосферу своим привычным: — Привет, любимый брат, я так соскучился по тебе за эту неделю, но если бы ты привел Ким Тэхена, я был бы рад тебе еще больше, — бессовестно озвучивает и даже не краснеет, подталкивая Чонгука в ванную. Чонгук фыркает, дает легкий подзатыльник за такую наглость и идет в ванную, кинув напоследок: — Совсем от рук отбился. Чимин тихо хихикает и идет разогревать чайник. Чонгук, помыв руки, приняв быстрый душ, переодевшись в свежую одежду, расслабленно заходит в светлую родную кухню, замечая за столом не менее родного человека. Омегу, с не самыми красивыми чертами лица; со всегда убранными назад ободком темными волосами; с растущими с каждым годом пятнами витилиго на руках, но с огромным сердцем и любовью к этой жизни. Чон Иан. — Здравствуй, папа, — нежно тянет Чонгук и не может не улыбнуться, когда Иан поворачивает в его сторону голову, откладывает альбом, который до этого листал и одаривает старшего сына прекраснейшей улыбкой, украшающей худое лицо. — Здравствуй, Чонгук-а, — встает и протягивает руки для объятий. Чонгук ныряет сразу же. Скучал. Всегда будет скучать. И все прокатывают по тому же сценарию: Чимин разливает зеленый чай по кружкам, достает все любимые сласти Чонгука и на пару с папой засыпают вопросами. Хорошо, что отец на работе, иначе бы и без того гудящая голова Чонгука взорвалась. С энтузиазмом рассказывает про пациентов, кто вылечился, кому еще лежать на койке, как всегда умалчивая про Тэхена, обходясь только тем, что с малышом все хорошо. — Я тут твой выпускной альбом достал, Чонгук-а, — сам заводит разговор Иан, подтягивая белыми пальцами небольшой альбом. Чонгук в вопросе наклоняет в бок голову, Чимин любопытно вытягивает шею и становится за спиной папы, решая помыть посуду и убрать со стола потом. Чонгук подсаживается чуть ближе. — И все никак не могу оторваться от этой фотографии, — расслаблено говорит, указывая на групповой снимок. Все радостные и счастливые, с полученными дипломами, с запалом творить добро и блеском в глазах, смотрящих в объектив. Все, кроме одного человека. Чонгук сам замечает и сердце пропускает удар, в горле пересыхает, щеки предательски краснеют, а в животе что-то приятно щекочет. Молодой Ким Тэхен, любимчик всех преподавателей, авторитет их курса и самый замечательный человек, которого когда-либо знал Чонгук, смотрит на него. Взглядом, говорящим громче любых слов.

***

Чонгук стоит у главного входа в больницу, периодически поглядывая на время на телефоне и поправляя прилипающую к телу от жары рубашку. Солнышко только скрывается за горизонтом, запутываясь острыми лучами в окнах многоэтажных стеклянных зданий, редкий и не спасающий от духоты ветер играется с черными прядками, портя идеальную укладку. Чонгук нервно потопывает ногой, закусывает щеку, да то и дело оборачивается за спину, высматривая Тэхена, который продолжает подвозить до дома. На душе как-то тревожно, и Чонгук на автомате накрывает ладонями немного выпуклый живот, успокаивающе поглаживая. У него идет восемнадцатая неделя, и Чонгук старается беречь себя еще больше. Его малыш уже не маленькая фасолинка, хотя по привычке продолжает его так называть, на что в ответ получает наигранное цоканье Тэхена. Его малыш не серое нечто. Это живой человек. Крошечный, двигающий такими же ручками и ножками, человек, нуждающийся в покое и защите. И Чонгук до этого не стрессовал — на работе особых переживаний нет, родители с Чимином про Тэхена спрашивают меньше, а дома привычная тишина. Чонгук создал для себя комфортный мир, огородив себя от лишних людей, оставив только надежных. Под кожу закрадывается что-то гадкое, противное, пуская мурашки в теплый месяц и Чонгук только собирается зайти обратно в больницу, чтобы прогнать всю мерзость, как его останавливают, грубо схватив за руку. Резко разворачивают, пригвождая к месту одним взглядом. — Надо поговорить, — злым шепотом говорит Ли Ран, косясь на мимо проходящих людей. Из больницы, убирая сотовый телефон в сумку, выходит новенький медбрат, который работает чуть больше месяца. Завидев Чонгука, ярко улыбается, но тут же серьезнеет, останавливаясь и оценивая обстановку одним взглядом. — Все в порядке, доктор Чон? — неуверенно интересуется он, сомневаясь, правильно ли поступает, вмешиваясь в чужие дела. Чонгук одаривает его выдавленной утешительной улыбкой. — Все в порядке, медбрат Чхве, хорошего тебе вечера, — и, выдернув руку из больной хватки, уходит в сторону черного входа, кивнув Ли Рану. У Чонгука совсем нет никакого желания оставаться с этим альфой наедине. Не после того, что случилось несколькими месяцами ранее. Но если все недомолвки не выяснить сейчас, подальше от чужих глаз, то Ли Ран все равно его достанет. Никогда Чонгук так сильно не переживал. Даже когда проводил свою первую операцию. У него волосы дыбом и пальцы на ногах и руках сводит, а по подмышкам стекает липкий пот. Чонгуку душно, и он еле держится, чтобы не накрыть ладонями живот. — Что ты хотел? — спрашивает Чонгук, привалившись спиной к железной двери, где нет любопытных ушей. Ответом служит хлесткая пощечина, нарушающая летнюю тишину, вкупе со злобным рыком. Чонгук накрывает левую пораженную щеку ладонью, оленьими глазами смотря на Ли Рана. На Чонгука замахнулись второй раз в жизни и в первый ударили. Сильно и со вкусом, что аж виски пульсируют. В горле пересохло, на языке привкус собственной крови из-за закушенной щеки. — Это не ответ, Ли Ран, — ровным тоном говорит он, выпрямляя спину. Смотрит точно в глаза, пылающие огнем праведного гнева. Страшно до чертиков, до дрожащих ног от окутывающего неведения. Но Чонгук не позволит себе выглядеть слабым. Не перед тем, кто позволил причинить боль слабому. Слабому физически, но невероятно сильному морально. Ли Ран издает истерический смешок, бегает глазами по стене за Чонгуком, толкает язык за щеку и ходит дерганным шагом из стороны в сторону. Чонгук за ним неотрывно следит, готовый к следующему удару, которого не следует. — Хочешь слышать ответ? — ядовито выпаливает он, скалясь. Подходит впритык, дышит огнем, то сжимает, то разжимает кулаки, и Чонгук так рад, что на нем оверсайз рубашка, не обтягивающая его большенький живот. Иначе бы переживаний было гораздо больше. Он впивается ногтями во внутреннюю сторону ладоней и продолжает смотреть в глаза, стараясь лишний раз не моргать. — Так вот, слушай, внимательно слушай, — шипит, пытаясь схватить Чонгука за подбородок, чтобы еще ближе, но тот не позволяет: отворачивает и отпихивает. Задыхается в когда-то любимом запахе. — Руки при себе держи и соблюдай дистанцию, — чеканит Чонгук, складывая руки на груди. Ли Ран кивает своим мыслям, разбито улыбается, запрокинув голову, и вновь опускает, встречаясь с глазами Чонгука. Темными, всегда умело скрывающими лишние эмоции. — И все равно, слушай, — продолжает Ли Ран, засунув руки в карманы брюк. — Я разочаровался в тебе, Чонгук. Несколько лет жизни с тобой я думал, что ты самый добрый и нежный омега, несмотря на твою тяжелую работу. И это все оказалось ложью. Ты жесток, Чонгук. Ты ужасен. Ты чудовище, которое убило моего человека. Моего, Чонгук, — голос дергается, а в душе Чонгука — ничего. Пустота. Вакуум. — Ты никчемный и совсем не надежный. Пошел в профессию, которая тебе совсем не подходит. Никакая не подойдет. Чонгук его осматривает бесцветным взглядом: растрепанные волосы, воспаленные глаза с полопавшимися капиллярами, уродские мешки под глазами и сплошной черный. Много черного, ни одного яркого оттенка. За исключением красных глазных яблок. Чонгук никогда его таким не видел: уничтоженный, раскрошенный, оставленный один на один с болью. Чонгук мог бы его поддержать. Мог бы разделить с ним боль — человек-то не чужой. Но Ли Ран не хочет. И Чонгук тоже. Не после больной пощечины, которая до сих пор жжет, и жалких попыток накинуть вину. Чонгук не виноват. Но доказывать это тому, кто даже не послушает — все равно, что об стенку горох. Не достучится. Конечно, неприятно. Конечно, обидно такое слышать. Но не от этого человека. Не должно ныть ничего из-за таких индивидов. А у Чонгука резко начинает. У него вся студенческая жизнь перед глазами: косые взгляды одногруппников, жалеющие родители, обесценивающие труд преподаватели и бессонные ночи — все ради ослепившей глаза мечты. А потом клятва Гиппократа, зарабатывание авторитета, добывание хорошего отношения, и чтобы вновь вернуться в прошлое. Стоять и слышать то, чем пилили всю юность — тяжело. Сдерживаться, чтобы не заорать и не сбежать как можно дальше — еще сложнее. Беременность плохо на него влияет, гормоны устраивают американские горки, и Чонгуку остается просто выслушать чужую исповедь. А затем уйдет. Уйдет и навсегда забудет этого ужасного человека, когда-то давно обещающего, что никогда ни в чем не попрекнет. Вот она, какая, оказывается, сила любви. Затуманила разум, в сердце поселила греховное чувство — обиду, а телу приказала пойти и сделать больно в ответ. Словами. Куда хлеще. Чонгук мелко вибрирует изнутри, у него ладони, никогда не потеющие, влажными становятся, а по вискам долбит маленький молоточек. Чонгук даже не морщится, не шатается, вообще никак не выдает свои переживания — долгие годы работы приносят свои плоды. Но он порой забывает одну важную вещь — он простой человек, способный и на другие чувства, и какая бы тяжелая не была профессия, она никогда их не искоренит. Развит те, что нужны, но другие не тронет. Чонгук переживает. Переживает за ребенка, кто должен потихоньку начать толкаться, но не толкается; переживает за себя, не зная, что еще ждать от Ли Рана. А тот не умолкает: — Я тебе отдал три года своей жизни, а когда нашел того, кому отдал бы больше, ты просто его отнял у меня, — уже кричит Ли Ран, на эмоциях подрываясь к Чонгуку и хватая того за грудки, припечатывая к стене. Чонгук до розовых полумесяцев сжимает его запястья, чтобы отпустил, но, как бы не был силен, он не ровня здоровому альфе. Ему остается как можно ровнее дышать. — Зачем, Чонгук? Я же просил у тебя прощения, я же не отпустил тебя до тех пор, пока не убедился, что между нами не испортились отношения, за что ты так мне страшно отомстил? — задушено сипит, расслабляя руки и отходит на несколько шагов назад, бесшумно пуская слезы. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. Как же я хочу тебе сделать больно, как же я хочу, чтобы ты тоже страдал. Жалкий, какой же ты жалкий, Чонгук. Ты должен быть благодарен, что тебя хоть кто-то полюбил, потому что такой, как ты — вечно пропадающий на работе — никому не нужен, и вот такой монетой ты отплатил… Последнее слово разрывается в оглушающем ударе. Чонгук прикрывает глаза и незаметно издает облегченный выдох, ровными ногтями царапая кафельную плитку за спиной, силясь уцепиться, чтобы не скатиться по стенке вниз, не зарыться тонкими пальцами в темные волосы и оттягивать их пряди от прошивающей всю голову боли. Чонгук концентрируется лишь на запахе. Таком родном, привычном. Который практически всегда рядом, а его владелец — единственный, кто никогда косо не смотрел, единственный, кто поддерживал, и единственный, кто не осуждал Чонгука за его мечту. Чонгук не хочет смотреть не потому, что боится разочароваться. Чонгук просто не уверен, что готов видеть картину, где Ким Тэхен, всегда решающий конфликты дипломатичным путем, без кулаков, сейчас наносит удар за ударом тому, кто потревожил покой беременного омеги. Чонгук слышит, и пальцы его сводит, но, привыкший к этому, не чувствует. Не сдвигается с места. Не жмурится. Не беспокоится. Он верит Тэхену. Доктору Киму, который способен только помочь появиться жизни, но не убить. Чонгук думает о его руках. Широких и сухих ладонях, которые в студенческие годы крепко к себе прижимали, убаюкивая, если Чонгук долго сидел за учебниками. Чонгук это тогда не ценил. Для него это казалось привычным и обычным делом — Тэхен же всегда был рядом. Тогда, когда хотел этого Чонгук, который никогда не признавался в своих первых чувствах к кому-то постороннему. Таил их. Потому что Тэхен шагов не делал, если только назад, а быть отвергнутым Чонгук не хотел. Это же первая любовь. Ее нужно вспоминать только с улыбкой. И Чонгук вспоминал. Каждый божий день, — с невыносимой тяжестью на сердце, перешагивая все обиды, потому что любил, — пересекаясь с Тэхеном на работе. Вспоминал, даже будучи с Ли Раном. Вспоминает и сейчас, когда все такие же сухие ладони прижимают крепко к своей груди, а бархатный голос просит не открывать глаза. Восемнадцать недель сердце Чонгука не на месте, восемнадцать недель ему хорошо с Тэхеном и плохо без. Восемнадцать недель — и Чонгук в самом начале. Ему опять девятнадцать, и он опять по уши в Ким Тэхене.

***

В просторной квартире, в помещении с атмосферой, где два человека молчат, нарушает тишину закипающий электрический чайник. Тэхен чем-то шуршит на кухне, то открывая, то закрывая дверцы шкафчиков; промывает под проточной водой листья мяты и закидывает их по чашкам, заливая кипятком. Кружку Чонгука на половину, разбавив прохладной водой из графина. Монотонные звуки, не резкие запахи, вслушиваясь в которые, Чонгук чувствует, как каждая клеточка тела расслабляется. Он сидит на уже разложенном диване, облокотившись на спинку и прикрыв веки. Левой рукой, той, на которой остался блеклый рубец, держит на распухшей щеке холодный компресс, слегка подрагивая от периодически пробивающих мурашек. Тэхен бесшумно садится рядом, — под его весом лишь проминается матрац, — и протягивает приоткрывшему веки Чонгуку его кружку с чаем, сделав большой глоток кипятка из своей: всегда его пил и никогда не обжигался. Чонгук благодарно улыбается, откладывает в сторону компресс и принимает теплый напиток, немного отпив. Тэхен внимательно за ним следит, считывая эмоции, резкость движений. У него, наверное, много вопросов, но он профессионально их не озвучивает тому, кто еще не до конца пришел в себя. Чонгук второй раз находится в этой квартире и опять же после разговора с Ли Раном, вновь заставив переживать Тэхена, который отвел Чонгука первым делом в больницу, где привлекли всеобщее внимание, сделал УЗИ, проверил показатели и, только убедившись, что все в порядке и Чонгуку с ребенком ничего не угрожает, кажется, выдохнул, все время до этого не дыша. Вцепился в левую руку Чонгука, прижавшись к ней лбом и молчал, слушая сердцебиение подрастающей жизни. Молчал всю дорогу до дома, и не говорит ни слова сейчас. Ставит недопитый чай на кофейный столик и неуверенно тянется к красной щеке Чонгука. Слегка дергается, когда омега замирает с кружкой у рта, ожидая дальнейших действий. Дает зеленый сигнал. И сердце готово вот-вот из груди выпрыгнуть, а пальцы мертвой хваткой кружку сжимают, стоит Тэхену едва коснуться нежной кожи. Ведет самыми кончиками пальцев. Смотрит взглядом, полным сочувствия и вины, переплетенной со злостью на себя. — Он тебя все-таки достал, — скорее говорит себе, нежели Чонгуку, гладя большим пальцем пострадавшую щеку. Губы дрогают в сочувствующей улыбке. — Ты о чем? — еле шевеля языком, спрашивает Чонгук, опустив кружку к себе на колени, сложенные в позе лотоса. Тэхен встречается с его взглядом своим изумленным. — Не смотри так на меня, доктор Ким, — хмурит брови Чонгук, дернув носом. — Не понимаю, да и ответь нормально, пожалуйста, а не загадками, как ты любишь последнее время. Тэхен весело прыскает в кулак и чуть ближе пододвигается к Чонгуку, чтобы колени касались коленей. Близко. Слишком близко. И внезапно, для отвыкшего от такого Чонгука. Зато сердце помнит. Оно каждый раз от Тэхена с ума сходит, шестеренки грозятся слететь друг с друга и сломать к чертовой матери всю систему, держащую Чонгука, как робота без лишних чувств. И с каждым присутствием Тэхена рядом, этот день приближается. Тэхен весело прыскает в кулак, коленки к коленкам сидит, а Чонгуку совсем не до смеха. Он не хочет в начало. Не хочет проходить все стадии затухания любви в очередной раз. Точно не к первой любви, которая, кажется, никогда не проходила. Затаилась и вспыхнула с новой силой, стоило ощутить явную заботу, которой последнее время не хватало от Ли Рана. Растеклась по телу дальше, вместе с теплом от недолгих прикосновений музыкальных пальцев. И обжилась в самой груди после того, как защитили. Она как яд, только не убивает. Она воскрешает, пробуждает все самое прекрасное, что пряталось. Заботиться хочется. Дольше быть вместе. Чаще касаться. Хочется стать лучше, хотя Чонгук понимает, что достиг своей планки. Что дальше переть некуда. И он готовит. Готовит, потому что скромная натура лишнего позволить не может. И ждет на работе. Потому что самого хотят отвезти. Тэхен аккуратно освобождает кружку из цепкого плена узловатых пальцев, ставит ее возле своей и массирует каждый пальчик. Молчит, зараза. Глаз не видно из-под упавшей челки, в свете дня всегда уложенной назад. Из одежды не привычные рубашки с брюками, а белая широкая футболка, такие же шорты, что прикрывают острые коленки. От такого Тэхена — теплого и домашнего, — Чонгуку хочется разреветься. Чуждое и пугающее желание. Совершенно глупое для железного робота. Неуместное в данной ситуации. И он просто его подавляет. Как нечего делать. Проглатывает, оставив саднящий осадок в горле. А потом распадается на мелкие атомы, потому что Тэхен его руки подносит к своим губам и покрывает мелкими поцелуями-бабочками, особое внимание уделяя рубцу на левом запястье. Тому самому, что от сумки остался. Нежно, трепетно, вкладывая все-все, что в нем есть. Оторвавшись, долго смотрит на щеку. Тоже хочет поцеловать — догадывается Чонгук, но боится. Боится, что будет лишним. И даже больше ее не касается, решая продолжить массировать почувствовавшие все напряжение за весь день пальцы. — Все эти два месяца твой бывший альфа хотел поговорить с тобой, — внезапно говорит Тэхен, смотря в глаза. Чонгук смотрит в ответ, внимает. — Я, конечно, не пускал. Предполагал, что ничем хорошим это не закончится. Переживал, — хватка на руках совсем немного, но становится сильнее и тут же расслабляется вновь. — И сегодня я опять сорвался к тебе, стоило узнать, где ты и с кем, — чуть тише говорит Тэхен, но Чонгук его слышит. В комнате, где только они вдвоем, приглушенный свет и никаких посторонних шумов. И Чонгук улыбается. Так облегченно и счастливо. Губы совсем слабо тянутся вверх, — на большее измотанный организм не способен. Ему тепло и хорошо, здесь, в этой слишком большой квартире для одного человека, но идеальной для двух. Он чувствует за этими стенами себя в безопасности, со вложенными руками в сухие и родные. Любимый человек от него отказался, назвал тем, кто ничего не стоит, окрестил недостойным любви, но почему тогда в каждом слове, в каждом жесте Тэхена Чонгук прослеживает любовь? Робкие движения от страха сделать больно, тщательная фильтрация слов, чтобы не теребить раны. Внимательность ко всем ближним, но к Чонгуку особенная. Он же даже теперь обедает только с ним, закрывшись в кабинете, чтобы никто не помешал. Не нарушил их маленький мир, где слова не нужны. Тут балом правят жесты. Взгляды, кричащие, но игнорируемые: ни один, ни второй не готовы что-то начинать. Тэхен из-за собственных тараканов, а Чонгук еще не оправился от того, что, думал, зажило. Ни черта. Все вновь вскрылось, а Тэхен раны зализывает, обещаний никаких не дает, ему достаточно сидеть рядом с Чонгуком, чувствовать его присутствие, тепло живого тела и слышать приятный запах, слегка смешанный с другим, владелец которого развивается в утробе. Чонгук всю броню свою только с Тэхеном снимает, что в студенческие годы, что сейчас, когда слезы надо уметь держать, но слова Ли Рана так прочно въелись в сознание, что они до сих пор эхом в ушах звенят, не дают в полной мере насладиться присутствием, кажется, своего человека. Чонгук обещал себе, что, как только разойдется с Ли Раном, забудет о нем. Не получается. Уверенность в себе мигом подорвалась от ядовитого «ты никому не нужен», и даже мысль о том, что он жизненно необходим родителям и Чимину — никак не помогает. Чонгук расклеивается. Все слезы, до этого сдерживаемые в себе, срываются с пушистых ресниц беззвучным градом, орошая сцепленные руки солеными каплями. Две, три, подрагивающие в немой истерике плечи, и Чонгук уже утыкается носом в широкую грудь альфы, футболка которого мигом впитывает чужие душевные муки. Тэхен его к себе прижимает, контролируя силу, чтобы не вплотную, но близко. Аккуратно подхватывает и сажает к себе на бедра, чувствуя округлость живота. Одной ладонью гладит по спине, — второй перебирает черные пряди, себя и Чонгука успокаивает, чтобы не сорваться, не рыкнуть от съедаемой злости к тому, кто посмел сказать столь ужасное, развивая в человеке сомнение в себе. Тэхен зарывается носом в его волосы, целует каждый миллиметр макушки, вдыхает любимый запах жадно, им дышит и сам пускает одинокую слезу, мигом прячущуюся в темном ворохе. Чонгук сломался. Ломался двенадцать лет. Первая трещина появилась, когда поступил в университет. Вторая — игнорирование со стороны почти всей группы. Третья — не то сделанное домашнее задание и, как следствие, плохая оценка. Четвертая — сессия. Пятая — завалы учителей. Шестая — жалость родителей. Седьмая — переживания маленького Чимина, еще не понимающего, почему брат так долго сидит за учебниками и ложится спать позже. Восьмая — хроническая усталость и долгое время ее лечения. Девятая — выпускные экзамены, ординатура. Десятая, самая крупная — Тэхен. Одиннадцатая — новый коллектив. Двенадцатая — первая неудачная операция, масса обвинений в свою сторону, суд. Тринадцатая — внезапная смерть маленького мальчика, даже не доехавшего до операционной. Четырнадцатая — терроризирование со стороны главврача. Пятнадцатая — Чимин и его излишние волнения при сдаче экзаменов. Шестнадцатая — расставание с Ли Раном, и семнадцатая — назад в прошлое. Чонгука просто взяли и окунули в чан с тем, что постепенно залатывалось, жестоко взяли за волосы и утопили в бурлящей жиже воспоминаний, одним махом выпотрошили, и у Чонгука теперь одна большая дыра, разъедаемая горькими слезами, и лучше никак не становится — только больнее, от того, что оказался не таким сильным, как думал. Он мнет в своих кулаках чужую футболку, ему выть охота, но он губы до крови закусывает. Ли Ран его в черное окутал, и Чонгук в своей боли копается, ничего не видит и не слышит. Под плотно зажатыми веками темнота. Лишь родное тепло рук постепенно выводит из засасывающей пучины. Плечи постепенно расслабляются, омежье тело доверчиво обмякает в надежной хватке, не перестающей гладить. Чонгук практически засыпает, когда чувствует то, что так долго ждал. Он мгновенно отрывается от Тэхена, пугая внезапностью альфу, и накрывает свой живот руками. — Он толкнулся, — осипшим голосом говорит Чонгук, смотря то на живот, то на Тэхена. Тэхен распахивает сухие красные глаза, где всего на секунду зажглись звезды. У него руки, что все еще за спиной Чонгука, нежно придерживающие, в кулаки медленно сжимаются, а губы образуют тонкую линию. И только взгляд, наполненный слабой надеждой, направлен на живот. Чонгук плавно ложится на диван, белые простыни приятно шуршат. Подкладывает удобно под голову подушку, выпрямляет ноги, вынуждая внимательно следящего за всеми его действиями Тэхена чуть пересесть в сторону. Чонгук, удобно устроившись, слегка приподнимается. Под поясницей тут же широкая ладонь, и Чонгук, обхватив Тэхена за плечи, медленно заставляет того лечь. Тэхен мягко приземляется между разведенными ногами Чонгука, умостив голову на его животе, вторую ладонь подложив к первой. И слушает, прикрыв веки, как живой человек уже ощутимо двигается. Чонгук вплетает в завившиеся волосы Тэхена пальцы, массирует кожу головы, иногда причиняя легкую боль, когда ребенок в животе особенно сильно пинается. В руках горячо любимая шевелюра, под поясницей никогда не позволяющие упасть ладони. Чонгук лежит с человеком, благодаря которому держался, с человеком, кто всегда помогал зашить раны, человеком, кто оказывался в нужное время, в нужном месте и даже сейчас не оставляющий одного. С человеком, которого дважды полюбил и один разлюбил.

***

— Не помню я его, хоть убей, — противно тянет Чимин, откинувшись на спинку дивана, продолжая тупить взгляд на фотографию. Чонгук, поставив последнюю чашку в сервант, аккуратно прикрывает дверцу, и, подбоченившись, с довольной улыбкой наблюдает за сверканием сервиза. В квартире одни, родители на работе, у Чимина каникулы, а у Чонгука законный выходной, который он полностью решил посвятить уборке в отчем доме. Заставил квартиру блестеть. И вдвоем с Чимином они справились за три часа, а не привыкшего к столь резкой и долгой нагрузке брат отдыхает минут так двадцать, неустанно ноя о чем-то своем. Чонгук его не слушает: у него красота от пыли очищенная перед самым носом. — Чонгук! — не выдерживает игнорирования Чимин. — Что, Чимин? — хмурится Чонгук, соизволив взглянуть на брата. Отряхивает руки о домашние штаны и, придерживая шестимесячный живот, аккуратно плюхается рядом с Чимином, забирая из его рук альбом, открывая начало. — Не помню я твоего Ким Тэхена. Ты мне лапшу на уши вешаешь, я бы такого красавчика никогда в жизни не забыл, — ноет Чимин, дрыгая ногами. Чонгук перелистывает страницу за страницей дрожащими пальцами, находя бегающими глазами лишь одного человека. Тэхен никогда не любил фотографироваться, и как он согласился на это для выпускного альбома — та еще загадка. Тот бы Чонгук не догадался. Этот смотрит и замечает одну важную деталь, на которую бы раньше не обратил внимание: на всех фотографиях, где мелькает Чонгук, рядом стоит Тэхен. Невидимой тенью, отчужденным взглядом смотря в объектив, и только на одной, самой последней фотографии, весь стальной занавес падает, обнажая хорошо спрятанные чувства, направленные исключительно на Чонгука. Так на простых друзей не смотрят. Чонгук об этом думает с тех пор, как папа достал этот чертов альбом. Пылился себе и пылился, давно забытый, купленный Ианом, которому обязательно нужны материальные воспоминания важных для детей событий, случающихся раз в жизни. А Чонгук теперь себе места не находит и смелости не хватает, чтобы первым заговорить с Тэхеном. Вроде, взрослый человек, но вопросы чувств всегда будут для Чонгука сложной темой. Неподъемной. Альбом плавно возвращается на коленки Чимина. Чонгук прикрывает веки, предавшись воспоминаниям. Брат притих, знает, что сейчас ответят, нетерпеливо ерзает. — Я вот и понять не могу, как ты его забыл. Тебе же тогда было лет семь, может, даже больше, — тихо выдыхает с хрипотцой Чонгук. Чимин хмурит брови, поднимает к потолку глаза, роясь на полочках прошлого, но ничего. Пусто. Никакого Ким Тэхена. — Но это же глупо, — сам от себя в шоке Чимин. Он закрывает альбом, откладывает в сторону, не желая больше мучать свою черепную коробку, и пододвигается ближе к Чонгуку, устроившись у того под боком, положив голову на плечо. — Расскажи мне все, что я по какой-то причине забыл. И Чонгук рассказывает. Гладит брата по душистой макушке и рассказывает. Тэхен, которого позже выбрали старостой группы, был первым, с кем познакомился в университете Чонгук. Высокий, красивый, с грамотно поставленной речью альфа не мог не притягивать к себе. Из-за природной робости Чонгук первым не подходил. Наблюдал издалека. Подсаживался к нему за столик, когда тот звал в компанию со своими приятелями, но в диалоге не участвовал, пока лично о чем-нибудь не спросят. Он любил слушать Тэхена. Любил смотреть, как тот задумывался на несколько секунд, подбирая или вспоминая нужное слово, и как его часто отвлекало урчание в животе, после чего он выдавал излюбленное и уставшее «колливубл». Тэхен много читал и часто приносил книги в университет, тогда его вниманием было сложно завладеть: он отрывался от чтения только на лекциях. Чонгуку хватало просто видеть Тэхена. Изучать его по обложкам романов, не покидающих рук хозяина; вникать в развернутые ответы на парах; любоваться аккуратным и на удивление понятным почерком в тетрадях, оставленных на кафедре. Чонгуку в Тэхене симпатизировало все. Особенно его запах: трюфель и олибанум. Чонгук все время им дышал, мелкими вдохами вбирал: мало ли, кто заметит, все поймет и тогда насмешек с и без того косыми взглядами не избежать. Чонгук привык к одиночеству и немного к игнорированию со стороны группы, за исключением Тэхена, с которым Чонгук перекидывался парочкой фраз. Все изменилось в один майский день, когда на анатомии Чонгук, вместо того, чтобы записывать конспект, рисовал дельфинов, лошадей и лебедей, оплетенных плющами с распускающимися цветами пионов. Чересчур увлекся, вырисовывая каждый завиточек, блик, тень и не успел закрыть тетрадь, когда мимо проходил Тэхен. Заметил, конечно же. Вежливо попросил показать деяние синей ручки в тетрадке в клеточку, чему Чонгук долго противился, но в конечном итоге договорились встретиться после пар в библиотеке. О том, что Чонгук умеет хорошо рисовать, знали только родители с Чимином. Чонгук не кичился этим, тщательно скрывался, старался без острого желания просто так не тратить ручку с бумагой: кто узнает и сразу же запрягут рисовать плакаты для мероприятий. Чонгук безумно сильно боялся встречи с объектом воздыхания. Боялся его реакции и что вообще будет после разговора. Он весь извелся, пока ждал Тэхена, которого задержал преподаватель. Растерзал нижнюю губу и смял тетрадку по анатомии от волнения, ходя туда-сюда по библиотеке. Все страхи мигом улетучились, стоило появиться растрепанной макушке запыхавшегося Тэхена. Весь раскрасневшийся, тяжело дышащий. Извинялся долго за опоздание, а потом восхвалял мастерство Чонгука, интересуясь, почему тот пошел именно в медицину, а не в дизайнеры. — Мечта, — потирая красный нос, ответил Чонгук. И Тэхен больше не задевал эту тему. Он продолжал хвалить рисунки Чонгука, который, уже не стесняясь, показывал Тэхену, избегая одногруппников. Они стали чаще общаться, а чуть позже, Тэхен поделился, что пишет стихи. Это было такое же простое хобби, как и у Чонгука. Далеко не идеальное, с бегающей рифмой, но не теряющие свою красоту. Появились новые точки соприкосновения, Тэхен с Чонгуком, сами того не замечая, сблизились. Тэхен писал когда по четыре, а когда по двенадцать четверостиший, часто с темой предательства и реже — любви. И к каждым большим и маленьким стихотворениям Чонгук рисовал иллюстрации. Их с Тэхеном общение вышло за пределы университета, и все чаще и чаще они встречались в парке, находящимся недалеко от леса: там была хорошая акустика. Разговаривали в основном жестами: словами нарушать звуки природы не хотел ни один, ни второй. Тэхен строчил строчку за строчкой, а Чонгук зарисовывал его чувства. Омеге было интересно понимать Тэхена, обнажавшегося через листы бумаги. Это казалось более личным и сокровенным. Ведь, зачастую, то, что творится внутри человека, можно узнать через его творчество. Чонгук раскрывал его день за днем, в то время как сам оставался скованным.

На дворе уже весна. Новый яркий маникюр. Пьет коньяк он из горла, Шутит грустный каламбур. Мальчик плачет и смеется, Потому, что он устал. Так устал он притворяться, Что всему и всем он рад.

— Ты же пишешь про себя, Тэхен? — спросил Чонгук, перечитывая строчку за строчкой. Рука Тэхена, держащая ручку, дрогнула, губы поджались. — Да, — сухо ответил он, откинув голову на ствол раскатистого дерева, вдыхая его запах. Чонгук кивнул, подсел ближе, чтобы плечо к плечу и принялся рисовать. Мальчика, пользующегося популярностью у всего университета, невыносимо сильно уставшего от людей. Но всегда приходящего к Чонгуку. Омеге было не по себе, а тело пробивала мелкая дрожь от переживаний. Он боялся, что когда-нибудь Тэхен не придет. Что когда-нибудь в одном из таких стихотворений окажется сам Чонгук. Чонгук не умел словами поддерживать людей и не знал, нужна ли эта поддержка Тэхену. Ему оставалось только сидеть тихо рядом, вплотную, слушать шумное сопение заложенного носа и рисовать.

Мальчик, кто сияет ярче звезд. Он запасной вариант — факт. Не жалея, забивают в него новый гвоздь: Увы, не знают, что такое такт. Мальчик, кто готов всегда помочь, Кому никогда не ответят тем же, Кого скорее прогонят в ночь И задушат там препрочным тяжем.

Чем больше появлялось таких стихотворений, тем хуже становилось Чонгуку. Но он уже боялся не за себя, — за Тэхена. Чонгук не расспрашивал его о друзьях: сам видел, что с некоторыми он перестал общаться, что больше не шутит в их компании, что улыбка на его лице стала редкой гостьей. Краем уха слышал шепотки одногруппников, перемывших косточки Тэхену, ставшему скучным собеседником. Или же, правильнее сказать, невыгодным. Тэхен потухал на глазах у Чонгука. Тэхен, привыкший быть в окружении шумных людей, и Чонгук, обделенный вниманием этих самых людей. — Я должен был давно привыкнуть, — одним вечером поделился Тэхен. Слишком долго держался, стихи больше не помогали. Они сидели возле того же раскатистого дерева, окруженные стрекотом сверчков и кваканьем лягушек, живших в близрасположенном пруду. Тэхен, как и всегда, смотрел на небо, с каждой минутой покрывавшееся блестящими конопушками. — Должен был давно привыкнуть, что люди со мной долго не задерживаются, — голос его был ровный. Спокойный. Бесцветный, не выражавший никаких эмоций. С трудом можно было понять, что творилось у Тэхена на душе. Штиль или буря — Чонгук не прочитал, а в глаза Тэхен избегал смотреть. Темные зрачки переливались бликами в свете медленно выползавшей луны. Одно Чонгук знал точно — он не мог бросить Тэхена. Не мог сидеть и молчать. — Я с тобой, Тэхен, — задушенно прошептал Чонгук, впервые в жизни обняв Тэхена, прижав с максимальной силой. — Ты не достоин тех кретинов и ты не должен привыкать к тому, что быстро наскучиваешь людям. Проблема не в тебе, а в них, меркантильных сволочах. Они еще дети, глупые дети, не видящие ничего, кроме выгоды. Не надо из-за них трепать нервы, Тэхен, пожалуйста, — больно на протяжении месяца было Ким Тэхену, с которым когда-то хорошие приятели перестали здороваться, а взахлеб рыдал Чон Чонгук, не понимавший, чем Тэхен заслужил такое отношение. Кроме Чонгука, у Тэхена из друзей больше никого не осталось. Они держались вместе крепче, чем раньше. Но Чонгук так и продолжал быть тайной для полностью раскрытого Тэхена. Когда-то душа компании Ким Тэхен ушел в тень, напоминая о своем существовании в моменты организации мероприятий. Стал кем-то вроде отшельника. Очистил свой круг общения, оставив в нем лишь одного человека — Чонгука. Тэхен его расшатывал. Пытался. Без напора, слой за слоем. Отчасти воспитывал, учил тому, до чего сам рос годами. Добился того, что Чонгук стал более смелым и четче выражать то, что думает, окружающим в лицо. Чонгук перестал забиваться по углам. Гадкий утенок превращался в роскошного лебедя. То, какой Чонгук сейчас, заслуга Тэхена и только. Тэхен с забытыми приятелями больше и взглядом не встретился, а посмелевший Чонгук мог спокойно опрокинуть на них огненную тарелку с супом. Если Тэхен их простил, оставив прошлое в прошлом, то Чонгук — никогда. В памяти навсегда сохранится сцена того, как спустя еще несколько недель после объятий, Тэхен в первый и последний раз пустил бесшумные слезы на плечо Чонгука. Вскоре Чонгук с Тэхеном устраивали посиделки в доме первого, вместе переписывая конспекты и выполняя домашнюю работу, пока под ногами болтался Чимин. Тэхен в нем души не чаял, влюбился с первого взгляда и всегда первым делом помогал с домашним заданием Чимину. Чимин же Чонгука в такие моменты забывал, полностью погруженный в объяснения Тэхена. Уж очень доступным языком доносил он информацию, Чонгук порой сам заслушивался. А потом, поужинав и уложив Чимина спать, они приступали к своим делам, засиживаясь до поздней ночи, получая за это нагоняй от родителей Чонгука. Чимин помогал расслабиться, отвлечься от грядущих экзаменов, надоедливых одногруппников, прикапывавшихся учителей, и забыть про важные обязанности старосты. Тэхен подумывал оставить этот пост: работать с группой, где большая часть даже не слушает из-за ссоры, которой даже не было — сложно. Без Чонгука Тэхен, наверное, давно бы так и сделал: предложил бы другого кандидата на роль старосты, но внутренне понимал, что никто не будет так ответственно ко всему подходить, как подходил Тэхен. И он остался, а Чонгук всегда помогал: наступал себе на горло и просил одногруппников принять участие в мероприятиях хитростью. Выдавал такие предложения и идеи, от которых сложно было отказаться. Не трудно только определенному кругу лиц, которых почти невозможно было назвать частью группы. Чонгуку все это было не в тягость. Жизнь в университете, которая первые месяцы казалась невыводимым серым пятном, для него стала чем-то необычным, родным. Он забывал про свою усталость рядом с таким же варенным Тэхеном. Он рисовал плакаты и вывески вместе с Тэхеном, забывая, что вообще-то не любит творить в определенных рамках. Ради Тэхена он был готов на все. А Тэхен добро не забывал: он прикрывал Чонгука своей спиной, если на того рычали одногруппники и хотели полить грязью; он покупал ему булочки с изюмом, а вечером готовил в доме Чонгука ужин на двоих, — для Чимина и Чонгука, — если родители омег задерживались на работе. Сам Тэхен редко ужинал. После вечерней трапезы Тэхен проверял уроки Чимина, исправлял ошибки, если те были, объяснял их. Перед сном играл с Чимином, читал ему на ночь и, уложив спать, приходил к Чонгуку, заснувшему за столом, переносил на кровать и самостоятельно дописывал работу Чонгука и строчил свою. Они вместе с Чонгуком справлялись с хронической усталостью омеги. Тэхен выучил расписание приема таблеток Чонгука и напоминал ему их выпивать. Вечером, перед сном, когда Тэхен не оставался у Чонгука, они созванивались по фейстайму и разговаривали до тех пор, пока Чонгук не уснет. У Чонгука оставалось куча недоделанных заданий, утром он чуть ли не волосы на голове рвал, но, приходя в университет и встречаясь с улыбающимся Тэхеном с плохо замазанными мешками под глазами, вся паника отступала. Чонгук расслаблялся и между парами доделывал работу под шуршащие замечания сидевшего рядом Тэхена. Тэхен рядом с Чонгуком вновь засиял. Все было замечательно, их устраивало то, что было, и Чонгук ужился со своей тихой любовью без взаимности. А потом выпуск и, возможно, именно тогда все поменялось. Взрослая жизнь. Тэхен больше не писал стихи, а Чонгук не испещрял рисунками листы тетрадей. — Поздравляю, Чонгук, совсем скоро твоя мечта станет явью, — уже тогда пропала теплота в голосе. Исчезли мягкие нотки. В глазах звезды не искрились. Сухая ладонь на плече, покрытом больничным халатом, будто придавливала к земле. Тэхену ничего не нужно было объяснять, Чонгук догадался сразу — его отталкивали. Отталкивал человек, которого Чонгук обещал никогда не бросать, человек, ради которого жертвовал всем, человек, ради которого он сохранял здоровье. Чонгук настолько в нем погряз, что забывал про себя. Нельзя так влюбляться, чтобы каждая вторая мысль только о конкретном человеке. Нельзя так влюбляться, создавая воздушные замки, забывая про отрицательные стороны, присущие каждому. Больно будет очень. Чонгук и не влюблялся. Он любил любовью вечной. Такой, когда знаешь, что никогда не получишь ответ. Он не витал в облаках и не мечтал о Тэхене, потому что все было бы пустой тратой времени. Но почему-то все равно было больно. Чонгук почувствовал себя преданным, брошенным маленьким мальчиком. Униженным, оскорбленным до глубины души. Невероятно ничтожным, раз не заслужил даже объяснений причины холодного отношения к себе. Лучше бы Тэхен вообще перестал общаться, скрылся бы с поля зрения, но не мозолил своим присутствием глаза, не тревожил душу, свалил бы с концами, оставив только хорошие воспоминания о себе, а не поганил бы первую любовь наивного романтика Чонгука. Вырастившего в груди с помощью Ким Тэхена прочный стержень, но не наученного, как справляться с сердечными делами. Они отдалились и даже работа в одной больнице не спасла ситуацию. Тэхен решил возвести между ним и Чонгуком стену, а Чонгук… Чонгук не стал сопротивляться. Держал гордо голову, не позволяя лишний раз дрогнуть мускулу на лице, когда внутри все судорогой острой скручивало наизнанку. Невыносимо каждый день его видеть без возможности обнять, как раньше; без возможности вдыхать трюфель с олибанумом, перебирая черные кудри Тэхена. Точки соприкосновения разорвались. Между Чонгуком и Тэхеном образовался рабочий профессионализм, разбавляемый дежурными улыбками. Тэхен превратил Чонгука в робота без чувств. Он же, совсем недавно, воскресил в Чонгуке человека. — Он любил тебя, — выдает Чимин, пуская немые слезы. Чонгук и сам еле сдерживается, чтобы не заплакать от своей глупости. От того, каким был неопытным, непроницательным. От своей боязни чувств. От непонятного поступка Тэхена. — Если любил, то почему разорвал теплые отношения? Почему поступил со мной так, как когда-то поступили с ним? — Чонгук, который так хотел сохранить всю светлость первой любви, не смог спасти этот канон. Тэхен, всегда защищающий, сделал больно. Спасая Чонгука от других, не уберег от себя. Чонгук пытался на него обижаться, пытался в нем разочароваться, но каждая попытка не увенчивалась успехом. Слезы все-таки скатываются мутным бисером по красивому лицу. Голос срывается. Чимин поворачивает брата к себе лицом и прижимает к груди, позволяя мочить домашнюю футболку. Чонгук не смог сохранить первую любовь, но лелеет третью, которая принадлежит тому, кто растоптал ее самую старшую сестрицу около девяти лет назад. — Любит до сих пор, иначе бы сейчас не был рядом, Чонгук-а, — укачивая брата, как маленького, утешительно шепчет Чимин. Чонгук задыхается в собственных рыданиях, не понимает, почему так свербит, почему так плохо, почему спустя двенадцать лет никак не отпускает. Еще недавно он плакал в руках Тэхена, потому что ему было хорошо, — сейчас же он плачет во всегда принимающих объятьях Чимина из-за разъедающей боли и обиды. На Тэхена, надломавшего доверие; на себя, попытавшегося жить дальше; на Ли Рана, воспользовавшегося, как пунктом ожидания. И снова на Тэхена: зачем строит собой же сожженные мосты? Почему за столько лет вернул голосу тягучесть меда? Для чего обнимает так, словно Чонгук — самое драгоценное, что существует на Земле? Миллион «зачем» и «почему», на которые даже взрослый Чонгук не может найти ответы. Надо бы с Тэхеном поговорить. Решить все, как зрелые и умные люди. Но это кажется чем-то глупым — беседовать на тему десятилетней давности. Десять лет. Целое десятилетие. Будто в прошлой жизни. Где Чонгук Тэхена не простил, а второму остаток дней остается на коленях ползать. Здесь же, не перестающий любить Чонгук, никогда пожизненного зла не держал. Бывают редкие вспышки, отдающие невыносимым звоном по всему телу. Как и резко появляясь, они внезапно исчезают, не оставляя после себя ничего. Любовь лечит. Сама вся избитая, безнадежная, скрытая вуалью, но находит силы, чтобы не разбиться до конца. Она, вся растоптанная, нашла силы подняться. Почувствовала родное, давно забытое тепло и расслабляющий трюфель с олибанумом. Спустя десять минут Чимин приносит чашку теплого ромашкового чая, разбавленного прохладной водой из графина. Чонгук чуть прищуренными воспаленными глазами смотрит на свой живот, нежно поглаживая подрагивающими руками. — Выпей, пожалуйста, — ласковый голос Чимина, вырывающий из гнета мыслей, запах ромашки под самым носом. Чонгук заторможенно хлопает глазами, принимает теплый напиток из рук брата, вцепляясь обеими ладонями, роняя сиплое от рыданий «спасибо». Чимин садится рядом, на прежнее место, приобнимает за плечи Чонгука одной рукой, второй массируя его гудящую голову. Редко шмыгает покрасневшим носом и начинает мычать удручающую «London bridge is falling down». — О нет, — протяжно тянет Чонгук, запрокинув голову на спинку дивана. Чимин закусывает губу, сдерживая улыбку. Мычать не перестает. Чонгук, в руках которого кружка с так и не отпитым чаем, бросает на Чимин убийственный взгляд. — Вот же, маленький негодник, знаешь же, что терпеть не могу эту песню, — рывок — и Чонгук выплескивает все содержимое кружки на уже откровенно хихикающего брата. Чимин, безуспешно пытаясь увернуться от брызг, с громким грохотом валится с дивана, а тихое хихиканье перерастает в звучный хохот. Стены, несколькими минутами ранее впитавшие слезы, теперь сохраняют заливистый смех двух омег, продолжающих жить. На белой домашней футболке Чимина теплом расползается желтое пятно. Или это душа греется за Чонгука, смахивающего мелкие слезы от неуклюжести Чимина. Что только не сделаешь, чтобы увидеть любимую улыбку на лице Чонгука. — Знаешь, — все еще распластавшись на полу, говорит Чимин, стоит комнате погрузиться в тишину. — Я, кажется, понял, почему в тот день ты посоветовал мне поговорить с Намджуном. Кружка с остатками чая на дне перемещается на маленький кофейный столик, Чонгук сцепляет пальцы на своем животе. Губы блаженно растянуты, веки чуть прикрыты, из-под пушистых ресниц выжидающий взгляд, направленный точно на Чимина. — Чтобы я не совершал твоих ошибок? — в конце предложения голос дергается, стихает. Не хочется обижать Чонгука, теребить незажившие раны. Но в Чонгуке ничего не меняется. Расслабленный, умиротворенный. Издает лишь тяжелый вздох. Ответ не нужен. Чимин встает с места, отряхивает насквозь промокший перед футболки и наклоняется к Чонгуку, заключая в несильные объятья, едва касаясь его живота. — Спасибо, — еле слышно шепчет Чимин. На спине нежные поглаживания Чонгука по крыльям лопаток. — Мы теперь вместе, — и сжимающие дешевую ткань футболки кулаки.

***

Сырость, лужа на луже, затянутое серым небо без единого просвета и не стихающий ни минуту дождь с утра до самого вечера. Чонгук бы не под каким предлогом не вышел бы на улицу в такую погоду, если бы не необъяснимое желание съесть икру мойвы с батоном. Половина батона в хлебнице нашлась, а вот за вкусной до переизбытка слюней во рту икрой пришлось идти в ближайший продуктовый магазин. Кроссовки насквозь промокшие, большой зонтик мало спасает, зато глаза радостным огоньком горят, а свободная рука мертвой хваткой несет ста восьмидесяти граммовую баночку икры с копченым лососем. Чонгук уже предвкушает, как крышка открывается с характерным чпоком, как ножом захватывает приличную горсть и как вся консистенция гладко скользит по ломтю батона. Шаг ускоряется, лужи особо не перепрыгиваются, в крови бурлит желание поскорее попасть домой. Зонтик с хлопком закрывается, звон ключей, трель открывающейся двери в подъезд. Чонгук переступает с носок на пятки, трясет пару раз зонтиком, смахивая с него дождевые капли, пока ждет спускающийся с десятого этажа лифт. Лохматит слегка влажные волосы. Двери пустого лифта открываются и Чонгук незамедлительно заходит в него, нажимая на свой четвертый этаж. Несколько долгих секунд подъема и Чонгук твердой походкой идет по персикового цвета коридору, смотрит под ноги, ухватываясь за нужный ключ в маленькой связке. Шаг, еще, два поворота ключа в замочной скважине и Чонгук в своей уютной студии. Рука по памяти находит выключатель. Щелчок. Чонгук не успевает блаженно выдохнуть, как весь воздух застревает в пересохшем горле, а по спине проходится мерзкий холодок. С любовью обустроенная студия полностью разрушена: все кухонные шкафчики раскрыты, на полу осколки от разбитой посуды; стол со стульями перевернуты; крупные стекла от прозрачного разбитого кофейного столика воткнуты во в некоторых местах вспоротый раскладной диван; черные жалюзи безбожно скрючены и сорваны с окна, мертвой кучей лежа рядом расколотым горшком со сломанной и зарытой в землю фиолетовой орхидеей. Чонгук с трудом сглатывает комок тошноты, дрожащей рукой оставляет баночку с икрой на входной тумбочке и срывается с места, не закрыв за собой дверь. Нет больше никакого аппетита, — пылающий огонек в глазах потух. Чонгук, не удосужившись раскрыть зонтик, пулей вылетает на улицу, где продолжает тарабанить по крышам ливень. Буквально десять шагов и Чонгук заходит в теплое помещение кафе, мокрый до нитки. Волосы противными сосульками закрывают глаза, одежда неприятно прилипает к телу. Насквозь промокшие кроссовки оставляют за собой лужи на кафельном полу, как и на мягком угловом диване, стоит Чонгуку на него сесть измотанной тушкой, закрыв лицо ладонями. Все посетители кафе в лице трех человек косятся на Чонгука пугливыми глазами, перешептываются, старательно делая вид, что обсуждают свои проблемы. Чонгук на них не обращает внимания. Не слышит. У него в ушах кровь шумит, дыхание бешеное и озноб от страха, от осознания того, что Ли Ран как-то нашел его дом, пробрался в него и устроил погром. В том, что все дело рук Ли Рана, Чонгук не сомневается. Больше просто некому. У Чонгука не так много знакомых, чтобы наживать себе врагов. Он не знает, сколько так сидит, успокаиваясь, унимая ненужную панику. Официант подходил три раза, спрашивая, нужна ли помощь. Чонгука хватало на отрицательные покачивания головой. Он накрывает ладонями большой живот, чувствуя сильные пинки. Закусывает нижнюю губу и ругается про себя. За то, что поступил так глупо и не открыл зонтик, лежащий возле бедра. За то, что позволил себе распереживаться. Сбитый с толку, никак не ожидавший, что Ли Ран на такое способен. Адреналин бегает по телу, не дает сосредоточиться и придумать, что делать. Возвращаться домой сейчас нет никакого желания, но если он и дальше так просидит, то велика вероятность слечь с температурой, что в его положении чревато последствиями. Чонгук грузно вздыхает и смотрит в окно, по которому крупным бисером скатываются летние дождевые капли. Небо темнее, тучи гуще. Потихоньку опускается ночь. Кафе закрывается через несколько часов и Чонгук заказывает чай с ромашкой, перед тем, как уйти. Оттягивает момент, на что-то надеясь. Одежда давно высохла, волосы — сено. Из посетителей он один. Можно еще немного задержаться. Когда чай наполовину выпит, в кармане бежевого кардигана вибрирует телефон, оповещая о звонке. Чонгук отставляет кружку, лицо приобретает изумленный вид: на экране неожиданное, но такое необходимое «Доктор Ким». Чонгук без промедления снимает трубку. — Слушаю, доктор Ким, — первым начинает Чонгук, откашлявшись после приличного молчания. — Вечер добрый, доктор Чон, — раздается расслабленным ответом. — Ты сейчас дома? Могу заехать? Глаза расширяются, в панике бегая по помещению. — Можешь, — дрожащим голосом. — Конечно, можешь, — более твердо. — Только я в кафе. Оно рядом с домом. — Подожди меня, пожалуйста, — мягкость голоса исчезла, заменяясь недовольными нотками. Чонгука передергивает и даже искреннее «пожалуйста» не расслабляет. — Буду через десять минут. И отключается. Чонгук в который раз за вечер ерошит свои нуждающиеся в мытье волосы. Тэхен будет зол. Он и так каждый день спрашивает о самочувствии Чонгука, рекомендуя пораньше уйти на декрет, на что омега дает заготовленные, выученные наизусть ответы: «хорошо», «нет», но в более раскрытом виде, со всеми пояснениями. А тут Чонгук, весь потерянный, опять слабый, беспомощный, да еще и попавший под дождь. Через десять минут выдуманных ужасов не происходит. Тэхен широким шагом заходит в кафе, слегка покачивая зонтиком, одетый с иголочки: темно-русые волосы ровно уложены, открывая вид на широкий лоб; молочного цвета рубашка заправлена в идеально выглаженные черные брюки и только на глянцевых оксфордах небольшие разводы от луж. Тэхен обводит Чонгука нечитабельным взглядом. Останавливается на пустой кружке из-под чая с ромашкой. Расплачивается за Чонгука и выводит из кафе, крепко держа за руку. Чонгук еле успевает захватить свой зонтик, не пререкается, хотя и возмущен. Не время для амбиций. Тэхен привычно молчит. Раскрывает свой большой зонт и, прижав Чонгука максимально близко к себе, чтобы ни одна капля на него не попала, продолжает вести. Тэхен зол. Чонгук это чувствует. Знает. Но не на него. Тэхен никогда на него не сможет злиться. Чонгук этого не знает. Чем ближе квартира, тем сильнее сжимается Чонгук, с трудом сглатывая скопившуюся слюну. Они ждут лифт — рука Чонгука в руке Тэхена; идут по персиковому коридору — рука Чонгука, мелко колеблющаяся, по прежнему в руке Тэхена, поглаживающем большим пальцем. Останавливаются напротив теперь закрытой двери. Наверное, соседи позаботились. Чонгук не сразу соображает, что Тэхен ждет, когда он откроет дверь. Высвобождает ладонь из захвата, тянет к ручке, так и замирает. Дверь не открывает. Чонгук не думает, что выглядит странно в глазах Тэхена. Ни о чем не думает. У него перед глазами полный разгром и сломанная любимая орхидея, которую он несколько недель назад забрал от родителей. Ладонь опять в чужой, теплой, надежной. Глубокий вдох. Чонгук толкает дверь, зажмуривает глаза и включает свет. Ждет реакции Тэхена. Не слов, — а что он выведет в своей джентльменской манере, попросит не входить, скажет, что передумал и предложит приехать к себе. Да что угодно, лишь бы не слушать убивающее ничего. Тэхен стоит, а Чонгук глаза открыть не может. Не готов. — Открой глаза, Чонгук, — нежным шепотом в душащую тишину Чонгука. Сердце кульбит радостный делает. «Чонгук». Господи, как давно он не слышал это обыкновенное «Чонгук» из уст Тэхена. Кажется, целую жизнь. Он уже забыл, каково это. Забыл про голодающих бабочек в животе, распускающиеся цветы, лопающиеся воздушные шарики. Что еще происходит, когда любишь? А оно все вместе собралось, оно вновь в Чонгуке двигается, вновь живым его делает, а не гробит, а все потому… потому что услышал свое имя, без всякого «доктор». Тэхен близко. За спиной. В затылок дышит. Не отпускает. Чонгук веки боязливо открывает, щурится из-за яркости света и замирает, не двигаясь. По левую стенку крошечный кухонный островок с закрытыми шкафчиками; на убранном полу стоит тот же стол с задвинутыми стульями; слева новый бежевый диван, немного отличается от старого, но такой же раскладной; на окне напротив входной двери радующие глаз черные жалюзи, а на подоконнике вызывающий улыбку горшок с перевязанной фиолетовой орхидеей. Чонгук молчит. Душа пляшет. Цветет и пахнет. Радость вперемешку с любовью по всему естеству разливаются. Сумасшедшее комбо. Глаза остро щиплет, малыш вновь напоминает о своем присутствии. Чонгук гладит свободной рукой живот, осматривает студию еще раз и заканчивает любование на входной тумбочке, где стоит пять банок с икрой мойвы. Скупая слеза-таки бежит по щеке, сорвавшись на пол. Чонгук поднимает на не мешающего его счастью Тэхена голову и одаряет самым благодарственным взглядом, где загораются новые звезды. Где плещутся все его не скрытые чувства. «За несколько часов ты восстановил то, что я делал несколько месяцев. Потратил свой вечер на то, чтобы я смог вернуться в чистоту, а не в руины. Купил еще четыре банки икры, чтобы я ближайшее время не подумал больше выходить в магазин, потому что дождь обещают еще четыре дня. Ты сделал шину орхидее. Не выбросил ее, потому что знаешь, что это подарок Чимина на мое двадцатитрехлетие. Последний день рождения, который ты праздновал с нами. Зачем ты вернулся? Зачем опять влюбляешь в себя? Ты же единственный из моих знакомых, кто знает, что я не железный. Всегда знал.» Чонгук не замечает, как начинает плакать. Тэхен не вывозит его слез. Притягивает к себе, одной рукой гладит содрогающуюся спину, второй перебирает волосы. «Я всегда был с тобой.» — Он больше тебя не потревожит, Чонгук. Я все решил.

Мальчик, не плачь, Ведь все образуется, Полоса неудач В зиме позабудется. Мальчик, улыбнись, Жизнь продолжается. Ну же, проснись, Весна распускается.

***

В начале осени Чонгук ушел в декретный отпуск. Сортировка документов, уборка кабинета, изменение рабочего графика персонала. Все коллеги Чонгука, кто почти с первого дня поняли, что их замечательный доктор Чон в положении, пришли попрощаться с Чонгуком со всеми наилучшими пожеланиями. Чонгук и не думал, что так много людей по нему будут скучать и с нетерпением ждать. Тэхен, как и ожидалось, пришел самый последний и пообещал, что периодически будет заглядывать в корпус Чонгука, проверяя порядки. Чонгуку было страшно. Он боялся этого декрета, как огня. Тогда бы их, вроде бы налаживающееся общение с Тэхеном, опять бы сошло на нет. Но Тэхен удивил. Он приехал на следующий же день к Чонгуку, когда у того начался отпуск. Приезжает по сей день. Каждый вечер, обязательно прикупив еды Чонгуку, и рассказывает про скудные дни в больнице без доктора Чона. В таком темпе пролетает неделя, вплоть до дня рождения Чонгука, который он проводит в отчем доме, в компании родителей и Чимина. Приехав домой, разложив подаренные книги любимых авторов в небольшую стопочку за диваном, — ведь в небольшой студии даже нет места для маленького стеллажа, а на покупку и прибитие полок у него нет времени, — Чонгук переодевается в свободную одежду, наливает себе молоко и разогревает чокопай в микроволновке. Не успевает отсчитать пять секунд — раздается стук в дверь. На часах семь вечера, за окном темень непроглядная и дождь льет как из ведра. Чонгук, позабыв про свой скромный ужин, все еще разогревающейся в микроволновке, идет открывать незваному гостю, предварительно посмотрев в глазок. Дверь мигом отворяется и в грудь упирается букет из девяти крупных, еще не распустившихся, нежно-розовых пионов. В нос ударяет приятный сладкий запах цветов и любимый, самый лучший на свете, незаменимый — трюфель с олибанумом. У Тэхена привычно забранные назад волосок к волоску, кипенно-белая рубашка, черный идеально прямой галстук в косую зеленую полоску, заправленный в темно-изумрудного цвета жилетку. На обхватывающих крепкие бедра брюках такого же цвета еле заметные дождевые капли. Тэхен, как и всегда, прекрасен. Чонгук на несколько секунд чувствует себя неловко на его фоне, в растянутой футболке и широких штанах. — С днем рождения, Чонгук, — Тэхен называет его так уже неделю, с тех самых пор, как Ли Ран разворошил студию Чонгука. Тэхен тогда отправил Чонгука в ванную, немедленно принимать теплый душ, а сам хозяйничал на кухне. Отпоил распаренного Чонгука теплым чаем, намазал долгожданную булку с икрой мойвы и на скорую руку сварил куриный бульон из крыльев, что нашел в холодильнике. Укутал в одеяло Чонгука и просидел с омегой, пока тот не уснул крепким сном. Утром Чонгук проснулся в холодном одиночестве. И пусть Тэхен приезжает каждый день после работы, пусть привозит с собой небольшие презенты в виде еды — Чонгук не привыкнет и не перестанет удивляться его приходу и с сумасшедшей силой дергать дверь, как только видит в глазок Тэхена. Чонгук им болен давно. Не вылечивался. А с беременностью чувства обострились, пульс подскакивает. Желание быть приласканным и нужным возрастает в геометрической прогрессии. Тэхен ему все это дает и даже если из жалости, вежливости, некого страха причинить боль беременному омеге — пусть даже так, Чонгук это примет. Он в отчаянии. Не догадывался, в насколько сильном, пока не ушел от Ли Рана. Пока Тэхен не начал делать то, что делает, спустя почти десять лет. У Тэхена в другой руке на запястье свисает черный зонт, собирая под собой лужу, в пальцах бантик бечевки, удерживающий коробку с тирамису. Звонкий взрыв, Чонгук вздрагивает, пришедшее осознание происходящего подрывает забежать на кухонный островок и выключить микроволновку, внутри которой по стенкам стекают остатки сгоревшего чокопай. Тэхен без промедления взволнованной тенью оказывается за спиной Чонгука, оценивая ситуацию. — Сейчас все почистим, не переживай, — говорит Тэхен тоном, каким и всегда. Он его никогда не повышает. Ни на октаву. По крайней мере при Чонгуке. Входная дверь уже закрыта на замок, раскрытый возле нее зонтик мирно сушится. Торт с цветами отставлены на столе. Тэхен закатывает рукава рубашки, открывая вид на сильные венистые предплечья, моет руки и, по-хозяйски достав губку с моющим средством, оттирает прилипший зефир, предварительно отключив микроволновку от розетки. Чонгук не рискует вмешиваться. Находит чистую банку из-под недавно съеденных солений, с любовью закрытых папой, наполняет ее водой и аккуратно ставит в нее нежный букет, невесомыми движениями проходясь по каждому лепестку, чувствуя, как сердце то сжимается больно-больно, то облегченно расслабляется, бьется в своем спокойном темпе. Все хорошо. Все прекрасно. Тэхен здесь, с ним, словно сошедший с обложки журнала, в дорогущем костюме, моет микроволновку Чонгука, про которую омега забыл из-за Тэхена же. — Так это был ты, — с придыханием говорит Чонгук. Тэхен отвлекается, смотрит на него из-за плеча, вопросительно кивнув. — Все эти годы… — запинается. — Это был ты, — уже более уверенно заявляет и смотрит на Тэхена своими огромными глазищами, отливающими темным шоколадом в свете кухонной люстры. На протяжении нескольких лет, сколько Чонгук работает в больнице, он каждый год, в свой день рождения, на своем рабочем столе получал неподписанные букеты нежно-розовых пионов. На подсознательном уровне он тайно надеялся, что это все рук Тэхена: коллеги ничего не видели, а сам Тэхен обходился простым «с днем рождения». Без лишних пожеланий, но как же Чонгук был рад даже этому. Просто знать, что человек не с концами оборвал общение. Оттолкнул, а все равно больно. Слишком сильно, Чонгук не смог удержаться на ногах, упал, содрал в кровь коленки, локти, ладони. Рубцы до сих пор саднят, даже сейчас, находясь рядом с Тэхеном, который больше не прячется, который восполняет все то, что упустил. Который тем самым ставит Чонгука в замешательство и, ничего не объясняя, делает еще больнее. Тэхен откладывает губку, споласкивает руки водой. Тихой поступью подкрадывается к Чонгуку, не отводя взгляда. Нежного, доброго взгляда. Живого. Там волны о скалы бьются, там чувства, самые настоящие, присущие любому человеку, они в Тэхене бурлят, выбраться желают, устали долгие годы взаперти сидеть, а он все не уступает. Он все еще боится. Когда, вроде бы, все решено, когда, вроде бы, все очевидно, все преграды исчезли, дороги открыты. Когда вот оно, счастье, перенеся столько всего, вновь к нему тянется. Простило. Останавливается на расстоянии вытянутой руки и видно, хочет дотянуться, ладони подрагивают, но он стоит на вымышленной его подсознанием границе. Ни шагу вперед, ни шагу назад. Серьезный, донельзя серьезный. Ох уж эти издержки профессии. Глаза расслаблены, уголки губ опущены вниз. И Чонгук со своей трусостью, с годами никак не покинувшей тело, испуганным зверьком застывает. И кусочек за кусочком собирается, веки волнительно подрагивают, тело мелкая дрожь пробивает, когда Тэхен внутри себя все барьеры прорубает и касается его щеки. Совсем невесомо, любой бы другой человек не почувствовал. Тот, кто не влюблен. А Чонгук давно, несколько лет больше, чем влюблен. За его спиной крылья вырастают, земля не чувствуется, голова кружится, потому что Тэхен отвечает. Тихо-тихо, только для них двоих. Только для Чонгука: — Да. Всегда.

***

Они сидят в комфортной для них тишине, едят купленный Тэхеном торт и запивают его ромашковым чаем Чонгука. Подле левой руки Чонгука лежат подтаявшие две свечи, любезно купленные Тэхеном. Так по-детски. Чонгук счастлив. Счастлив был десять минут назад, когда задувал тройку и двойку, потому что Тэхен очень спешил и не нашел в первом попавшемся магазине тридцать две свечи. Счастлив сейчас, сидя напротив него, слушая, как он гоняет чайной ложкой чай, слегка задевая керамические стенки. Перестает так делать, стоит Чонгуку не удержаться и нервно моргнуть. Чонгук счастлив, чувствуя под сердцем движения своего нерожденного сына и каждый раз улыбается, когда пяточка неприятно пинает в живот. Чонгук смотрит на все те же свечи, водит по ним указательным пальцем, совершенно забыв про остывающий чай. Задумывается, рука замирает вместе с Тэхеном, пристально следящим за каждым движением Чонгука, который тройку с двойкой меняет местами. Томный выдох в их теплую, домашнюю тишину. — Красивое число: тридцать два, — неожиданно говорит Чонгук, не поднимая взгляд на Тэхена. — Почему? — осипшим от приличного молчания голосом, спрашивает Тэхен. Смотрит четко на Чонгука, глаза которого спрятаны за упавшей челкой. — Потому что наоборот двадцать три. Опять молчок. Тэхен прекрасно понимает, к чему ведет Чонгук, но все равно выдает глупое: — И? Чонгук грустно хмыкает и сразу же прикусывает нижнюю губу. Не смог сдержаться. Щека все еще хранит мимолетное тепло тэхеновых пальцев. — Столько мне было, когда мы выпускались. «И когда наши тропинки разошлись.» — Ты помнишь, что я тебе тогда сказал? — аккуратно интересуется Тэхен, отставив кружку с чаем и блюдце в сторону. — Да, — односложно. Помнит, черт возьми. Никогда не забывал. И тошно, и пусто так всегда было, но, может, сейчас, спустя столько лет, Чонгуку это знание чем-то поможет? — И что? Чонгук упирается локтями в стол, накрыв лицо сухими ладонями. Это сущая пытка, издевательство: нельзя вот так вынуждать человека ковыряться в том, что не до конца зажило. Тэхену так делать нельзя. Чонгук перед ним слаб. — Запомнить, какой это был год. — И какой же, Чонгук? — полушепотом, без злых или насмешливых ноток. Тэхену самому паршиво от того, что делает. Не слепой же. И Чонгука прекрасно знает. Слишком прекрасно. И не жалеет об этом. Иначе бы не дошел до сюда, где сейчас находится. Не сидел бы рядом, если бы не знал. — Это был две тысячи тринадцатый год, — выдавливает он из себя, смотря в стол, то сжимая, то разжимая пальцы на волосах. — Да, — уголком губ улыбается Тэхен, борясь с желанием вновь ощутить мягкость кожи Чонгука. Пальцы так и чешутся и он их сжимает в кулаки, до побеления костяшек, до впивающихся ногтей во внутреннюю сторону ладоней. — Два-ноль-один-три. — Что? — не понимает Чонгук, вскинув голову. Смотрит большими глазами, полными искреннего недоумения. А Тэхен продолжает улыбаться. Не разбито. Облегченно. И повторяет, выделяя каждую цифру: — Два-ноль-один-три. И когда Чонгук подрывается, за телефоном, чтобы забить эту комбинацию в поисковик, его останавливает мягкая хватка на руке вскочившего следом Тэхена. — Потом, Чонгук, — устало просит Тэхен, кивая на стол. — Давай допьем чай, а после того, как я уйду, ты посмотришь. Чонгук с большой неохотой соглашается.

***

Как только дверь за Тэхеном захлопывается, Чонгук пулей несется к кухонному островку за телефоном. Тэхен гостил час и на протяжении этого времени Чонгук не мог окончательно расслабиться, прокручивая в голове одну и ту же комбинацию цифр, предполагая множество значений, событий. Чертов Ким Тэхен, хоть бы раз в жизни не говорил загадками, хоть бы раз в жизни объяснил все по-человечески, чтобы Чонгук на своем большом сроке лишний раз не переживал. За этот час они поговорили не о многом: Чонгук очень часто уходил в свои мысли. В основном речь шла о Чимине и о том, что он пошел по стопам брата и нашел очень хорошего альфу, кажется, на всю жизнь. То, как раньше отмечали дни рождения, решили не вспоминать. Слишком колючая тема, что для одного, что для другого. В завершении Тэхен протянул Чонгуку рецепт новых витаминов и блюд для хорошего обмена веществ и напомнил о завтрашнем приеме. Впервые Чонгук был счастлив, что Тэхен так скоро ушел. У омеги руки дрожат от нетерпения, пальцы не по тем буквам попадают, но поисковик все равно понимает запрос и направляет на первый попавшийся сайт с китайскими фразами из чисел. Несколько секунд — телефон выпадает из рук, а Чонгук несется на выход, даже не переобувшись. Бежит так быстро, как позволяет его положение. Ступает на каждую ступеньку, держась за деревянный поручень. Ничего не видит, перед глазами черным по белому «Люблю тебя всю жизнь» и накатывающие слезы. С грохотом открывается железная дверь, в лицо дует прохладный ветер, Чонгук грубо смахивает соленую пелену, высматривая машину Тэхена, которую он обычно паркует на другой стороне улицы. Чонгук не чувствует боли в ногах, не чувствует пробирающегося под домашнюю футболку холода. Только гул сердца, истерично бьющегося, желающего сейчас же найти Тэхена, схватить, и все-все высказать, что на душе, о чем никогда не зарекался. Находит. Белая и всегда чистая киа. Она только отъезжает, только набирает скорость. Блестит в свете вечерних уличных фонарей. И Чонгук вновь бежит. Бежит, сломя голову, попеременно вытирая слезы. Он не может сейчас все просто так оставить. Не сможет вывезти эти чувства в одиночку. Бежит прямо по лужам, тапки целиком мокрые, пальцы немеют, но если не попытается, то не простит себя никогда. Уходящее лето несет его с собой, не хочет отпускать в слякотную осень. Ветер усиливается, силы бежать заканчиваются. А он все борется, не сдается. Бежит за тем, кто признался еще девять лет назад. Скотина, какой же Ким Тэхен все-таки скотина, сделал так больно, а Чонгук все равно любит, за ним бежит и со всей мочи кричит полное боли, надежды, отчаяния и любви: — Тэхен. Тэхен не мог услышать: уехал на приличное расстояние, но машина отчего-то неожиданно тормозит, оглушив пустынную улицу скрипом шин о мокрый асфальт. Дверь со стороны водителя открывается и Чонгук видит силуэт Тэхена. Не останавливается — кажется, если сбавит хоть на немного бег, — упадет. Пятнадцать секунд, а то и меньше и Чонгук в объятьях Тэхена. Теплых, родных, самых лучших. Омега задыхается от переизбытка чувств, утыкается носом в грудь альфы и прячет там свою громкую истерику. Вцепляется в его пиджак мертвой хваткой. Не отпустит. Не сегодня. Если придется — ночь спать не будет. Тэхен его держит не менее крепко. Как хрустальную вазу. Подхватывает его под коленями и, максимально близко прижав к себе, несет в обитель Чонгука, что-то шепча на ухо. Чонгук не разбирает. Он не знает, как долго они уже находятся в его маленькой студии. Ноги греются в тазике с горячей водой, на плечах теплый плед, в руках чашка с ромашковым чаем, а за спиной — Тэхен, плотно прижавшийся своей грудью, положивший руки на большой живот Чонгука, нежно поглаживая. И целует. Оставляет россыпь мелких поцелуев на шее и лопатках. Без всякого сексуального подтекста. Чтобы успокоить и показать, что рядом. Много, слишком много Тэхена за один вечер. Чонгук к такому не привык. Вообще не привык, чтобы о нем так яростно заботились, буквально окружали, продохнуть не давали и ему это так нравится. До мурашек по коже, до щиплющих глаз. Просто опять почувствовать себя нужным и значимым. Для Тэхена. — Как же я тебя люблю, — всхлипом срывается с покрасневших губ Чонгука. — Люблю, представляешь? Как только увидел и до сих пор. Но не мог сказать, потому что тогда был сильно зависим от окружающего общества, да и воспитался в семье, где считается, что альфа первым должен признаться в своих чувствах, а омега верной псиной ждать. И я ждал, Тэхен, я так долго ждал, для меня эта любовь даже стала чем-то обычным, словно она всегда со мной была. Она превратилась в вечную, слышал о такой? Это когда любишь того, от кого никогда не получишь взаимности. И мне было хорошо, правда, просто замечательно, я не жаловался, меня вполне устраивала наша дружба, а потом ты взял и без моего разрешения просто все разрушил, зачем, Тэхен? Кто тебя просил? Если не хотел давать нам шанса, то мог бы сохранить то, что было, — с каждым предложением все тише и тише, горло сдавливает комок жаждущих выйти наружу слез. Тэхен за спиной притих, почти не дышит, пальцы на животе Чонгука смыкаются в замок, неосознанно прижимая к себе ближе. — Не мог, — говорит Тэхен. Чонгук замирает, затаив дыхание, ожидает продолжение. — Просто не мог, Чонгук. Я ведь тоже любил тебя и видел тебя насквозь. Я не хотел тебя обнадеживать, не хотел, чтобы ты всю жизнь прожил, ожидая меня, — еле-еле трется носом о шею. Слова тихие, похожие на скулеж. — Ты должен был двигаться дальше, не останавливаться на мне. А я бы просто наблюдал. И я наблюдал, мне было хорошо просто находиться рядом с тобой и знать, что ты в порядке, — по спине бежит сорвавшаяся с ресниц слеза, Тэхен полной грудью вдыхает природный запах Чонгука. Тонкий, усыпляющий шлейф. Чонгук бездумно качает головой, закусывая нижнюю губу, смотрит на руки, что все еще обнимают его за живот. — Как же ты достал говорить загадками и увиливать от ответа, — накрыв лицо руками, говорит Чонгук. — Зачем, Тэхен? — повторяет свой вопрос. Тэхен отрывается от сгорбленной спины, аккуратно подцепляет точеный подбородок Чонгука своими узловатыми пальцами, заставляя посмотреть в глаза. У Чонгука они глубокие, бездонные. Большие черные дыры, вокруг которых движется галактика Тэхена. Он в них не тонет, не захлебывается. Он летает, окрыленный сильными чувствами, никогда не угасающими. Они грустные — Тэхену плохо, в теле загорается желание сделать что-то приятное. Так, чтобы владелец не узнал адресата. Они веселые — у Тэхена день задался. И пусть весь мир порадуется. Пропорциональны. У них с Чонгуком никогда не было обратного. — Я бы никогда не смог дать тебе то, о чем ты мечтал, — отвечает, водя большим пальцем по омежьему подбородку и прижимает к себе, не позволяя больше ничего спрашивать. — Но я больше не буду наблюдателем, Чонгук, — поцелуй в лохматую макушку. — Просто больше не смогу, — и Чонгук расслабляется.

***

— Как назовешь его? — спрашивает Чимин, поставив перед Чонгуком чашку зеленого чая и садится напротив. На другой стороне стола разложены учебники с конспектами, которые Чимин заботливо отодвигает от вникающего в буквы Намджуна и протягивает тому кружку терпкого кофе, получив в ответ благодарный взгляд, полный нежности. Намджун за последние два месяца стал частым гостем в родном доме Чонгука. Намджун с Чимином поступили в один университет и попали в одну группу. Вместе выполняют домашние задания, вместе пишут конспекты: один — начало, второй — конец, а дома переписывают как надо. Чонгук на них смотрит и видит себя с Тэхеном. Такие же робкие действия, невинные касания, тщательная подборка слов. Но отношения Чимина и Намджуна отличаются: они встречаются и в дальнейшем выйдут на новый уровень, в то время как Чонгук с Тэхеном потеряли больше десяти лет и начинают с нуля. Пытаются. На диване в гостиной просматривает каталог детских вещей Иан, но перестает шуршать страницами, заслышав разговор сыновей и поглядывает в сторону кухни. — Еще не знаю, — с досадой вздыхает Чонгук, отпив немного чая, задумчиво постукивая по фарфору указательным пальцем. У него уже тридцать вторая неделя, куча купленных распашонок, пеленок, пинеточек, любезно собранная Тэхеном детская кроватка, с трудом нашедшая себе место в студии и ни одного варианта имени. Может, один, вариант которого вызывает в нем смешанные чувства. Он не уверен. — А Тэхен? — подхватывает тему Иан, слегка изогнув бровь. — Что Тэхен? — не понимает Чонгук, а Иан театрально вздыхает, схватившись за сердце. Намджун, не мешая чужому разговору, незаметно удаляется в сортир. — Я ничего не понимаю, — присоединяется к папе Чимин. — Вы встречаетесь или как? Чонгук, если честно, и сам не знает. Они с Тэхеном это не обсуждали. В некоторых ситуациях им не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Единственное, что поменялось в их отношениях — Тэхен стал его целовать. Целомудренно. В лоб, нос, щеки, шею и ни разу в губы. Он еще не до конца преодолел собой же выстроенный барьер. Ему сложно принять тот факт, что он непосредственно может участвовать в жизни Чонгука. Потихоньку вклинивается. Как человек, долгие годы просидевший в изоляции от других людей, одичал, так и Тэхен, долгие годы сдерживающий свои чувства за семью замками, учится любить, чтобы это знали. Массирует после работы отекшие ноги Чонгука, сам готовит ему собой же выписанный рецепт полезного ужина, следит за приемом витаминов и остается на ночь, если Чонгук попросит. Долго лежит рядом, нащупывая своей большой ладонью пинки малыша и улыбается в макушку Чонгука. Дожидается, когда омега засыпает и, будучи уверенным, что Чонгук спит крепким сном, садится за столом на кухне и читает. Сначала «Как стать хорошим отцом», потом «Подготовка к отцовству». Куча разных названий, но с практически одинаковым содержанием. Тэхен серьезно настроен принимать участие в его жизни и жизни ребенка Чонгука. Но молчит. Чонгук отвечает на заботу Тэхена заботой: разминает уставшую в дневном напряжении спину Тэхена и продолжает собирать тому ланч-бокс на работу, чтобы не питался одними булочками да кофе; остается надеется, что они вместе вытравят тараканов Тэхена и альфа в своих чувствах и желаниях откроется, а Чонгук вместе с ним. Заявление Тэхена о том, что он никогда не смог бы дать Чонгуку то, о чем тот мечтал, сбило омегу с панталыку. К этому разговору они больше не возвращались, но у Чонгука остался неприятный осадок. — У нас все сложно, Чимин, — отвечает Чонгук и по его голосу понятно, что ситуация и правда непростая. Иан откладывает каталог и подходит к Чонгуку, обняв того за голову. Укачивает, потихоньку качаясь из стороны в сторону. Чимин не мешает. — Мы притираемся друг к другу, считай, заново знакомимся, — Чонгук обнимает папу в ответ, сцепив руки у него за спиной. — И мы сами запутались, Чимин. Наши отношения же почти не поменялись, за исключением коротких поцелуев в щеки. Да, мы не спешим, даже несмотря на то, что мы потеряли много лет, но лучше мы будем идти потихоньку, шажочек за шажочком, но наконец-то построим дом, чем будем нестись вперед паровоза, лишь бы было. Я его не знаю, Чимин, — тоскливо говорит Чонгук, потираясь о живот папы. — Не этого Ким Тэхена, которому тридцать два года и который с двадцати трех лет взращивал внутри себя неизвестный мне комплекс. Чимин какое-то время молчит, переваривая информацию. Собирает в стопочку тетрадки с учебниками, угол к углу. — Я и подумать не мог, что такой успешный, харизматичный и, на первый взгляд, уверенный в себе альфа, оказывается, борется со своими страхами, — выдает после долгого молчания Чимин. Он не выглядит разочарованным. Потерянный. Два образа столкнулись и воссоздают у себя в голове другой, не вписывающийся в реали Чимина. — Все мы обычные люди, Чимин, — подает голос Иан, обращая на себя внимание, попеременно расчесывая белыми пальцами волосы Чонгука. — И все мы каждый день боремся с чем-то: с ленью, с усталостью, с решением задачи, с чувствами и со своими скелетами в шкафу. Чимин поджимает губы, секунда — растягивает в доброй улыбке и согласно кивает. — Да, папа, ты как всегда прав. Иан, довольный, что поставил точку в этом разговоре, опускает взгляд на смотрящего на него глазами-блюдцами Чонгука. — Так что с именем для нашего с отцом внука, Чонгук-а?

***

Дверь в студию бесшумно открывается, поэтому Чонгук не сразу замечает, что кто-то пришел, полностью увлеченный приготовлением плова. Только когда сквозь какофонию запахов его носовые рецепторы улавливают один конкретный, Чонгук оборачивается, расплываясь в робкой радостной улыбке. На пороге разувается Тэхен, как всегда с двумя пакетами фруктов и овощей, которые помогает есть не успевающему Чонгуку, чтобы не испортились. Чонгук делает потише огонь на конфорке и идет встречать уставшего Тэхена. — Вечер добрый, Тэхен, — говорит Чонгук, прижавшись к груди альфы, поглаживая его по лопаткам. — Добрый, Чонгук, — отвечает Тэхен, поставив на пол пакеты. Обнимает в ответ, по привычке целует Чонгука в лохматую макушку. Это у них стало уже что-то вроде традиции: Чонгук встречает с работы Тэхена, обязательно обнимает, тот отвечает на ласку и они так стоят не меньше минуты, слушая дыхание друг друга, принимая новые роли, где они, вроде как, пара. — Пойдем ужинать, — оторвавшись от Тэхена, зовет Чонгук, взяв альфу за руку. Тэхен закатывает глаза, но вымученная улыбка венчает его лицо. — Не надо было утруждаться, Чонгук, у тебя и без того ноги болят… — Чш-ш, — останавливает его реплику Чонгук, коснувшись указательным пальцем полных губ Тэхена. — Я забочусь. Как ты обо мне. И то, что ты повторяешь мне из вечера в вечер, ничего не изменит. Я буду тебе готовить, потому что хочу. А теперь пойдем. Тэхен сдается и молча принимает то, что дает ему Чонгук. Пока омега накладывает ужин, Тэхен раскладывает продукты в холодильник по полочкам. Рутина, которая стала для них неизменной, плавно влившись в их графики. Тэхен рассказывает про работу, про пациентов, про рожденных детей и что в отделе Чонгука царит полный порядок. И Чонгук каждый раз с интересом слушает. Он скучает по работе. Безумно сильно. И благодарен Тэхену, что тот не упускает ни одной детали, порой расписывает до мельчайших подробностей, превращая свой монолог в скуку смертную. Для Чонгука это важно. Тэхен это понимает, упоминает каждого работника, которого они знают, в то время как Чонгуку совсем нечего рассказать. Последнее время редко выходит из дома, коротает часы за чтением или с родителями, изредка навещающими днем. Но это все равно не то. Чонгук не чувствует себя отстающим от жизни только благодаря Тэхену, с которым они обсуждают только понятный им двоим мир. — Я завтра уезжаю, — говорит Тэхен, намыливая посуду. Чонгук, достающий чокопай из микроволновки, замирает, уставившись на Тэхена потерянным взглядом. — Куда? И зачем? — спрашивает Чонгук, так и держа блюдце с печеньем в мелко подрагивающих руках. Тэхен, закончив мыть посуду, протирает ладони полотенцем и подходит к закусывающему губы Чонгуку. Медленно забирает у него блюдце с чокопай, ставит на стол, берет руки Чонгука в свои, начиная разминать каждый пальчик. — В столицу. Повышать квалификацию. Чонгук задумчиво мычит, кивает чему-то своему. Следит за успокаивающими действиями Тэхена. Мало помогает, но не внушает чувства одиночества. Тэхен и сам волнуется, хоть и пытается отвлечься, касаясь Чонгука. — И надолго? — старается звучать не так печально. Получается, видимо, плохо, раз Тэхен накрывает теперь руками осунувшиеся плечи Чонгука и прижимает к своей груди. — На двадцать дней. Двадцать дней. Почти месяц. Почти месяц без Тэхена, без его запаха, без его присутствия в студии Чонгука. Без его рассказов. Чонгук пытается не драматизировать, проговаривает про себя, что это простая командировка, что нет ничего в этом такого страшного. Что Тэхен не стал бы его вновь бросать, не после того, как сжимал в своей стальной хватке и разбито шептал о том, что больше не сможет со стороны наблюдать за Чонгуком. — Я тебя не брошу, Чонгук, ты же помнишь? — словно прочитав мысли, озвучивает вопрос Тэхен. Глупо такое спрашивать у по уши влюбленного. Кто за твоим голосом и в воду, и в огонь. Кто твоим словам всегда внимает, не забывает то, что сказали несколько лет назад. Как верный щенок. — Да, — выдавливает из себя Чонгук. — Я буду звонить тебе каждое утро и вечер. — Хорошо. — Я вернусь. — Я люблю тебя, Тэхен, — пылко выпаливает Чонгук, смотря в спокойную гладь глаз Тэхена. Тэхен улыбается. Так неуверенно, кривовато. Словно еще не уверен, что заслужил эти слова. Что его еще может полюбить тот, кому он когда-то саморучно сделал больно. Мысль об этом разбивает Чонгука вдребезги. Тэхен, его Тэхен, решивший за них все, проходит которую неделю войну с самим собой. В одиночку. Не вываливает свои переживания на Чонгука. Не рассказывает, по какой причине они оказались здесь. Почему Тэхен решил все исправить. А Чонгук все ждет, надеется, что когда-нибудь Тэхен откроется ему полностью. Доверит свои страхи. Альфа прикрывает веки, жмурит глаза изо всех сил. Переводит взгляд на стоящую рядом с диваном люльку, которую сам же собирал. И вновь на Чонгука. Печальными, блестящими зрачками, с красными в некоторых местах белками. — А я люблю тебя всю жизнь, — хрипло выдыхает он. Гладит невесомыми движениями лопатки, плечи, шею. Лица практически не касается. Любуется Чонгуком и его чистой красотой. Собирает большими пальцами сорвавшийся бисер слез с пухлых румяных щек человека, кто впервые услышал от Тэхена не завуалированное признание. — Не плачь, Чонгук, не надо, ты же это знаешь. Чонгук отрицательно качает головой, гладит себя по животу, защищает от подступающей к горлу истерики. — Нет, не знаю, — и как же это звучит обреченно. Несчастно. Будто из-за этого незнания Чонгук потерял все, что имел. Потерял Тэхена. — Я не могу читать твои мысли, Тэхен, не могу понимать твои загадки, которые говоришь, не могу, как ты не поймешь? — слезы уже льются неконтролируемым потоком. Тэхен не успевает их смахивать. Он опускается перед Чонгуком на колени и, накрыв лежащие на животе руки омеги своими, говорит: — Эй, малыш, твой папочка что-то совсем расстроился. Из-за меня опять. Ты прости меня, кроха, — трется носом, получает в ответ злостные пинки, краем уха слышит, как сверху стихают всхлипы, а омежьи ладони с живота перемещаются в шевелюру Тэхена. То сжимают, то разжимают. Перебирают. — Я не знаю, почему твой папочка выбрал меня. Почему продолжает любить меня. Но я ему за это очень благодарен. Очень, — он перестает ворковать, поднимает взгляд на притихшего Чонгука. Для которого дико и при этом очень правильно видеть сидящего на коленях Тэхена, разговаривающего с малышом в животе. — Ради бога, Тэхен, поднимись с колен, пожалуйста, — просит пришедший в себя Чонгук, тянет Тэхена вверх за плечи, облаченные в белую рубашку. Альфа без проблем поднимается, гладит и гладит Чонгука, чмокает в покрасневший нос, упирается лбом в лоб и пропитанным виной голосом шепчет: — Прости меня, Чонгук. — Давно простил. Веки прикрыты, дыхание спокойное. Чайник давно остыл, шапка вздувшегося чокопай съехала в сторону. — Только прошу, — боясь нарушить их тишину, говорит Чонгук. — Не молчи, Тэхен. Не хочу больше разгадывать твои загадки. Утешающий поцелуй в висок и более смелое: — Я люблю тебя, Чонгук.

***

Чонгук долго держался. Долго терпел, но на четырнадцатый день отсутствия Тэхена сорвался. Перед отъездом альфа оставил ему ключи от своей квартиры. На всякий случай. Ничего не предвещало беды, дни шли своим чередом: в гости приезжали родители, Чонгук навещал Чимина, помогал тому, если возникали трудности с домашней работой; неспешно читал все еще стоящую на полу стопочку подаренных книг, разговаривал с животом; утром и вечером созванивался с Тэхеном. Лишь наедине с собой, в тишине маленькой студии, Чонгук вспоминал Тэхена и… скучал. Скучал собачьей тоской. Сначала было не так невыносимо, но когда разрослось до желания ползти на стенку, Чонгук понял, что так больше продолжаться не может. Приехал на квартиру Тэхена и свалился чуть ли не на пороге от запаха, резко заполнившего легкие, вскружившего голову. Пришлось наступить на горло собственным принципам, выстраиваемым годами, и по-хозяйски обойти чужую квартиру. Бились противоречивые чувства: и сбежать прочь, и остаться на подольше. Трогать серые ребристые стены; проверить кухонные современные шкафчики на наличие чего-нибудь съестного; обнаружить несколько пачек ромашкового чая и недопитый, подсохший на краях оставленной на столе кружки. В ванной найти стандартный набор для личной гигиены на одного человека, а в полумраке просторной спальной комнате наткнуться на стоящие на полу и подоконнике в больших глиняных горшках светлые пионы. Они были словно повсюду, их сладким запахом пропитались стены, вся мебель. Каждый уголок пах Чонгуком. От осознания простой истины было так же хорошо, сколько и плохо. Тэхен тоже скучал. И правда скучал. Чонгук даже не стал бы спорить. Все очевидно. Ясно, как день. Скучал сильнее Чонгука, застряв в прошлом, где оттолкнул, но не отпустил. Чонгук рассмотрел каждый бутон, огладил все тонкие лепестки. Забыл про истинную причину визита. Для чего так рвался почувствовать запах любимого. Затерялся в серой комнате с розовыми, белыми, фиолетовыми и сиреневыми цветами. Все полил, протер, на языке вертелся вопрос: когда Тэхен успевает за ними ухаживать? Ответ появился в виде гостя на пороге квартиры Тэхена. Чонгук не часто виделся с папой Тэхена. От силы десять-пятнадцать раз за все время, что он знаком с Тэхеном. И каждый раз, встречаясь с этим омегой, Чонгук в который раз убеждался, что у столь доброго, внимательного родителя, не мог вырасти плохой сын. Неожиданная встреча растрогала немолодого омегу, доведя до слез. — Мне Тэхен мало что рассказывал про свою личную жизнь, а я не напирал, — рассказывал папа Тэхена за чашкой заваренного Чонгуком чая. — Вы как с ним перестали общаться, он ко мне стал приезжать. На огород. С пионами сидел. И плакал, Чонгук, как он долго плакал, я никогда не видел, чтобы он так убивался. Даже когда в школе и университете с ним переставали общаться недодрузья, он так долго не страдал, а тогда… Тогда я почему-то сразу понял, что дело в тебе. — Почему? — больно было все это слушать. Желудок скручивало. Чай в горло не лез. — Потому что любовь, — тело Чонгука прошибло разрядом тока, руки дрогнули. Чашку с чаем поставили на стол. — Он любил тебя, Чонгук. Но молчал. А мне Тэхен так и не рассказал толком, что случилось. Наверное, специально, чтобы я тебе не передал, — и сколько горя было в голосе этого человека. Родителя, чей ребенок страдал долгие годы, все держа в себе. Чонгук накрыл руками живот. Смотрел на него стеклянными глазами. Противно чесались. Чонгуку уже надоело плакать. Никогда в жизни столько не пускал слез, сколько за последние восемь месяцев. Обидно за Тэхена, обидно за себя. Хотелось орать, кричать. На жизнь, на обстоятельства. На себя, на приближающегося мелкими шажками Тэхена. Кажется, что вот, все хорошо, все налаживается, и Тэхен рядом, и ребенок скоро, и любовь живым заставляет чувствовать, а потом опять человек напомнил про упущенное «долго и счастливо», где не было бы бывшего альфы. Только Тэхен. Да, не бывать «долго и счастливо», которое показывают в сказках, но Чонгуку его и не надо. Они с Тэхеном новое построят. Сломанные, совершившие ошибки, но свое. — А потом он начал к себе некоторые бутоны собирать. Просил приезжать, иногда поливать их, чтобы не завяли. Столько лет прошло, — выдохнул папа Тэхена, печально посмотрев на приоткрытую дверь в комнату сына. — Чонгук? Чонгук оторвался от своего живота. Большими испуганными глазами посмотрел на гостя. Тот успокаивающе улыбнулся. — Я не знаю, что между вами случилось, но я уверен, что у вас все будет хорошо. По крайней мере, ты уже здесь. Тэхен дал тебе ключи. Просто дождись его. Он любит тебя до сих пор, любит чужого ребенка, которого ты носишь. В этом ты можешь никогда не сомневаться. Это я тебе говорю как папа, научившийся читать сына за несколько лет. На этой мирной ноте закончился их разговор. Чонгук пообещал, что будет ухаживать за цветами и поблагодарил за добрые слова. Слова папы Тэхена придали надежде еще больше силы. Она перестала казаться эфемерной. Чонгук чувствовал ее приближающуюся реализацию каждой клеточкой своего тела. Утомленный от очередных переживаний и окрыленный чужими словами, в его голове не осталось места важному вопросу: откуда омеге, которому сын ничего не докладывает про Чонгука, знать, что ребенок не Тэхена?

***

Оставшиеся шесть дней Чонгук живет в квартире Тэхена. Следит за цветами, за тем, чтобы холодильник всегда был полон еды, чтобы все вещи были на своем месте, как при Тэхене. Дни длятся мучительно медленно, но с запахом Тэхена отсутствие альфы переживается легче. Чонгук чувствует себя не так одиноко. Не чувствует себя брошенным. Каждый день перебирает гардероб Тэхена, маниакально внюхиваясь в недешевые костюмы, млея от еле заметных ноток необходимого трюфеля с олибанумом. В ночь, когда Тэхен должен приехать, Чонгук делает из вороха его вещей свое первое в жизни гнездо, где он засыпает спокойным сном, чувствуя себя в полной безопасности, защите. На хрустящих простынях, в просторной комнате, заставленной цветами, где пахнет их общими запахами. Он не слышит, как всегда, бесшумного хлопка двери, шороха переобувания, тихую поступь. Тэхен садится подле кровати, на отапливаемый пол. Складывает руки перед собой на кровати и устраивает на них голову, боясь лишний раз вздохнуть, потревожить чуткий сон Чонгука. Тот лежит в центре двухместной кровати, слишком просторной для одного человека, в окружении рубашек, толстовок, брюк и джинсов Тэхена. Колени прижаты к животу, ладони трогательно сложены под пухлой щекой, из чуть приоткрытых блестящих от слюны губ вырывается сладкое сопение. Безмятежное лицо. Спокойное. Серьезный доктор Чон. Его родной Чон Чонгук. Любовь всей жизни Тэхена в его квартире, комнате, на его постели, с его вещами. Тэхен всеми цепями удерживает внутреннюю сущность, чтобы сию же секунду не прижаться к Чонгуку и не зацеловать его с ног до головы. Его. Это все его, Тэхена, и только. Только для его глаз. Всегда было. Но пришлось потерять, прежде чем понять. Его переполняет любовь к этому омеге. В Тэхене так много Чонгука. Аж дурно становится. Нереально. Он так и сидит, не разобрав чемодан, оставленный в коридоре. Не может уйти от Чонгука. Не после двадцатидневной командировки. Он Чонгука вообще ближайшую вечность больше не собирается оставлять. Тэхен-то и на командировку согласился только ради того, чтобы в будущем получить надбавку к зарплате. Чтобы Чонгук и его ребенок ни в чем не нуждались. Теперь сердце Тэхена спокойно. Даже дышится как-то легче. Чонгук здесь, — руку протяни. И душа рядом, на ментальном уровне. Тэхен ее чувствует. Чувствует ее вновь, спустя столько лет. Принимает. Прикладывает руку к сердцу, обещая, что больше никогда больно не сделает. Молчанием не осадит, холодностью тона не потушит. Будет любить. Любить, любить, любить. Давать все то, что по собственной глупости не успел. С такими мыслями и засыпает.

***

Колени отекли, спину ломит. Тэхен лениво приоткрывает глаза со страдальческим стоном — сон как рукой снимает. Тэхен резко вскакивает, протыкающиеся сотней иголок ноги заносят в прикроватную тумбочку. Тупая боль ниже бедра. Тэхен на нее не обращает внимания. Чонгука нет. Вещей, вчера разложенных в аккуратное гнездо, не наблюдается; простынь на постели смята только в том месте, где минутой ранее покоилась голова Тэхена. Альфа на твердеющих ногах вываливается из спальни, еле удерживая равновесие. — Чонгук, — зовет он, не давая волю панике. Останавливается в пустой прихожей без чемодана. Чонгук не стал бы разбирать вещи, если бы собирался уходить. В ванной раздается многократное пиликанье — закончила свою работу стиральная машинка. Может, привитая Чонгуку с детства вежливость? Нет, глупости. Чонгук не тот, кто убегает. Чонгук тот, кто догоняет, а потом допытывается. На Тэхена только не напирает. Дает время, чему альфа благодарен. Тэхен садится серой массой на такой же пуф в прихожей, пустыми глазами смотря на свое отражение, сливающееся со стенами. Ждет. Верной псиной, у порога. Никакой. Но зайдет Чонгук, и Тэхен засияет красками. Чонгук в него вдыхает жизнь. Чонгук и есть его жизнь. Свежий глоток воздуха, талисман на удачу. Как Тэхен раньше без него в этой глухой квартире жил — не знает. Пусто. Слышать запах пионов, который теперь не только в спальне и не видеть владельца — больно. Тэхен привык к одиночеству. Привык, что дома никто не ждет, а сейчас, когда все кричит о том, что Чонгук был здесь совсем недавно, хочется волком выть. Проветривать помещение бесполезно. Достаточно просто догадки, что Чонгук жил в квартире Тэхена не один день. В замочной скважине два раза проворачивают ключ. Дверная ручка опускается и через несколько секунд в коридоре замирает Чонгук: в одной руке связка ключей, — в другой увесистый пакет с логотипом продуктового магазина. И смотрит так удивленно своими невероятно и без того большими глазами. — Уже проснулся? Я думал, ты будешь до обеда отсыпаться. Хансон мне с семи утра не дает поспать и я решил заняться делами, пока жду тебя. Я разобрал твой чемодан, вещи, наверное, уже постирались. Завтрак не успел приготовить, прости. Я захотел консервированные персики, пошел в магазин, а когда возвращался домой, понял, что понабрал много всего, но только не персики… Его монолог обрывается. Тэхен вскакивает со своего места, забирает у Чонгука пакет, ставя на пол, и прижимает долгожданное тело к себе настолько сильно, насколько позволяет уже внушительный живот омеги. Чонгук и сам не сдерживается. Невыносимо сильно соскучился по внимательным прикосновениям Тэхена, по его запаху и купающему в любви взгляду. По всему Тэхену. Вонзается в плотную ткань его пиджака пальцами. Ну что за мужчина, даже не переоделся. Омега слегка улыбается, держит крепко-крепко. Наслаждается долгожданным единением душами. — Как ты его назвал? — неуверенно спрашивает Тэхен, плавно перемещаясь ладонями со спины на живот, тут же чувствуя пинок крохотной пяточкой. Точно. Чонгук же так и не обговорил с Тэхеном, как можно назвать малыша. Чонгук посоветовался с папой и Чимином, получил одобрение и водружение уверенностью, что Тэхен не будет против. Чонгук его только обрадует. — Хансон. Я хочу, чтобы нашего сына звали именем твоего дедушки. Тэхен смотрит то на Чонгука, то на его живот. Взрослый альфа сейчас похож на заблудшего котенка. Шманает туда-сюда от любви к Чонгуку и всему тому, что делает для него омега. Назвать ребенка именем одного из самых близких людей, которые когда-либо были у Тэхена. Дедушки, которому Тэхен всегда читал свои стихотворения, с которым Тэхен делился своими проблемами. Хансон был Тэхену роднее родителей. Он умер буквально через неделю после выпуска Тэхена и был единственным, кто знал причину для Тэхена «бросить» Чонгука. Была долгая ругань, за которую Тэхен до сих пор не может себя простить. После конфликта здоровье дедушки подорвалось. Лег в больницу и там же тихо умер. Чонгуку только известно, что Тэхен сильно дорожил Хансоном. Когда еще все было хорошо, Чонгук помогал Тэхену с подарком на день рождения для дедушки. Чонгук его видел однажды, но даже этого ему хватило, чтобы понять, что Хансон был очень хорошим человеком. И когда Чонгук узнал, что тот умер, он не мог никак поддержать Тэхена. Не мог обнять, подобрать теплых слов. Смотрел со стороны на ничуть не изменившегося Тэхена. Что у альфы тогда творилось на душе — одному Богу было известно. Чонгук просто хочет в очередной раз показать Тэхену, что он его любит. Что прошлые недомолвки можно решить. — Как ты можешь говорить такие слова, Чонгук? — спокойным шепотом говорит Тэхен. А сам внутри места себе не находит. — Как можешь так смело говорить, что ребенок наш? — Потому что я люблю тебя, Тэхен, — просто отвечает Чонгук, заключив лицо Тэхена в свои ладони. Чонгук полностью уверен в своих словах. Голос твердый, не дрожит. Все точно, как требует от него работа. У Тэхена глаза стеклянные. Весь образ сильного, стойкого, всегда и всем улыбающегося альфы разваливается на мелкие кусочки рядом с таким же, как и он сейчас, открытым Чонгуком. — Я знаю, Чонгук, — одними губами, ластясь к теплой и мягкой руке Чонгука. — Но не считаешь, что заслуживаешь, — не вопрос — утверждение, на которое Тэхену нечем возразить, а Чонгуку и не надо. Тэхен тяжко вздыхает и прижимает голову Чонгука к своей шее. Туда, где быстро пульсирует артерия. — Я никогда не буду для него отцом. — Но ты будешь для него тем, кто подарит отцовскую любовь. — Я не смогу с вами жить, пока все не расскажу тебе, Чонгук. — Я подожду. Тэхен выпускает дрожащий выдох. — Я расскажу, Чонгук. Я обязательно расскажу. Ты заслуживаешь знать, почему я тогда так поступил. Но не сейчас. Не хочу, чтобы ты лишний раз переживал. «Или хочешь оттянуть момент. Дать себе побольше времени для подготовки.» Чонгук молчаливым кивком соглашается. — Спасибо, Чонгук. Чонгук поудобнее устраивает голову на чужом плече, сцепив руки за спиной альфы.Они так и стоят во мраке коридора. Никуда не торопятся. Им и тут хорошо. — За что? — За то, что делаешь счастливым.

***

Ночью Чонгук просыпается от тянущего чувства внизу живота. Еле-еле встает и идет в ванную комнату. Умывается прохладной водой, дышит шумно. Упирается руками на края раковины, жмурится от дискомфорта. Прислушивается к себе, не торопится к телефону. Три часа ночи, родителей с братом беспокоить не хочется. Чонгук ходит от кровати к кухонному островку. Медленно, сложив руки на каменном животе. Больные сокращения стихают спустя несколько минут. Еще час Чонгук не спит, поедая помидорки черри с солью и черным хлебом и запивая все мятным чаем. Собирается пойти и попробовать снова уснуть, но останавливается. По ногам заметно течет, пропитывая насквозь пижамные штаны. Чонгук делает глубокий вдох и без паники и страха разбудить, набирает номер Тэхена, который сегодня дежурит в больнице. Два гудка и на той стороне Чонгук слышит взволнованный голос. — Чонгук? — Доброй ночи, Тэхен, — здоровается Чонгук, натягивая на себя теплую куртку и доставая ботинки. — У меня отошли воды. Можешь, пожалуйста, отвезти меня в больницу?

***

Тэхен приезжает меньше, чем за десять минут, сажает уже ждущего на улице Чонгука в свою машину и без лишних вопросов отъезжает от подъезда. — Боже, Чонгук, ну зачем ты вышел меня встречать? Если бы тебе стало плохо? — остановившись на светофоре, спрашивает Тэхен, не поворачиваясь к сидящему на заднем сидении Чонгуку. Переживает, конечно, переживает. Глаза направлены на дорогу, руки намертво вцеплены в искусственную кожу руля. — Чтобы не тратить лишнее время на сборы, — лаконично объясняет Чонгук и тут же морщится от резкой схватки, испустив еле слышный стон. Реакция Тэхена следует незамедлительно: — Потерпи, родной, почти приехали, — не спорит, не отчитывает. Успокаивает своим тоном и запахом, которым пропах весь салон машины. До больницы Тэхен довозит дольше. Не спешит. Сейчас на его плечах, облаченных лишь в ткань больничного халата, целых две жизни. Когда Тэхен паркуется на своем месте, Чонгуку становится заметно хуже: на лбу проступает испарина, веки прикрыты, дыхание частое. Тэхен быстро выбегает из машины, аккуратно подхватывает Чонгука на руки и, так и оставив с раскрытыми дверьми киа незаблокированную, широким шагом идет в больницу. Там их ждет взбудораженный персонал с каталкой наготове, куда Тэхен плавно кладет стонущего Чонгука. Достаточно кивка альфы и Чонгука везут в подготовленную родильную комнату. Чонгук мертвой хваткой держится за руку следующего за ним Тэхена. Не отпускает и не отпустит ближайшие несколько часов. — Доктор Чон, твои роды примет доктор Кан, не переживай, ты же знаешь, какой он замечательный специалист, все пройдет хорошо, — спешно говорит Тэхен, гладит большим пальцем рубец на почти до хруста сжимающей ладоне. Чонгук с таким положением дел явно не согласен, хватка его хрупкой руки усиливается. Останавливаются возле лифта, находящегося на четвертом этаже. — Нет, доктор Ким, — мотает головой Чонгук и тянет вторую руку, за которую тут же хватается Тэхен. Смотрит во влажнеющие глаза напуганного Чонгука и сердце сжимается. — Я хочу, чтобы роды у меня принимали именно вы, как отец моего будущего ребенка. Тэхен, чуть ли не каждый день слышащий от Чонгука «наш ребенок», как-то печально улыбается. Не привык. И еще долго не привыкнет. А желания Чонгука для него всегда были превыше своих. Кто такой Тэхен, чтобы подвергать дискомфорту Чонгука? Его любимого, нежного и дрожащего от страха неизвестности Чонгука, которому в данный момент необходимо нахождение рядом близкого альфы. Тэхен его не оставит. И улыбка превращается в утешающую. Только для Чонгука. — Тогда я не могу отказать. Двери лифта открываются, а помогающие везти каталку с рожающим омегой медбратья бегло переглядываются. Ведь почти каждый в этой больнице по слухам знает, что их высокоуважаемый доктор Ким бесплоден.