Покинутые и обретенные

— Отец, — Хансон робко стучит по косяку рамки, топчется на пороге гостиной, теребя в руках зеленую тетрадку с учебником по математике. Тэхен отрывается от ноутбука. Выпрямляет пребывающую в долгом согнутом положении спину, морщится от прострелившей тело боли. Снимает очки с уставших глаз, поворачивает голову в сторону Хансона, улыбается нежной улыбкой. Оглядывает его с ног до опущенной виновато головы. — Помочь решить задачу? — догадывается Тэхен. Встряхивает рукой, поправляя великоватые наручные часы, подаренные Чонгуком на день рождения. Проверяет время. Закрывает крышку ноутбука. На сегодня работу можно закончить. Хансон резко поднимает голову, показывая прелестные красные щечки, машет перед лицом занятыми руками. — Отец, если ты занят, то не надо, я сам еще посижу. — Я уже закончил, — умело врет Тэхен. Работы еще пруд пруди, сильно утомляет и надоедает. Нужно отвлечься. — Восемь вечера, Хансон, голове пора отдыхать, поэтому давай я тебе помогу, мы с тобой поужинаем и пойдем спать, — говорит Тэхен, похлопывая рядом с собой по дивану. Хансон покусывает нижнюю губу. Ему дико стыдно. Хансону очень трудно дается математика и всякий раз, когда у него не получается решить ненавистные задачки, он спешит либо к Тэхену, либо к Чонгуку. Зависит от того, кто свободен. Чонгук сегодня на ночном дежурстве и уехал из дома час назад, а Тэхен где-то с шести составляет отчет. Хансон не любит мешать родителям, не любит, чтобы они из-за него бросали свои дела, и если Чонгука еще кое-как получается убедить, что все в порядке, то Тэхена — нет. Потому что стоит Тэхену увидеть потерянные глаза, так сильно схожие с глазами Чонгука, то он уже не отвяжется. Для него помощь Хансону и Чонгуку — важнее своих забот. Чонгук с Хансоном и есть его забота. Первостепенная. Хансон не спорит с отцом. Смиренно садится рядом, разложив на кофейном столике тетрадку с учебником. С задачей они справляются меньше, чем за полчаса. Тэхен все доступным языком объясняет Хансону, для закрепления Тэхен придумывает еще парочку аналогичных задач, слушает рассуждения Хансона и только когда твердо убеждается, что маленький омега все понял, они с победным кличем идут на кухню разогревать ужин, приготовленный Чонгуком. Порция Тэхена давно съедена, но альфа и с места не сдвигается. Сидит напротив Хансона, у которого все еще полная тарелка и который активно жестикулирует руками, красочно рассказывая, как прошел день в школе, что нового и что никто не обижает. Тэхен не смеет его прерывать, но все равно просит не забывать про остывающий ужин. Вдвоем убираются на кухне: Тэхен моет посуду, — Хансон вытирает насухо и раскладывает ровно по местам. В половину десятого Хансон в своей комнате собирает рюкзак в школу. В десять к нему заходит Тэхен, тихо приоткрыв дверь. Нежные голубые тона, ночник над кроватью, раскидывающий по комнате теплый оранжевый свет, отпугивающий всех чудовищ и само умиротворенное лицо Хансона, торчащее из вороха теплого одеяла. Пышные реснички омеги слегка подрагивают, а губки-бантик трогательно выпячены, испуская еле слышное сопение. Тэхен, убедившись, что все в порядке и сон Хансона ничего не тревожит, осторожно подходит к кровати омежки, нагнувшись, оставляет на открытом лбу ребенка сухой поцелуй и бесшумно уходит в их с Чонгуком спальню.

***

Хансон не очень любит дни, когда приходится сидеть с Таном. Кузену всего три года и единственное, что он может четко сказать, так это «брат», «папа», «отец», «дядя» и «дедушка». Другие слова ему трудно даются, но он очень старается. Хансон его учит. Чонгук с Чимином и Ианом на кухне готовят еду к праздничному столу. Сегодня у Иана день рождения. Хансон за старшего в зале, следит, чтобы Тан ничего несъедобного в рот не потянул и думает, чем можно занять альфочку. Сидят на полу на теплом ворсистом ковре. Пол отапливается и Тан пытается стянуть с себя тонкие носочки. Хансон решает, что, пока они на ковре, с Таном ничего не случится. На альфочке ярко-желтая футболочка, напоминающая о недавно ушедшем лете и светлый джинсовый комбинезончик, лямки которого то и дело сползают с крошечных плеч. Тан запыхался их поправлять. Отодвинув цветочные занавески, в зал заходит плавной походкой в бежевом фартуке Чимин. Садится на корточки напротив сына и протягивает ему только почищенную морковку со стекающими каплями проточной воды. Тан издает радостный звук и улыбается во все свои молочные зубы, обнажая две глубокие ямочки на щечках. — Спасибо, папа! — пухлые пальчики крепкой хваткой забирают морковку из рук Чимина. Чимин отвечает на улыбку сына слегка поднятыми уголками губ. Гладит темные кудряшки Тана, присосавшегося к морковке, замечает снятые носочки и, тяжело вздохнув, кладет их на стул, рядом с диваном. — Хорошо сидите, Хансон-и? — спрашивает Чимин перед тем, как уйти, со смешинками во взгляде смотря на сморщенное личико племянника, на дух не переносящего морковь. — Да, дядя Чимин, все хорошо, — гундосит Хансон, зажав нос пальцами. Чимин, испустив тихий хохот, оставляет детей, задвинув шторку. Хансон хмуро смотрит на счастливого Тана, откусывающего от морковки мелкие кусочки. Слюни скатываются по подбородку, пачкают чистую футболочку. Хансон убегает за туалетной бумагой и, задержав дыхание, вытирает не перестающее улыбаться лицо Тана. Хансон, наказав кузену сидеть и никуда не уходить, роется в шкафчиках дедушки в поисках чистых листов и карандашей. Тан любопытно хлопает глазками, открыв рот. Новая порция слюней капает на оранжевый ковер вместе с морковкой. Тан — послушный альфочка и старших всегда слушается. Сидит на попе, сложив босые пяточки вместе, да ждет, когда брат обратно на ковер приползет. Хансон долго ждать не заставляет. Раскладывает несколько листов формата А4, пенал с острыми карандашами и альбом. У дедушек много семейных альбомов и Хансон каждый раз находит новый. Любит рассматривать старые фотографии. Тан доедает морковку. Хансон выбрасывает то, что выпало изо рта маленького альфочки, вновь вытирает слюни с подбородка и губ и со спокойной душой открывает первую страницу альбома, пока Тан увлекательно рисует цветные линии на листах, старясь не дырявить бумагу и не съезжать на ковер. В этом альбоме уже фотографии взрослого Чонгука, только начавшего работать. Много незнакомых лиц: друзья, знакомые, коллеги. К концу альбома юный Чимин за накрытым столом с набитым ртом, Чонгук сидит рядом и вовсю ухохатывается; небольшой торт со свечками, родные дедушки с умиротворенными лицами. Хансон вытаскивает одну фотографию, читает буквы на обратной стороне: «нашему Чонгук-и тридцать лет». Аккуратно убирает обратно. Его папе здесь только тридцать лет. Не может сдержать улыбку, смотря на фотографии членов своей семьи. Ему не терпится найти альбом, где наконец появятся фотографии с отцом. Листает. Медленно все рассматривает. Впитывает губкой. Чонгук почти не поменялся, а вот Чимин — очень. Дяде на этих фотографиях лет пятнадцать-шестнадцать. Вообще ребенок. Всего на несколько лет старше Хансона! Тощий-претощий. На каждом снимке, где Чонгук его обнимает — тростинка. Хансон смеется и Тан отбрасывает в сторону карандаши, подползая к брату. Хансон наклоняет альбом в сторону Тана, альфочка, ничего не понимая, тоже начинает смеяться. На снимке, сделанным во время действия, размытые Чимин с Чонгуком, наряженные в драные джинсы и клетчатые рубашки, валятся с хлипкого кресла, вцепившись друг в друга. Счастливые и беззаботные. Но буквально через пару страниц улыбка на лице Хансона тает. Словно и не было. Ничего не понимает. Все тот же накрытый стол, Чонгук, задувающий свечи и незнакомое лицо, целующее в уголок губ улыбающегося Чонгука. Кто целует его папу? Страница за страницей. Никогда невиданное в альбомах лицо теперь практически везде рядом с Чонгуком. Иан заходит тихо. Или же Хансон, задумавшись, не услышал дедушку. Иан замечает встревоженность Хансона. Закусанные нежные губки, унылый взгляд. Иан подходит ближе, снимает тапочки, ступая на теплый ковер. Тан сразу же обращает на старшего омегу внимание, отрывается от брата и просится на ручки к дедушке. Иан не может ему отказать, несмотря на частые боли в спине. Тан сразу прилипает к его лицу, водя пухлым указательным пальчиком по белым пятнам. Нежно-нежно. Хансон поднимает на Иана голову, вонзая в него беспомощные влажные глаза. Иан заглядывает в альбом в дрожащих руках и сразу все понимает. Испускает тяжёлый вздох. — Кто рядом с папой, дедушка? — жалостливо спрашивает, пытаясь совладать с голосом. Лишь бы не дрожал. Получается плохо. Иан выдавливает слабую улыбку, и Тан тут же тыкает пальчиком в пятно на уголке губ. Его не волнует напряженная атмосфера. Попросту ее не чувствует, Тану интересно изучать пятна разных размеров на смуглой и мягкой коже дедушки. — Сейчас позову папу, он сам тебе все расскажет. Иан не может вмешиваться в их семью. Это только дело Чонгука и Тэхена — посвящать Хансона в дела прошлого или нет. Иан не раз обговаривал эту ситуацию со старшим сыном. С самого рождения Хансона. Мальчик должен знать о настоящем отце. Так будет честно по отношению к нему. Чонгук пообещал, что как только Хансон станет старше, они с Тэхеном ему все расскажут. Дождались. У десятилетнего ребенка мир перевернулся, не знает, куда себя деть от нарастающих переживаний и у Иана вместе с ним сердце не на месте. Его вина, от части. Забыл о существовании данных фотографий. На днях пересмотрит все альбомы и избавиться от ненужных снимков. А пока пора открывать завесу тайн для маленького потерянного человечка.

***

Чимин стоит за углом, внимательно вслушиваясь в каждое тихое слово, произнесенное Чонгуком. На руках Тан, настойчиво отнятый от Иана, ковыряющий красные пайетки на белой футболке Чимина. Чонгук беседует с Хансоном уже около десяти минут и за это время маленький омега не проронил ни слова. Чимин волнуется. Получил недавно от Иана по голове за подслушивание, ушел и буквально через минуту вернулся. Не может оставить ситуацию без своих ушей. Спина с руками немного ноют, устали держать не легкого альфочку. Но лучше сын посидит на его руках, чем на дедушкиных. Иан выходит из кухни, недовольно подбоченившись, и в это время в зале раздается громкий детский вопль. Иан округляет в испуге глаза, Тан от неожиданного громкого звука дергается, оторвав пайетку. — Зачем вы меня обманывали, папа? Почему я называл чужого человека отцом? Где мой настоящий отец? Почему вы меня с ним не познакомили? — еле разборчивая ноющая речь наперебой с соплями. Чимин яростно поджимает губы. Медленно ставит Тана на пол. Альфочка мигом бежит к обескураженному дедушке, не решающемуся вклиниваться в грядущий конфликт. А он будет. Точно. Потому что Хансон, считай, обидел Тэхена, но так как альфы здесь нет, он обидел Чимина. Чимина, который больше половины жизни знает Тэхена, мужа своего брата и одного из самых лучших альф в его жизни. Грозно топает в зал, приковывая к себе два полных боли взгляда. Чонгук никогда не мог кричать на Хансона. И не сможет. Слишком любит. Чимин тоже любит своего племянника, но у него немного иные методы воспитания. — Как ты можешь такое говорить, Хансон? — на повышенных тонах спрашивает Чимин. Чонгук мрачнеет. Хансон весь сжимается. Не любит, когда дядя кричит. Из-за этого никогда не остается с ним наедине. Не комфортно с ним, даже когда молчит. — Чимин, — угрожающе шипит Чонгук, притягивая к себе всего сжавшегося сына. — Ты с ним поговорил, Чонгук, — обрывает брата Чимин, не отрывая горящего синим пламенем взгляда от Хансона. — Теперь моя очередь. Садится на корточки, чтобы глаза были на одном уровне с детскими. Но Хансон совсем не хочет на него смотреть. Сидит под боком Чонгука, испуганным зверьком замер. — Посмотри на меня, Хансон-а, — уже более спокойно говорит Чимин, наблюдая, до какого состояния довел ребенка. Хансон неуверенно поднимает голову, глядя на дядю из-под челки. — Нельзя так говорить, Хансон, — объясняет Чимин, стараясь успокоиться, чтобы по новой не завестись. — Нельзя, — по слогам. Глаза в глаза. Хансон не моргает. Напряжен до предела. И Чонгук нежными поглаживаниями по спине не помогает. — Тэхен с тобой с самого рождения и заботился о твоем папе задолго до твоего появления на свет, пока твой настоящий отец только обижал Чонгука, — не скупится на выражениях. — Чимин, — повторяет Чонгук. Его игнорируют. — Тэхен тебя безумно сильно любит, балует, ни в чем не отказывает, — с каждым словом глаза Хансона сильнее наполняются влагой. — И сейчас ты все это обесцениваешь, просто потому что он не твой родной отец? Сердце за Тэхена кровью обливается. Он такого не заслужил. Чимин боится представить, что было бы с Тэхеном, услышь он такие слова от Хансона, которого даже спустя десять лет не может вслух назвать сыном. Не может переступить этот невидимый барьер даже спустя десять лет. И мгновенно откликается, заслышав громкое «отец», Тэхен, черт возьми, плакал, когда трехлетний Хансон произнес свое первое слово, назвав его отцом. Чонгук больше не вмешивается. Бесполезно. Да и самому паршиво от слов сына. По щекам Хансона скатываются крупные мутные капли, оставляя за собой мокрые дорожки. Чимин делает глубокий вдох. Тэхена бы, наверное, пришлось по частям собирать, если у одного Чимина в теле появляется необъяснимая слабость, а Чонгук безэмоционально смотрит на ворс ковра, машинально продолжая гладить спину Хансона. Чимин без сил садится на ковер. Вытягивает перед собой руки. Хансон боязно отстраняется от Чонгука и подползает к Чимину, шмыгая носом. Сцепляет тонкие ручонки на спине дяди. Чимин зарывается пальцами в темную макушку, гладит. Чонгук прижимает к себе ноги, утыкается лицом в коленки. Плачет, догадывается Чимин. Плечи брата мелко подрагивают. Чимин горбится над Хансоном. Шепчет ему в самое ухо, чтобы только он услышал. — Запомни одну очень важную вещь, Хансон-а: родители, это не те, кто родили. Родители, это те, кто воспитали. Понял меня? Быстрый кивок. — Запомни на всю жизнь. Еще один кивок. Запомнит. Обязательно.

***

Тэхен приходит домой уставший. Снимает осеннее пальто, вешает на крючок возле двери, промокшие ботинки убирает в обувной шкафчик. В доме тишина. Никто не бежит встречать. Тэхен мгновенно теряется. Надевает тапочки и шаркает ими по прохладному полу в поисках домашних. Первым делом заглядывает в комнату Хансона — омежка мирно спит, завернувшись с головой в одеяло. Странно. Время только восемь, а Хансон уже в кровати. Обычно его не загонишь, а тут уже сопит во две дырочки, повернутый спиной к двери. Тэхен бесшумно подходит, только чтобы оставить легкий поцелуй на частично торчащей макушке и уходит, прикрыв за собой дверь. Ему нужно найти еще одного важного человека в своей жизни. Чонгук сидит в гостиной, в очках с тонкой черной оправой. Под спиной, как всегда, подушка для удобства, а в руках новая книга. Опять зачитался. Не услышал. В просторной комнате горит один торшер, точно падая ярким светом на листы книги. Чонгук, одиноко сидящий в полумраке, выглядит загадочно. Подгибает под себя одну ногу. Тихо перелистывает страницу. Тэхен выходит из тени коридора и только тогда Чонгук отрывается от чтения, боковым зрением поймав движение. Незамедлительно откладывает книгу на прозрачный журнальный столик, поднимается с дивана, положив подушку на место и протягивает руки к Тэхену. Заключают друг друга в нежные объятия. — Добрый вечер, дорогой, — тянет Чонгук, оставив на сухих пухлых губах короткий поцелуй. — Добрый, любимый, — отвечает с еле заметной улыбкой, аккуратно целуя ровный лоб, заправляя за ухо Чонгука выбившуюся темную прядь. Чонгук довольно потягивается, тело все гудит, массажи никакие не помогают и мази — тоже. Учится жить с постоянными болями. Не зацикливается на них. Всего себя старается как можно чаще семье посвящать. Прижимается щекой к груди Тэхена, слушает бит его сердца — на правильном месте себя чувствует. Хансона между ними не хватает для полной картины. Чтобы правильное место обрело название «дом». — Что с Хансоном? — ожидаемо спрашивает Тэхен. Наизусть маленького омегу выучил. Оно и неудивительно. Тэхен активно участвует в жизни Хансона, знает имена всех приятелей и друзей, готовит на ужин то, что любит маленький омега, всегда помогает, если тот просит помощи. Тэхен и правда замечательный отец, решающий проблемы своего ребенка и стирающий с его щек слезы, дающий наставления, как отвечать обидчикам, чтобы они и плохим взглядом больше не цепанули. А если они не понимают, то Тэхен лично идет в школу разбираться. Директор его уже в лицо знает. И Чонгук не хочет делать такому потрясающему человеку больно. Выбивать словами почву из-под ног, когда сам недавно успокоился. Они с Хансоном только перешли порог квартиры — маленький омега молчаливо помыл руки и ушел в свою комнату. С тех пор не выходит. Прошел час. Чонгук беззвучно пускал слезы в диванную подушку, подбитый тем, что испортили папин день. Хансон за вечер не обмолвился ни словом. Чимин получил выговор от Чонгука и Иана. Нельзя было так кричать на ребенка. Чимин на их слова промолчал. Остался при своем мнении. Чонгук, до этого расслабленный в крепких руках, поглаживающих спину, напрягается. Тэхен его настроение сразу разделяет. Хмурит брови. Заглядывает в сухие печальные глаза. Чонгук гладит одной рукой щетинистую скулу альфы, пальцами проходится по морщинкам, разглаживает. Столько лет прошло, а Чонгук до сих пор любуется его чертами. Всегда будет. Это же его мужчина. Его вечный спутник. Наставник. Первая любовь всей жизни. Чонгук не вынесет его боли, даже если Тэхен внешне никак не изменится. Они ведь друг друга без слов понимают. Чонгук может соврать. Прекрасно этому обучен. Но Тэхен — последний человек, от которого Чонгук что-то скроет. По опыту Тэхена осведомлен, что ничем хорошим это не закончится. Чужих ошибок никогда не повторит. Из двух зол выбирают меньшее. Чонгук от Тэхена не отходит. Ни на шаг. Одна ладонь по щеке все водит невидимые линии, пока вторая сильное плечо сжимает. Чонгук готов его ловить. От собственных словесных пуль залечит раны. — Хансон знает про Ли Рана, — боязно озвучивает Чонгук, не отрываясь от глубоких глаз, отливающих медом в тусклом свете. Рот Тэхена немного приоткрывается. Веки расширяются. Руки, массирующие спину, застывают. — Он расстроился, что я не его родной отец? Проницательный. С самого рождения крохи живущий мыслями о том, что рано или поздно Хансону расскажут про Ли Рана. И что отношение к Тэхену поменяется. Кардинально. Но больше этого его тревожил Чонгук. Нежный и ранимый, ни капельки не поменявшийся. Хансон мог его возненавидеть. Что с ними случилось, пока Тэхен был на работе? Чонгук на вопрос не находит сил ответить. Поджимает губы в тонкую полоску. А в глазах столько осколков. Тэхен режется. Боль Чонгука на себе ощущает, а что у самого пол из-под ног уходит — не замечает. Какая разница, когда перед ним человек, неизвестно сколько в одиночестве грызущий себя? Тэхен ему нужен. Пальцами одной руки в пушистые волосы зарывается, голову Чонгука к своей груди прижимает, второй рукой лопатки гладит. Обнимает крепко. Носом глубоко вдыхает успокаивающий запах Чонгука, прикрыв веки. Качает, как маленького ребенка в своих надежных объятиях, говорящих, что все хорошо. Успокаивает. Своей силой делится. Чонгук ничего с собой поделать не может. Расклеивается. Мочит белую рубашку Тэхена новой порцией слез. Цепляется за его плечи, как за спасательный круг, и непонятно, кто кого держит. Они оба сейчас друг другу необходимы. В одиночку ни за что не справятся. Оба друг другу не позволяют упасть. Обиды нет. Есть только факты. Тэхен должен будет поговорить с Хансоном. Своими ушами услышать то, что думает маленький омега. Покоя иначе не найдет. Но не сегодня. Сегодня они все подавленные, утомленные, растерянные. Разбитые о нагрянувшую реальность.

***

Хансон ходит поникший. Молчаливый. Почти не общается с родителями: приходит из школы, моет руки и сразу закрывается в комнате. Он никогда раньше не пользовался замком в своей комнате. Не было надобности. Появилась острая. Ему дико стыдно. Перед Чимином, перед Чонгуком и в особенности перед Тэхеном. Находиться рядом — сплошное испытание, что уж говорить о том, чтобы взглянуть в глаза. За обедом и ужином перекидывается парой фраз с Чонгуком. Короткими. Кроме «да», «нет» от Хансона теперь почти ничего нельзя услышать. С Тэхеном все еще сложнее. Хансону не хватает смелости с ним все обсудить, расставить все точки над «i», да и сам Тэхен молчит. Лишь готовит привычные завтрак и ужин. Делает вид, будто ничего не знает, хотя Хансон уверен на все сто, что Чонгук Тэхену все рассказал. От себя тошно. От своей трусости, детской нерешительности. Жалеет о своих словах, вспоминает наставления Чимина. За закрытыми дверьми своего личного пространства он много думает. Не об учебе, к сожалению. О ней в последнюю очередь, а то вообще забудет. Хансон думает, как извиниться перед Тэхеном, потому что одним «прости» проблема не решится. Хансон ранил в самое сердце того, кто за него всегда горой стоит. Того, кому не сложно исполнить детский каприз. Пытается оправдать себя, да не получается. Сплошные глупости про неожиданность и захлестнувшие эмоции можно отметать. Он озвучил то, что было в голове, вертелось на языке. Жгучая обида на себя не прошла даже спустя несколько дней. Она наверное, навсегда с ним и останется. Тупым рубцом на совести, доказывающим, что мальчишка совсем не плохой. Просто совершил ошибку. Листы исписаны вариантами извинений. Тело дрожит от страха, что не простят. Не заслужил. Что обида может быть слишком велика. Мозг отказывается принимать вариант, что собственного ребенка невозможно не простить. Хансон мал, чтобы понимать такие вещи. Тэхена очень сильно любит. Это он понимает точно. За окном меланхоличная осень. Дверь закрыта на замок, чтобы ход мыслей не потревожили. Не о Тэхене — о Чонгуке. Математика не перестала быть сложным предметом у Хансона, а помощника решать задачи больше нет. Совесть не позволяет нагло подойти к Тэхену с математикой, когда конфликт не решился. Оценки, соответственно, испортились. Не только по математике, но и по другим предметам — тоже. Не может ни о чем другом сосредоточиться, кроме проблем в доме, о которых начал интересоваться классный руководитель. Ему не отвечает и с родителями партизан — про оценки ни слова. И дальше бы молчал, если бы Чонгуку не позвонили из школы и не сообщили, что успеваемость Хансона за последнюю неделю значительно ухудшилась и попросили приехать. Чонгук, тяжело вздохнув и одевшись, постучал Хансону в дверь. Сказал, что его вызвали в школу, и ушел. Новая порция стыда овладела всем нутром. Хансон лежит, завернувшись в одеяло и пускает немые слезы на подушку. Подвел папу. Разочаровал. Какого о нем теперь мнения? Что Чонгук скажет, вернувшись со школы? Накричит? Накажет, чего никогда не делал, ведь его сын рос замечательным ребенком, понимающим все с первого раза? Он запутался. В одеяле и в самом себе. В дверь коротко стучат и Хансон, попытавшись встать, с грохотом падает с кровати на пол, сильно ударившись локтем. — Хансон-а, у тебя все хорошо? — слышится громкий взволнованный бас. Конечно, Тэхен. В этом доме больше никто не умеет бесшумно закрывать входную дверь и также тихо передвигаться в тапочках по комнатам. Хансон шипит сквозь зубы. Выбирается из-под одеяла, закидывает его на кровать и бежит открывать дверь. Щелчок и он обнимает отца за талию, крепко прижавшись головой к его животу. Жмурит глаза, но слезы обиды все равно находят выход, рваными дорожками катятся по красным щекам. Шмыгает носом, сдерживает застрявшие в груди завывания. У Тэхена по всему телу волосы дыбом встают. Отрывает от себя Хансона, незамедлительно садится на колени и обхватывает детское личико сухими ладонями. Пытается заглянуть в прячущиеся глаза. Тэхен хотел спросить Хансона, куда ушел Чонгук в свой выходной день и никак не ожидал застать захлебывающегося слезами омежку. Всю неделю Тэхен не давил на него. Понимал, что, наверное, Хансону нужно время, чтобы настроиться на разговор. Зря только тянул резину. Ничего хорошего не вышло. Хансон лишь накрутил себя и убедил в том, что не является правдой. Тэхен в очередной раз совершил ошибку. В очередной раз по его вине страдает дорогой сердцу человек. Он поднимает на руки дрожащего Хансона, заходит с ним в детскую и садится на кровать, не смея отпускать от себя напуганного ребенка. Хансон вцепляется в рубашку Тэхена мертвой хваткой, утыкается лицом в шею, боясь оторваться. Тэхен расчесывает пальцами одной руки ему волосы, другой водит по спине и качает из стороны в сторону, напевая незамысловатую мелодию. Когда тело в руках расслабляется, а всхлипы сходят на нет, Тэхен аккуратно берет лицо Хансона в свои ладони и едва держится, чтобы не заломить в болезненной гримасе брови. Невозможно смотреть на невинные глаза, полные невысказанного сожаления. Густые ресницы слиплись, слезы высохли, следы от них неприятно стягивают нежную кожу, по которой Тэхен пару раз проходится большими пальцами. Лицо все в красных пятнах. — Иди, умойся и все мне расскажешь, — ласково просит Тэхен, оставив на горячем лбу сухой поцелуй. Хансон, кивнув болванчиком, быстро ретируется в ванную. Возвращается спешным шагом спустя несколько секунд с полностью мокрым лицом, облитым прохладными каплями. Садится к Тэхену на колени, сгорбившись, неуверенно прижавшись к груди отца. Тэхен тут же его обнимает, этим жестом говоря, чтобы Хансон ничего не боялся. — Я люблю тебя, отец, больше всех на свете, — плаксиво начинает Хансон, коротко шмыгнув. Пальчиком водит по солнечному сплетению Тэхена. — Прости меня, пожалуйста, мне правда очень жаль, что я тогда наговорил папе. Я не хотел тебя обидеть, отец, — по новой закатывается Хансон. К концу предложения голос оседает, превращаясь в бессвязицу. Тэхен, затаив дыхание, внимательно слушает. Ни один слог не пропускает. Как он может обижаться на родного сына своего законного мужа? Взгляд невольно цепляется за сверкнувший на безымянном золотой обруч кольца. Тэхен машинально любовно проводит по нему большим пальцем. Нежно целует Хансона во вкусно пахнущую макушку. Успокаивает. — Мне не нужен кто-то другой, отец, только ты, только ты, отец, — пускает слюни Хансон. Не может с собой совладать. Трудно, когда чувствует на спине сильные руки одного из важных в жизни людей. — Не плачь, солнце, не переживай, — шепчет Тэхен, массируя кожу головы ребенка. Наверняка голова будет трещать от долгого плача. — Я никогда на тебя не обижался. Слышишь? — Хансон поднимает на него не верящие блестящие глаза. — Правда? — со страхом. — Правда, солнце, — и опять поцелуй в черную копну. Хансону трудно поверить в свое счастье. Трудно поверить, что у него и правда самый лучший отец на свете. Любящий. Понимающий. О таком мечтают многие его знакомые. Такой с Хансоном с самого рождения. Хансон сильно-сильно сжимает талию Тэхена в своих слабых руках. До спирающего дыхания. Вот он, отец, рядом, нежит в своих жилистых руках. Как Хансон мог заикнуться о том, что он ему не нужен, просто потому что другая кровь? Долго себя еще в голове журить будет. От Тэхена не отлипнет ближайшую неделю точно. И не потому, что с уроками нужна будет помощь — соскучился неимоверно сильно. Но и с уроками посидеть в компании отца не помешает. Еле заметно дергается. Тэхен, плавно качающийся туда-сюда, останавливается, цепляясь за расширенные глаза Хансона. Те вновь начинают слезиться, губы выпячиваются. — Из-за меня папу вызвали в школу, — ревет Хансон, упираясь лбом в грудь Тэхена. Детская спина мелко трясется. Пальчики отчаянно держатся за плотную ткань рубашки отца. Словно его рискнут оторвать от такого необходимого тепла и ласки. Тэхен не спрашивает, почему. Догадывается. У всего есть последствия и у прекратившихся похождений к Тэхену с учебником по математике, наверняка, тоже. Томный вздох. Никогда больше не совершит столь безрассудного поступка. Впредь всегда, если захочет поговорить о деле всемирной, для Тэхена, важности, он будет говорить. Нечего выжидать, оставлять на потом. Потом — слезы, сопли, ноющее сердце. Тэхен уже не в том возрасте, чтобы стойко выдерживать переживания родных. Он и в двадцать, и в тридцать их нелегко переносил, что уж говорить про сорок. Возобновляет качания из стороны в сторону, сопровождаемые тихим мычанием. — У тебя просто была тяжелая неделя, малыш. Я уверен, что папа это тоже понимает, — тихо говорит Тэхен, растирая лопатки Хансона. — Он хотел целый день отдыхать, но из-за меня он сейчас это не делает, — не унимается детская душа. Плачет и плачет. Виноватой себя до скрежета зубов чувствует. Для Тэхена это слишком. Апогей. Не железный он, и никогда не был. Не должны пускать слезы те, кого Тэхен самой чистой и невинной любовью любит. Не важна причина. А Хансон минут тридцать точно без остановки льет нескончаемые соленые ручьи. Плохо себя потом чувствовать будет. И Тэхен вместе с ним. Медленно за плечи отстраняет от своей груди. Не отпускает. Горбится, чтобы настроить зрительный контакт. — Посмотри на меня, Хансон-а, — льющимся медом голосом. Никогда не поднимающимся и на октаву выше. Хансон, звонко шмыгнув носом-кнопочкой, поднимает красное, как спелый помидор, лицо. Тэхен тут же стирает градом катящиеся капли с пухлых щек шершавой кожей больших пальцев. Хансон жмурит глаза, хмурит брови — все равно, что испытывает неимоверные страдания. — Чш-ш, — тихо-тихо. Тэхен прикладывает указательный к опухшим от частых покусываний губам. Хансон распахивает веки, сразу врезаясь в темные глаза Тэхена, вслушиваясь в его тихий шепот, напевающий «Ты свети звезда моя». Кивает на каждое слово, а вскоре вместе с Тэхеном повторяют слова колыбельной. В унисон. Все тише и тише. Глаза, раздраженные от моря выплаканных слез, устают. Слипаются. Хансон моргает реже, губы открывает ленивее, буквы и звуки превращаются в неопределенный бубнеж. Хансон, усыпленный бархатным тоном отца, так и засыпает на его коленях, в его объятьях. Тэхен не перестает мычать песню, уткнувшись носом в волосы Хансона, немного раскачиваясь. Влево-вправо, влево-вправо. Дверь в комнату с тихим скрипом открывается, являя в дверном проеме утомленную фигуру Чонгука. Тэхен встречается с ним взглядом и улыбается уголком губ. Чонгук на носочках проходит к своим любимым людям и садится рядом с Тэхеном, положив тяжелую голову на его сильное плечо, прикрыв налитые свинцом глаза. Тэхен, поцеловав его в бровь, блаженно трется виском о теменную зону Чонгука. Долгожданный покой окутывает их осенним вечером, где они вместе, с решенными недоговоренностями, выбросившие давящие грузы. Дышащие полной грудью.

***

Хансон от Тэхена не отлипает. Оценки в школе стабилизировались, Чонгука больше не вызывали. Хансон вновь скромно просит посидеть с ним и разобрать задачи, а потом подолгу ютится рядом с родителями. В особенности с Тэхеном. Когда альфа работает за ноутбуком в гостиной, Хансон на цыпочках подкрадывается к нему, устраивается под боком, что-то строча в блокноте, от усердия высовывая кончик языка. Часто спрашивает, нужна ли помощь, на что Тэхен добро улыбается и треплет Хансона по волосам. Уверяет, что омежке быстро наскучит неинтересная взрослая работа. Но Хансон не уходит. Сидит рядом с отцом, слушая мерный стук клавиш, пока либо не заснет, либо не закроется крышка ноутбука. Недосказанностей нет, все проблемы утекли и они потихоньку выстраивают то, что потеряли за время молчания Хансона и выжидания Тэхена. Потревоженная идиллия семьи Чонгука приходит в норму. Хансон больше не запирается в комнате, много разговаривает, ест с аппетитом, смотрит на Тэхена сияющими глазами, такими, какими не смотрит даже на Чонгука. Чонгук всегда это замечает и никогда не обижается. Прекрасно понимает Хансона. Чонгук и сам так смотрит на Тэхена. Иначе просто не получается. Иначе смотреть на Тэхена — преступление. На него только с восхищением, с благоговением и со всепоглощающей любовью. Как и Тэхен на свою семью. Сегодня Тэхен пришел чем-то нагруженный. С отрешенным взглядом и откликающийся на зов только со второго раза. Медленно пережевывающий ужин, отвлекающийся на не несящий никакой смысловой нагрузки лепет Хансона, чтобы подарить соскучившемуся омежке необходимую отцовскую улыбку. Чонгук, видящий мужа насквозь, впервые за долгие годы смотрит на него потемневшим взглядом. Что-то случилось. Что-то определенно случилось и не самое хорошее. Чонгука это тревожит. Когда Хансон расправляется с ужином и убегает в комнату повторять уроки, Чонгук тут же встает из-за стола и останавливается напротив отодвинувшего свою тарелку Тэхена, сложив руки на груди. Сканирует синяки под глазами, искусанные от волнения губы, слушает грузное дыхание. Тэхен громко вздыхает, прежде чем тоже подняться со стула, впериться в темные глаза Чонгука своими, еще гуще. — Я хочу с тобой кое-что обсудить, Чонгук, — серьезно начинает Тэхен, ни на что не отвлекаясь. Аккуратно берет Чонгука за локоть, жестом прося переместиться на диван. Чонгук коротко кивает, садится первый и берет ладони Тэхена в свои, не смея оторваться от любимых глаз, где вместо привычного умиротворения беснуются беспокойство и страх. — Я готов тебя слушать, Тэхен. Пожалуйста, не тяни, я очень переживаю, — для убедительности еще раз кивает Чонгук. Тэхен меняет местами их ладони, теперь своими сжимая небольшие чонгуковы, большим пальцем правой руки гладя тонкую кожу. Тэхен весь рабочий день не на месте. С самого утра, как привезли пациента, на тяжелой операции и после. Ему кажется, что вся произошедшая трагедия волновала только его одного, названивающего родственникам, носящегося с бумажками по всему отделению от одного кабинета к другому. Если бы не ждущая семья, он бы и домой не вернулся, как делал всегда в случаях наподобие. Именно наподобие, потому за всю свою долгую работу Тэхен с таким не сталкивался. Он потерян. Не знает, что делать. В голове только один вариант, по мнению Тэхена, самый правильный, требующий немедленного обговорения с Чонгуком. Без него не смеет принимать слишком ответственное решение. — Сегодня привезли рожающего омегу, — собравшись с силами, говорит Тэхен. — Роды были тяжелые. Почти десять часов, — устало вспоминает число, медленно моргая веками. Чонгук весь подбирается, сердце бешено бьется. Боится дальше слушать, предполагая возможные варианты. Тэхен никогда ему не рассказывал про неудачные операции, чтобы не расстраивать. Чонгук все узнавал сам по больничным слухам. Про родившегося мертвым ребенка, про скончавшегося на операционном столе молодого папу, про разбившегося на машине на большом сроке омегу. В такие дни Чонгук с Тэхеном не обсуждали дела на работе. Тэхен обычно скрывался в комнате Хансона и проводил с ним там несколько часов, после чего выбирался к встревоженному Чонгуку, перечитывающему в который раз одну и ту же строчку и заключал его в крепкие объятия. Тэхен не просто переживает смерти взрослых людей. Смерти крошечных младенцев он переживает еще хуже. Его не узнать. Ходит призраком по комнатам. Его и так никогда не слышно, а в неудачные дни, пока лично не увидишь, не догадаешься, что он дома. Тэхен подносит ладони Чонгука к своим губам и покрывает полупрозрачный тыл с виднеющимися венами мазками-поцелуями, не обделяет пальцы, задерживается на безымянном с прохладным металлом обручального кольца. Лбом в него утыкается преданным псом. Странно, даже спустя десять лет, осознавать, что Чонгук его. Что живут под одной крышей, делят общий быт, постель, воспитывают вместе Хансона. Тэхен о таком и мечтать не смел. Слишком роскошный исход. Слишком сладкая жизнь получается. Заслужил ли? Чонгук считает, что, определенно, да. Что каждая живая душа в этом мире не должна быть одинока и обязана познать вкус счастья. Что уж говорить о хороших людях, на долю которых уготовлено море испытаний. Кто-то справляется, к зрелому возрасту обретая то, к чему так долго стремился, а кто-то и после первого падения не находит сил подняться. Без Чонгука Тэхен бы так и продолжил лежать бесформенной массой, потерявшей смысл. Проживал день за днем ради одной-единственной цели — сделать Чонгука счастливым. Усложнил ситуацию в несколько раз. Промолчал. Не думал, что для того, чтобы сделать счастливым трепетно любимого, нужен был только он сам. У него эта цель до сих пор, пусть и прошло много лет. Она касается не только Чонгука, но и Хансона. Пока Тэхен дышит, пока позволяют силы, он будет делать все, чтобы два самых близких человека были счастливы. — Омега не выжил, — полушепотом озвучивает Тэхен, подняв голову на Чонгука. Омега поникший. Морщины под глазами, полными скорби, глубже, уголки губ опущены. Тэхен надеется, что исправит это. — Но выжили его дети, — как глотком свежего воздуха звучит. Надеждой на то, что не все потеряно. — Двойняшки: альфа и омега. Такие хорошие, Чонгук, ты не представляешь, — у Тэхена слезы за весь день впервые тонкой пленкой в глазах застывают. Только дома может давать слабину. Только рядом с Чонгуком можно снять броню. Губы Чонгука криво изгибаются. Пододвигается ближе к Тэхену, стирает мелко дрожащими руками падающие на острые скулы соленые капли, а после притягивает за голову к себе, заставляя уткнуться носом в шею. — Отца у них нет, а дедушки отказываются воспитывать нагулянных детей, — срывающимся голосом продолжает Тэхен, стискивая в своих руках талию Чонгука. Чонгук приоткрывает губы, дышит ртом, только чтобы не засипеть, не всхлипнуть, запрокидывает голову к потолку. — У них нет никого, Чонгук. Слова не нужны. Они без них, пока вместе, всегда справляются. Подобная ситуация, потому что до этого у погибших родителей всегда были родственники, готовые воспитывать единственное, что осталось от их мужей, детей, братьев. От новорожденных младенцев до этого дня никто никогда не отказывался. Тэхена словно грузовик переехал. Все кости ломит, внутри все вывернуто наизнанку. Одно живет. Надежда. Тэхен выбирается из укрытия в виде Чонгука. Берет его за плечи, зрительный контакт ловит. Они оба красные, с мокрыми от крупных слез лицами. — Чонгук. В ответ неопределенное мычание. — Любимый, — задушенно говорит Тэхен. Целует лоб, щеки, нос. — Я бы не стал тебе это рассказывать, не стал бы тебя лишний раз расстраивать. Чонгук выжидающе на него смотрит, затаив дыхание. — Я хочу усыновить их, Чонгук. Хочу подарить двум маленьким жизням дом. Хочу, чтобы наша семья стала больше. Хочу делать счастливыми не только вас с Хансоном, — четко проговаривает каждое слово. Пауза после каждого предложения, смотря в глаза. — Но хочешь ли этого ты, Чонгук? Сердце Чонгука пропускает удар. Не моргает. Дышит урывками. Тело, до этого пребывающее в напряжении, отпускает. Слезы счастья градом омывают опухшее лицо. Чонгук его закрывает ладонями, сгорбившись. Он не предполагал, что Тэхен так сильно распереживался из-за того, что Чонгук мог отказаться усыновлять осиротевших младенцев. Мог не ухватиться за возможность сделать их семью больше. Не успокоить ранимую душу Тэхена. Какой же порой Тэхен бывает глупым. — Хочу, — кивает. Еще и еще. — Для меня все, что важно тебе, тоже имеет ценность, — и целует золотой обруч на чужом безымянном пальце. Тэхен заваливается на широкий диван, утянув на себя сверху Чонгука. Выдыхает так, будто с его плеч упала титаническая ноша. Любит. Ему не хватит слов, чтобы описать, как сильно он любит и дорожит Чонгуком. — Я тяжелый, Тэхен, отпусти, — упирается ему в грудь ладонями Чонгук, пытаясь встать, но тщетно. Тэхен его от себя ни на метр не отпустит. Не сейчас. Обнимает крепко за лопатки. — Чушь говоришь, — в противовес его словам отвечает Тэхен, коротко чмокнув в макушку. Чонгук больше не сопротивляется. Складывает руки на альфьих плечах, удобно устраивает голову на широкой груди, слушая мерный стук большого сердца. Так и засыпают на мягком диване, не найдя сил добраться до спальни.

***

— Папа сказал, что скоро у меня появятся братья, — с важным видом говорит Хансон, засовывая в рот большой комок риса. Брови Чимина удивленно вздымаются к кромке волос, рука с детской ложечкой не «долетает» до сына. Тан на детском стуле не разделяет удивление родителя. Сидит с распахнутыми губами и ждет, когда ему дадут яблочное пюре. — Это значит, что скоро у папы появится живот? Как у тебя когда-то, дядя Чимин? — заваливает вопросами Хансон, отложив палочки и подтянувшись ближе к Чимину. До Чимина еще никак не дойдет суть информации. У Хансона появятся кто? Чимин, услышав хныканье Тана, очухивается. Резко поворачивает голову к сыну и, натянув на губы сладкую улыбку, отправляет в маленький ротик долгожданную ложку яблочного пюре. — Когда он тебе это сказал? — вопросом на вопрос. Честно, наверное, потому что эту новость Чимин слышит впервые. Хансон прикладывает указательный палец к пухлым губам и показательно задумывается, возведя к потолку глаза. — Может, — мычит Хансон. — Дня два назад? Я не помню, дядя Чимин, — пожимает плечами и подцепляет палочками очередной пустой комок риса. Чимин грузно вздыхает. Смотрит на чавкающего с довольной моськой Тана и сам невольно искренне улыбается. — Нет, Хансон-а, — печально говорит Чимин, оглаживая пухлые щечки сына с глубокими ямочками. — У папы не появится живот, как у меня когда-то. Хансон от неожиданности распахивает глаза. Хорошо, что все прожевал, иначе бы подавился. — Как так? Я смотрел старые фотографии в дедушкином альбоме. Там и у тебя был живот, и у папы. Почему в этот раз нет? — не понимает Хансон, тараторит без умолку. Чимин гулко сглатывает, пересадив елозящего Тана на свои колени. И как объяснить ребенку, что… — Просто в этот раз мы с твоим отцом хотим сделать очень хорошее дело. Все присутствующие на кухне сею же секунду оборачиваются на вошедшего Чонгука. Высок, ладен, не дурен. Годы ничуть его не портят. Лишь взгляд с каждым годом меняется. По нему только и можно понять, что в дверном проеме стоит человек, упорно трудящийся, в юные годы не спавший ночами, и в итоге получивший то, о чем мечтал едва ли не с детства. — Дадя! — Тан активизируется в руках Чимина, тянет пухлые ручки к любимому дяде. Чонгук племяннику ни в чем не отказывает. Забирает заметно подросшего альфочку, оставив приветственный поцелуй на курносом носике. Ну все в этом ребенке Намджуна. Хансон поднимается из-за стола и тоже обнимает Чонгука, упершись подбородком ему в солнечное сплетение и смотря пытливым взглядом оленьих глаз. Чонгук, перехватив Тана поудобнее, треплет сына по и без того лохматой макушке. — Давно пришел? — интересуется Чимин, не без тепла оглядывая открывшуюся картину перед ним. — Только руки помыл, — говорит Чонгук, садясь на стул, который до этого был занят Хансоном. Больная спина не дает о себе забыть. Тан все вертится и вертится. Отдавливает пяточками в цветастых носках бедра, дергает перламутровые пуговицы на белой рубашке Чонгука. — Тан, не дергай, — оттаскивает ладони кузена от многострадальных пуговиц Чонгука Хансон. — Да ладно, пусть дергает, — отмахивается Чонгук, откинувшись на мягкую спинку стула. Хансон недовольно супится, но не пререкается, садится справа от Чонгука, пододвигается на стуле поближе и обвивает руками за талию, упершись виском в плечо. Чимин быстро убирает со стола и ставит кипятиться чайник. В выходные дни, когда выпадает так, что Чонгук с Тэхеном на работе, Хансона отвозят к Чимину с Намджуном. Таких выходных, к сожалению, бывает много. И Чимина это расстраивает не потому, что он устал возиться с детьми. Совсем нет. Ему не в тягость, он готов все свободное время посвящать себя скучающим детям. В этом как раз и дело. Хансон скучает. Ему не очень-то интересно то и дело придумывать игры для Тана, внимание которого не может долго на чем-то задерживаться. Хансону скучно проводить время с кузеном, зато с Тэхеном может часами сидеть, пока второй занят муторной работой. Он просто любит быть с ним рядом. Никто не может объяснить эту странную связь между Хансоном и Тэхеном, но всем единогласно она нравится. Ценные моменты единения отца и сына. То, как Хансон жмется к Тэхену, то, как смотрит на него с уважением. Тэхен говорил, что никогда не сможет стать для Хансона отцом, но именно им он ему и стал, пусть и сам этого толком не может принять. А теперь… — Так что вы хотите сделать с Тэхеном? — возвращается к главной теме Чимин, сев за стол и положив голову на чашечку из ладоней. На фоне негромко шумит электрический чайник. Хансон поддакивающе кивает головой, не снимая взгляд с Чонгука. Тан, выпятив нижнюю губу, вертит красивые пуговицы. Чонгук делает глубокий вдох. Любовно гладит детей по волосам. — Мы хотим усыновить двойняшек. На всю кухню щелкает чайник. …теперь Тэхен подарит необходимую отцовскую любовь еще двум крошечным жизням. — Это же замечательно, Чонгук, — не прекращая улыбаться, говорит Чимин, разливая кипяток по чашкам. — Хочу! — голосит Тан, тыкая пальчиком в белую чашку Чимина. — Иди ко мне, ягодка, — поставив на столешницу горячий чайник, пропевает Чимин и сажает Тана за его детский столик, заметив, как облегченно выдыхает Чонгук. Заваривает Тану, как и всем, фруктовый чай, но разбавляет холодной водой из графина. Придерживает заботливо кружку, чтобы альфочка не облился. Хансон прижимается к размешивающему сахар на дне кружки Чонгуку крепче. Заламывает в непонятках брови. — Что это значит? — напоминает о своем присутствии омежка. Глаза большие-большие. Точно от Чонгука достались. Чонгук отставляет кружку и перетягивает Хансона к себе на колени. Хансон садится не всем весом, носочками становится на пол. Папа только с работы, наверняка устал, да и сам Хансон давно не младенец. Он тяжелый. Но Чонгук на это не обращает внимания. Заковывает пальцы на спине сына, и сидят так. Ноги Хансона быстро устают полусидеть. Вынужден полностью приземлиться на мягкие бедра папы и уткнуться носом тому в ключицы, вдыхая его нежный запах пионов. — Ты же знаешь, Хансон, что не у всех деток есть родители, — утверждает Чонгук, поднимая личико сына за подбородок. Хансон серьезно кивает. — Мы с твоим отцом хотим приютить двоих, — «с твоим отцом». Как часто Чонгук повторяет эту фразу. Безумно любит ее. Каждую свободную минуту повторяет. Чтобы никто не забывал такой важный и неоспоримый факт их пока маленькой семьи. — Они еще совсем крошечные, Хансон. Только недавно родились, — с улыбкой рассказывает Чонгук, забирая за уши выбившиеся пряди сына. Вспоминает красные и пухлые щечки двойняшек, к которым отвел Тэхен. Чонгук увидел их впервые, но сразу же почувствовал с ними связь, образующуюся только между родителем и его ребенком. Он от них не откажется. — И это не значит, что они будут чужими тебе, мне, Тэхену или кому-то еще… — Ведь родитель, это не тот, кто родил, а тот, кто воспитал, да? — перебивает Хансон. Чонгук в изумлении расширяет веки, рот, собирающийся продолжить мысль, так и остается приоткрытым. Чимин, поящий чаем Тана, горделиво улыбается уголком губ. — С братьями тоже так работает? — спрашивает Хансон. Нет в его тоне негодования. — Я понял, папа, — не дождавшись ответа, продолжает омежка. — Я постараюсь стать для них хорошим старшим братом. Как отец стал для меня, — заминается, бегая глазками. — Отцом, — быстро ориентируется и уверено заявляет Хансон, ни капельки ни шутя. Чонгуку никогда не доводилось видеть своего сына таким серьезным. Слишком серьезным. Слышать столь громкие и мудрые слова приятно. Чонгуку редко приходилось стыдиться Хансона. Случаи по пальцам одной руки можно посчитать. Они с Тэхеном растят доброго и ответственного омегу, готового всегда помочь и принять вину, если и правда виноват. И сейчас Чонгук горд Хансоном, как никогда. — Да, Хансон-а, — проморгавшись, чтобы не заплакать, соглашается Чонгук. — Ты совершенно прав, — и вновь обнимает, никак не желая отпускать их с Тэхеном сокровище.

***

— Нет-нет-нет, Тан, не трогай! — отчаянно кричит Хансон, за рекордное время сокращая расстояние между кузеном и аккуратно выхватывая из его рук большой стеклянный шар с ярким рисунком белого кролика. Это их семейная традиция — покупать каждый год елочную игрушку с символом наступающего года. Если бы Хансон был на чуточку медленнее, то Тан непременно бы разбил необыкновенной красоты крупный шар, который так долго искали по всему городу Чонгук с Хансоном. До зимних праздников еще целый месяц, но из-за Хансона, всем своим детским и невинным сердцем обожающего Новый год, елка в доме Ким стабильно появляется в начале декабря. Сегодня редкий выходной день, когда Чонгук и Тэхен дома, поэтому решение нарядить елку было принято единогласно, а неимоверно счастливый Хансон прыгал по всей квартире, радостно хлопая в ладоши. Из верхних ящиков достали мишуру с гирляндами и игрушками, недавно купленная новая искусственная елка досталась из заводской упаковки. Тэхен с Чонгуком быстро вставили в колючий ствол разного размера пушистые ветки, протягиваемые Хансоном, а вскоре в гости нагрянули Чимин с Таном, которых пригласил Чонгук, прекрасно осведомленный о том, что Намджун на работе и брат с племянником наверняка заскучали одни. Тан с интересом разглядывает разных форм и размеров елочные игрушки. То в одну коробку нос сунет, то в другую. Не может на месте усидеть, когда вокруг все так волшебно искрится, так и манит прикоснуться чешущимися пальчиками. Расстраивается очень сильно, когда Хансон нагло отбирает из его рук золотистый шар с кроликом. Хлопает растерянно глазами, губы открывает и закрывает, пальцы, которые несколькими секундами ранее держали игрушку, сжимаются и разжимаются в воздухе. — Отдай! — куксится Тан, требовательно протягивая руки к Хансону, который в защищающем жесте прижимает к своей груди шар, строго смотря на Тана. — Нет, — без вариантов. Личико Тана стремительно морщится, краснеет, и просторную гостиную оглушает громкий детский плач. Взрослые, всего на несколько секунд отошедшие на кухню заварить чай и наложить разного вида печенье, во главе с Чимином вырастают рядом с детьми. Лица их переполнены тревогой и вопросами. — Что случилось? — взволнованно спрашивает Чимин, поставив на кофейный столик вазочку с печеньями, прихватив одну. Чонгук с Тэхеном ставят вокруг вазочки чашки с кипятком. — Тан взял шар, — оправдывается Хансон, поглядывая на ошалевшие лица родителей. — И что, Хансон? — не понимает Чонгук, никак не ожидавший такого поступка от своего сына. Тэхен за его спиной молчит. — Он мог его разбить! — до последнего будет отстаивать себя. Стоит полубоком, скрывая ото всех дорогую игрушку. Чимин дает Тану печенье с клубничной начинкой. — Возьми, ягодка, не плачь, — мило улыбается Чимин и поднимает притихшего сына на руки, нежно похлопывая по спинке. Тан быстро вытирает рукавом кофточки сопли и облизывает со всех сторон печенье, понемногу откусывая. Смотрит любопытными глазками на Тэхена с Чонгуком, обнимая свободной ручкой Чимина за шею. Чонгук глубоко вздыхает и подходит к Хансону. Тэхен без единого звука убирает расставленные по всей гостиной коробки в один угол, чтобы о них не споткнулись и, не дай боже, не упали и не разбили трепетно оберегаемые Хансоном елочные игрушки. — Хансон, так нельзя, — спокойно объясняет Чонгук, сев на корточки перед Хансоном. — Тан же еще маленький. — В том-то и дело, что он маленький! У него ручки слабенькие, они могли бы дрогнуть и тогда бы он уронил шар и все! И остались бы мы без самого красивого шара на елке! — тараторит Хансон, переводит взгляд с Чонгука на подошедшего отца. Тэхен садится с другой стороны от Чонгука, приглаживая торчащие во все стороны волосы Хансона и улыбается одними уголками губ. — Говори, куда его вешать, — говорит мягким голосом Тэхен, кивая на шар, который Хансон ни на сантиметр не отпускает от своей груди и прикрывает ладонями. Чонгук не комментирует поведение Тэхена. Не журит за то, что вмешался. У альфы свои методы решения конфликтов и Чонгук, пытавшийся сгладить все углы до максимума, никогда не открывает рот, если ситуацию под контроль берет до этого молчавший Тэхен. Хансон заметно расслабляется и вручает отцу их семейную драгоценность. — Туда, рядом с козой, думаю, они хорошо будут вместе смотреться, — тыкает пальчиком в самую середку. Чонгук, смирившийся с тем, что Тэхен не позволит при нем отчитывать сына, опять вздыхает, всем весом садясь на мягкий ковер, с прищуром наблюдая за своими людьми, продолжающими под руководством Хансона развешивать игрушки. Чимин беззлобно хмыкает, косится на опустившего виновато голову сына, недоевшего печенье, мелко покачивает. Ох уж этот маленький альфочка, захотевший привлечь к своей персоне всеобщее внимание.

***

— Точно не хотите остаться? — спрашивает Чонгук, подпирая плечом стенку прихожей. Рядом стоит Тэхен, периодически водя ухом в сторону их спальни. Волнуется. Иан застегивает свое теплое зимнее пальто. Цокает недовольно, помогая запутавшемуся мужу нормально завязать шерстяной шарф. — Нет, Чонгук-а, — качает головой Иан, щупая себя по карманам, проверяя, все ли взял. — Вам тут и без нас Чимина с Намджуном и Таном хватает. — Время позднее уже, — говорит Тэхен, дергая запястьем с наручными часами. Новый год идет как сорок три минуты. Иан тепло улыбается, настойчиво качая головой. — Спасибо еще раз за предложение, но нам и правда надо домой. На мягкие ортопедические матрасы, — подает голос отец Чонгука. Получает от Иана локтем в бок и метающий молнии взгляд. Чонгук коротко прыскает в кулак, понимающе кивая. — Хорошо отдохните, папа, — заключает одного родителя в объятия. — Отец, — и второго, чувствуя привычные отцовские похлопывания по спине. — Спасибо, что пришли, — возвращается к Тэхену Чонгук, легонько обхватывая предплечье отрешенного альфы. — Спасибо, что пригласили, сынок, — благодарит отец в ответ. — Глупости, отец, — оскорбляется Чонгук. — Не могли не. Из гостиной выплывают Чимин с Намджуном под руку. Помятые и заспанные. Иан, завидев их, улыбается еще шире: — Не хотели вас будить. Чонгук оборачивается к брату с его супругом. Тэхен на них никак не реагирует. Для него сейчас более важны другие звуки. Чимин вразвалочку доходит до родителей, оставляя на их впалых щеках быстрые поцелуи. — Хорошей дороги. Напишите, как приедете домой, — просит Чимин. Иан с мужем утвердительно кивают. — Мы пошли, — оповещает Иан, щелкая замком, открывая дверь. — Еще раз всех с Новым годом. — С Новым годом, — вторят шепотом все, кроме одного. Тэхен заторможено поворачивает голову к родителям Чонгука и Чимина. Иан тихо смеется с выражения лица альфы. — Иди уже к ним, — машет Тэхену Иан. Тэхен тушуется. Виновато чешет затылок. Родители омег уходят, с негромким хлопком закрыв дверь. Они встретили этот Новый год, как и всегда, в большой квартире семьи Ким, но в чуть большем составе. Маленькие двойняшки Соен и Уен провели свой первый праздник в большом круге лиц. Из гостей привычные Намджун с Чимином и Таном, и родители омег. Папа Тэхена никогда не составляет им компанию, несмотря на то, что его приглашают из года в год. Иана еле оторвали от новых членов семьи. Всех потаскал, поворковал, песни попел и покормил из бутылочки, попеременно все это делая с Хансоном. Не описать словами, как Хансон обрадовался, впервые увидев два маленьких сверточка. Ходил то за Чонгуком, то за Тэхеном по пятам — смотря, у кого в руках были братья, — да шею вытягивал. Про Тэхена стоит промолчать. Его радость всегда отличается. Она тихая. Почти незаметная. Это тонкая грань, видная только близким людям. Это блеск в антрацитовых глазах каждый раз, когда смотрит в глазки-пуговки двойняшек, не сводящих с него любопытные взгляды. Это шаги, которые и без того не слышно, ставшие словно воздушными. Это умиротворенный тон голоса человека, заботящегося о чужом хрупком сне. Бесшумные вещи, кричащие о любви Тэхена к тому, что имеет. Хансон считывает поведение отца. И повторяет. Двери медленно за собой закрывает, по квартире перемещается едва ли не на цыпочках — до умений отца, вырабатываемых годами, ему еще далеко. Больше не кричит из другой комнаты, если ему что-то нужно — подходит и вполголоса говорит. Сердце Чонгука, наблюдающего за взаимодействиями между членами семьи из-под начатой книги, или же за чаем на кухне, всегда в такие моменты приятно сжимается. Чонгук тогда порой может забыть, что вообще делал. Выпадает из реальности. Погружается в увеличившийся мир их семьи. Тэхен гиперопекающий. Настолько, что для Чонгука с Хансоном это стало обычным делом, ничем не обременяющим и не надоедающим. Все прекрасно понимают, насколько Тэхену важно знать, что с его близкими все хорошо. И все прекрасно знают, как Тэхену сейчас тяжело уходить в больницу, оставляя на плечах Чонгука Уена и Соена. Немного успокаивается, стоит услышать в динамике телефона голос недавно пришедшего из школы Хансона, сообщающего, что уложил братьев спать и будет помогать папе готовить обед. Легче работается со знанием того, что в его отсутствие у Чонгука есть надежный помощник. А уж когда Тэхен дома, то он ни под каким предлогом не позволит Чонгуку носить на руках двойняшек. Отправит живо на диван читать книгу или отдыхать в спальню и сам позаботится о редко капризничающих детях. У двойняшек с Тэхеном, как у Хансона, особая связь. При Чонгуке Уен с Соеном могут лепетать без продыху на своем детском языке, даже когда папа что-то говорит. Но стоит им увидеть Тэхена — они затихают. Не из-за страха. Тэхен никогда не давал повода бояться себя собственным детям. Из-за спирающего воздух счастья — ведь на их лицах расплываются беззубые улыбки, ножками дрыгают, будто прямо сейчас встанут и побегут к отцу и ручками тянутся к нему, просятся взять и поделиться лаской, невиданной с самого утра. В будние дни просыпаются Уен с Соеном вместе с Тэхеном в семь утра по будильнику, лежащему под подушкой Тэхена. Немного хныкают, трут сонные глазки, вертятся из стороны в сторону в поисках отца и почти сразу же засыпают, когда Тэхен по очереди берет их на руки и мычит «Ты свети звезда моя». После этого Тэхен успевает поцеловать ворочающегося из-за посторонних звуков Чонгука, разбудить Хансона и приготовить им двоим быстрый завтрак. Тэхен успевает буквально все и, кажется, вообще не устает. С тех пор, как их семья стала больше, Тэхен перестал выглядеть нездорово. Его скулы по прежнему ярко выражены, морщины под глазами никуда не делись, но взгляд. По одному взгляду ясно, что ему все нипочем. Один взгляд говорит людям, что перед ними самый счастливый муж, отец троих детей, пуще прежнего спешащий домой. Он не может уставать. Не когда проводит время с семьей — точно. И не устает сейчас, когда на циферблате подаренных Чонгуком часов час ночи. Качают вместе с Чонгуком две колыбельки. Омежка Соен как десять минут спит крепким сном, в то время как альфочка Уен медленно хлопает глазками, не переставая смотреть на Тэхена. — Интересно, о чем он думает? — проговаривает Тэхен, не прерывая зрительный контакт с сыном. — Наверное, о том, какой ты замечательный отец, — отвечает Чонгук. Отходит от кроватки Соена, становится рядом с Тэхеном, прижавшись к его боку, обняв за талию. Улыбается уставшему личику Уена. Настырный альфочка. Хочет же спать, но упорно держится, непонятно для чего. Тэхен поворачивает голову к Чонгуку, смотрящему на него снизу вверх. — Ты замечательный отец, Тэхен, — подтверждает свои же слова Чонгук. Уголок рта Тэхена тянется вверх. На лбу Чонгука остается невидимый след сухих губ. — И ты замечательный папа, Чонгук. Возвращают внимание к Уену, слегка прикрывшему веки. Из зала доносятся непонятные звуки. Писки, а вскоре приглушенный грохот. Чонгук одновременно с Тэхеном смотрят на приоткрытую дверь их спальни, перестав улыбаться. Чонгук продолжает хмурым взглядом пилить дверь, в то время как Тэхена кряхтения во временном месте ночлега Чимина и Намджуна перестают волновать. У него сын, почти уснувший, теперь лежит с испуганными глазами — вот это беда. — Бесстыдники, — бурчит себе под нос Тэхен, прижимая к груди сморщившего личико Уена. Дверь открывается шире и на пороге появляется светящийся Намджун, который на цыпочках подбегает к распахнувшему веки Чонгуку, отрывает его от Тэхена и едва не с треском костей обнимает. За Намджуном мелкими шажками заходит Чимин, перетирающий между пальцами домашнюю футболку. Тэхен с серьезным лицом ждет объяснений, покачивая Уеная вверх-вниз. — Я стану отцом двоих детей, — радостным шепотом сообщает Намджун, выпустив Чонгука из своих рук и переведя взгляд на изменившегося в лице Тэхена. — Поздравляю, Намджун, — искренне говорит Тэхен. Улыбается коротко. Смотрит на опустившего голову Чимина. — Поздравляю, Чимин. Чимин поднимает на Тэхена глаза, полные слез. Оба знают, что только счастья. Жалости там больше нет. Тэхену она не нужна. Никогда не нужна была. Ни десять лет назад, не тем более сейчас. Чимин шмыгает носом и подходит к Тэхену. Альфа сразу же обнимает его одной рукой, в другой держа Уена, положившего голову на его ключицу. — Спасибо, Тэхен, — уткнувшись Тэхену в грудь, гудит Чимин. Чонгук, сморгнув влагу, обнимает брата со спины, тоже поздравляя. Намджун смотрит на них со стороны с широченной улыбкой, качает чему-то своему головой. Их Новый год начинается с определенно хороших новостей. Через десять минут все опять разбредаются по комнатам, а Уен наконец-то засыпает. Одни Тэхен с Чонгуком никак не лягут в постель. Стоят возле кроваток детей, да сторожат их сон. — Мы так делали каждую новогоднюю ночь, пока у Хансона не появилась своя комната, — вспоминает Тэхен. Долгие часы не отходили от него. В полной тишине делили волшебную ночь Нового года на двоих, с улыбками смотря на причмокивающего иногда во сне своими крошечными губками Хансона. Точно также, как в данный момент смотрят на Уена с Соеном. — С того времени много что поменялось, — задумчиво говорит Чонгук. Тэхен поджимает губы. — Поменялось, — соглашается с Чонгуком.

***

Десять лет назад

Стрелка часов давно перевалила за двенадцать, гости уехали восвояси. Из улицы доносятся приглушенные взрывы салютов и хлопки петард, не беспокоя сладкий сон крошки Хансона. Тэхен не может оторвать от него глаз. Смотрит завороженно. Стоит в метре от кроватки, боится чего-то зарождающегося в самом сердце. Неправильное чувство. Не должно все затапливаться бесконечной нежностью при виде чужого ребенка. Один так считает. Глубоко в волнительных мыслях. Не замечает подошедшего Чонгука, оглядывающего его непонятным взглядом. — Почему так далеко стоишь? — тихо спрашивает, сократив между ними расстояние. Заглядывает в глаза не находящегося здесь человека. Тэхен отмирает. Моргает пару раз. Смотрит потерянно на такого же Чонгука. В голове столько всего невысказанного, столько всего, что обязан сказать. Настолько много, что гложет, путается между собой. Теряет. Тэхен проходится сухими ладонями по своему лицу, глубоко вздохнув. Бегает глазами по комнате в своей квартире, где они с Чонгуком и Хансоном живут уже месяц. Вместе. Он о таком мечтать не мог. Возвращает взгляд на всегда ждущего Чонгука. Боже, как же он долго ждет, никогда не напоминает, никогда не упрекает, ни в коем случае не торопит. Будто в этом нет ничего такого. Будто это не прояснит прогал длиною в девять лет. — Боюсь, — в тон Чонгуку признается Тэхен. Полностью открытый перед ним. Брови Чонгука ломаются домиком. Подходит еще ближе и заковывает в замок из своих рук. Тэхен повторяет за ним же. — Со мной тебе нечего бояться, ты же знаешь, — напоминает Чонгук. — Знаю. Тэхен все, что говорит Чонгук, знает. Знает и понимает. В то время как у Чонгука обратной связи нет. Чонгук тянет Тэхена ближе к кроватке и заставляет повернуться к ней лицом. — Посмотри на него, — просит Чонгук, ни на сантиметр не отрываясь от Тэхена. Тэхен, набрав в грудь побольше воздуха, словно готовясь к погружению в воду, смотрит. И хорошо, и плохо, и в жар, и в холод. Сам на себя не похож при одном виде на маленькие пальчики, сжимающиеся в кулачки, на губки, так сильно похожие на Чонгука, на носик-кнопочку. — Наш сын замечательный, Тэхен. Не стоит его бояться. Как же Чонгук сильно заблуждается. И правда не знает. За это его нельзя осуждать и обвинять в чем-то. Откуда ему подозревать, что Тэхен не Хансона боится, а самого себя? Выдох. С Чонгуком нечего бояться. — Я бесплоден. Громом очередного фейерверка и яркими искрами в их общую комнату. Голова Тэхена покоится на голове прижавшегося к его груди Чонгука, никак не поменявшегося. Тэхен даже думает, что его не услышали, но повторять не решается. Тэхен выпрямляется в спине, стоит Чонгуку чуть шевельнуть головой. Поднимает на Тэхена улыбающиеся в разбитой улыбке глаза-блюдца. — Это и есть причина, Тэхен? — голос, будто эти самые блюдца в данный момент разбиваются на множество осколков. Задевают Тэхена. — Ты же знаешь, Чонгук, — еле выговаривает Тэхен, стирая большим пальцем скатывающуюся по пухлой щеке одинокую слезу. — Теперь да. Теперь точно да.

***

Сейчас

Плечом к плечу. Что тогда, что сейчас. Как физически, так и на духовном уровне. И думают об одном и том же. О когда-то совершенных ошибках. О том, что то, что кажется страшным до чертиков, может быть просто иллюзией воображения, исчезающей ровно тогда, когда рядом появляется тот, кто поймает. Поймет. Примет. О многих глупостях, наверстываемых годами. О проблеме, которая проблемой не является. Уж никак не с Чонгуком, который любит просто потому что у него это заложено природой. Любить Тэхена. Как и у Тэхена — любить Чонгука… Все еще приоткрытая дверь отворяется шире и Хансон, подкравшись, протискивается между родителями, заглядывая по очереди в каждую кроватку. — Почему не спишь? — интересуется Чонгук, расчесывая пальцами спутанные волосы. — Тан меня всего испинал, — жалуется Хансон, обнимая Тэхена за талию. — Можно я сегодня посплю с вами? — складывает перед собой ладошки, выпячивает нижнюю губу и молящим взглядом смотрит на Тэхена. Чонгук издает тихий смешок. И в какой момент Хансон с подобными вопросами стал обращаться только к Тэхену? Тэхен бросает короткий взгляд на Чонгука и снова на Хансона. Садится на корточки перед омежкой, взяв того за плечи. — Почему спрашиваешь только у меня? — наклонив голову, спрашивает Тэхен. Хансон, потупив взгляд на Тэхена, поворачивает голову к Чонгуку. Туда-сюда. Забавно ойкает, прикрыв распахнувшийся рот ладошками. — Папа, — на Чонгука. — Отец, — к Тэхену. — Можно я сегодня с вами посплю, — повторяющийся жест в сторону теперь каждого родителя. Тэхен, довольно улыбнувшись Хансону, утвердительно кивает: — Можно, сынок. …константа, как и то, что дети не бывают чужими. Чонгук, закусив до побеления нижнюю губу, отворачивается к кроваткам. Многое поменялось. Поменялся Чимин, повторяющий Намджуну, что не будет ему еще один ребенок, пока Чимин не отучится на магистратуру. Поменялся Намджун, который раньше мог до тошноты подходить к Чимину с одним и тем же предложением. Поменялся Чонгук, переставший болеть делом всей жизни. Поменялся Тэхен, долгие годы пробивающий невидимые барьеры, чтобы сейчас без зазрения совести называть Хансона, Уена и Соена сыновьями. Многое поменялось, но что-то останется неизменным — из года в год до ушей будут доноситься раскаты салютов, а их огромные шапки будут цветными бликами освещать темноту комнаты любящих людей. Покинутых кем-то, но обретших друг друга.