Зайка

***

      Катерина сидела на коленях, но все было не так просто. Девушка медленно, с мучительной осторожностью выпрямила спину, как будто пыталась обмануть собственное тело и не дать боли заметить движение. Грудь с зажимами выдвинулась вперёд, словно сама напрашивалась на ещё большее наказание. Соски, которые за последние сорок минут действительно успели онеметь, превратились в две бесчувственные, сдавленные точки под стальным прессом, но вдруг ожили самым жестоким образом. Когда Кравц распрямилась полностью, кровь, которую так долго держали в тисках, хлынула обратно разом, мощной горячей волной. Боль вернулась не постепенно, а ударила, как распрямившаяся стальная пружина. Такая острая, режущая, будто кто-то одновременно вонзил в каждый сосок по раскалённой игле и начал медленно их проворачивать. Катя не закричала. Горло перехватило ошейником, да и кричать уже почти не хотелось. Вместо этого из груди вырвался долгий, сдавленный, почти звериный стон, который она пыталась проглотить обратно. Зубы впились в нижнюю губу до крови. Слёзы, которые вроде бы уже должны были кончиться, снова потекли, такие горячие и быстрые, смешиваясь с потом на шее и ключицах. Иван смотрел внимательно, не отводя взгляда. Не улыбался, не говорил ничего издевательского. Просто наблюдал. Так как смотрел он, обычно смотрят на дорогой механизм, проверяя, как он выдерживает перегрузку. — Дыши, — произнёс он наконец, обманчиво ласково. — и Катерина послушалась, она попыталась, ведь ей ничего больше и не оставалось делать в таком положении, только как слушаться того, кто ее в это загнал. Получилось рвано, со всхлипами. Каждый вдох поднимал грудь, каждый выдох опускал. Зажимы при этом чуть покачивались, посылая новые импульсы боли по всему телу, до самых кончиков пальцев и ушей. Иван подошёл ближе. Присел на корточки перед ней, так что их лица оказались почти на одном уровне. Протянул руку, но не к зажимам, а к её щеке. Большим пальцем стёр дорожку слезы, потом провёл им по мокрой нижней губе.  — Хочешь, чтобы я их снял? — спросил тихо, но с некой издёвкой, без жалости. Парень просто проверял.  Катерина долго молчала. Губы дрожали. Потом очень медленно, почти неслышно, выдохнула: — …да. — Катерина дрожала уже не просто крупно, её тело билось мелкой, неконтролируемой дрожью, как будто внутри кто-то включил вибрацию на максимум и забыл выключить. Каждый вдох поднимал грудь ровно настолько, чтобы зажимы чуть шевельнулись, и этого хватало, чтобы новая вспышка боли прокатывалась от сосков до позвоночника и обратно. Как бы Катерина не мучилась – Ивану приятно смотреть. Испуганная девушка всё ещё держала руки за спиной, пальцы сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели. Слёзы давно перестали быть отдельными дорожками – теперь это был сплошной мокрый блеск на щеках. Капли падали на зажимы, шипели почти неслышно от жара её кожи и стекали дальше по животу. Иван всё так же сидел на корточках перед ней. Близко, но не касаясь. Только смотрел. Спокойно, внимательно, как будто фиксировал каждый миллиметр её реакции для какого-то своего внутреннего архива.  — Может ещё четверть? — спросил он, тем же ровным тоном, будто предлагал добавить сахар в чай. Иван не отпускал винты. Держал их в том же положении, наблюдая, как её тело дрожит, как мышцы живота сокращаются судорогой. Жаль он не видел как пальцы за спиной сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони – его это явно повеселило бы.  Его пальцы ринулись к зажимам. Но не для того, чтобы снять. Он взял винтики – аккуратно, двумя пальцами каждого и начал медленно, очень медленно поворачивать. Не резко. Не до предела. Просто на четверть оборота. На каждом соске одновременно. Кравц открыла рот хотела сказать «хватит», хотела поскорее закончить эту безумную игру в «выдержку», потому что где-то в глубине всё ещё жила та часть, которая ненавидела сдаваться первой. Но слова не вышли. Вместо этого из горла вырвался короткий, надломленный звук, который не был похож на слово, просто воздух, пропущенный сквозь сжатые зубы. Она покачала головой. Один раз. Медленно. Потом ещё раз, уже быстрее.  — Нет… — прошептала наконец та. Голос был хриплым, почти чужим. — Нет… пожалуйста… сними. — Иван не двинулся сразу. Просто смотрел ей в глаза ещё несколько секунд, давая возможности передумать, забрать слова обратно. Но она не забирала. Только повторяла, тише, но чётче: — Сними… пожалуйста… я не могу больше… — И на удивление он кивнул – коротко, без эмоций, как будто это было ожидаемо.  Пальцы Вани вернулись к винтам. На этот раз он поворачивал их в обратную сторону. Так медленно, аккуратно, дабы замедлить процесс снятия. Сначала один зажим ослаб, потом второй. Металл разжался с тихим щелчком. Зубчатые пластины отпустили кожу — и боль не ушла сразу, а наоборот, вспыхнула последним, самым жестоким пиком, когда кровь хлынула в измученные соски свободно, без преград. Катерина вскрикнула по забавному – коротко, резко, почти по-детски. Тело выгнулось вперёд, руки сорвались из-за спины, инстинктивно потянулись к груди, но замерли в воздухе, не решаясь коснуться. Она зажмурилась, всхлипывая сквозь зубы, пока волна утихала так медленно, мучительно медленно. Иван не торопил, он ождался, пока её дыхание хоть немного выровняется. Потом протянул руку уже не к зажимам, а к её плечам и мягко, почти бережно помог ей опустить руки. Зажимы он снял полностью, положил на тот самый поднос рядом, в ящике. Металл был тёплым от её кожи. Кравц сидела, опустив голову, тяжело дыша. Соски горели, пульсировали, наливались ярко-алым цветок, они были отёкшие, чувствительные до невозможности. Кожа вокруг была в мелких красных точках от зубцов, но к счастью не порвана. Иван наклонился, коснулся губами её лба. Долго, без поцелуя, просто держал прикосновение, словно проверяя отстранится ли та. Катерина сидела неподвижно, всё ещё тяжело дыша. Её кожа была горячей, влажной от пота и слёз, и от неё пахло солью, железом и чем-то ещё. Я наверное тем самым запахом, который всегда появлялся после того, как она доходила до края и возвращалась. Он медленно опустил лицо ниже, сладкие губы скользнули по её виску, задержались на мокрой дорожке слезы у виска, потом спустились к скуле. Катерина вздрогнула, хоть и едва заметно, но он почувствовал. Её дыхание сбилось, стало чаще. Иван не спрашивал разрешения. Он просто взял её лицо в ладони обеими руками, осторожно, но твёрдо. Большие пальцы легли на её скулы, мизинцы – под подбородок. Он приподнял её голову, заставляя посмотреть на него. Глаза Катерины были красными, ресницы слиплись от слёз, зрачки огромные, чёрные. В них не было больше того самого упорства, только усталость и что-то ещё, что-то почти отчаянное. Иван наклонился ближе. Их губы встретились ни нежно, ни медленно. Это был жадный, почти злой поцелуй, такое чувство будто он хотел забрать у неё весь воздух, который она так тяжело добывала последние полчаса. Его губы прижались к её сильно, требовательно, зубы чуть прикусили нижнюю губу, не до крови, но достаточно, чтобы она тихо ахнула ему в рот. Катерина сначала замерла, а потом ответила так же резко, яростно, впиваясь пальцами в его запястья, словно боялась, что он сейчас отстранится и оставит её одну с этой пустотой внутри.  Катя не знает почему ответила, явно не из-за симпатии, которая как оказалось была фантомным чувством все те недели.  Язык парня вторгся без предупреждения, глубокий, настойчивый, исследующий каждый уголок её рта, будто он искал там остатки её криков, её мольбы «пожалуйста», её предела. Она отвечала ему тем же. Так же жадно, почти агрессивно, прикусывая его губу в ответ, прижимаясь ближе, насколько позволяла поза и слабость в ногах. Её обнажённая грудь прижалась к его рубашке – соски, всё ещё отёкшие и гиперчувствительные, болезненно отозвались на грубую ткань, и она застонала прямо в его рот, звук проглоченный, приглушённый. Иван издал низкий, гортанный звук, явно не стон, а что-то среднее между рычанием и удовлетворённым выдохом. Одна рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах, сжали, потянули чуть назад. Не как обычно – не больно, но достаточно, чтобы открыть ей шею. Он оторвался от губ только на секунду, для того, чтобы впиться зубами в кожу под ухом, не сильно, но оставляя влажный след и лёгкий след от зубов. Катерина выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, руки обвили его шею, ногти впились в кожу на затылке. Поцелуй продолжался – мокрый, шумный, без всякой нежности, только голод. Они дышали друг в друга, глотали стоны, кусались, лизали, словно пытались доказать что-то себе или друг другу. Иван прижал девушку к себе сильнее, одной рукой поддерживая за талию, другой всё ещё держа за волосы, не давая отстраниться ни на сантиметр. Когда они наконец оторвались, только потому, что воздух кончился у обоих, их губы были припухшими, блестящими, дыхание тяжёлым и рваным. Катерина смотрела на него снизу вверх, глаза полуприкрыты, щёки горели. «…ещё,» хотела была уже прошептать она, но парень и так все понял по ее просящим глазам. Иван улыбнулся, так оротко и хищно, но уже без какой-либо злобы. — Хочешь еще? — ответил он тихо и снова притянул девушку к себе. Поцелуй возобновился, но уже куда медленнее, опять же не менее жадно. Просто теперь в нём было место и для воздуха, и для пауз, в которых они просто смотрели друг на друга, касаясь губами и не отрываясь.  — Всё, — сказал парень тихо. — Достаточно на сегодня. — Катерина не ответила. Только медленно, очень медленно кивнула, и впервые за всё утро позволила себе спокойно опустить плечи, расслабить спину, просто существовать в этой позе без приказа или без борьбы. Он встал, принёс с кровати мягкое одеяло и накрыл её – не грубо, а так, чтобы ткань легла легко, не касаясь груди. Потом присел рядом на ковёр, спиной к ней. Близко, достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие, но не давление. Они молчали долго. Дыхание девушки постепенно становилось ровнее, а слёзы — реже. И в этой тишине, без слов, без новых команд, она впервые за весь день подумала, что, может быть, он действительно услышал её мольбы. Не как слабость. А как предел. ___________ На следующее утро свет в комнату пробивался не через шторы. Ведь их вчера так и не задернули до конца. Свет пробивался через щель между ними, тонкую, как лезвие. Катерина проснулась первой. Тело отозвалось не сразу: сначала просто тяжесть, а после осознанная карта ощущений. Грудь ныла глухо, не остро, а именно так, как ноет глубокий синяк на второй день. Довольно горячо, глубоко, с ощущением, что под кожей кто-то оставил включённый маленький нагреватель. Соски всё ещё были заметно увеличены, тёмно–розовые, болезненно чувствительные даже к воздуху. Она не стала трогать их руками. Просто лежала, глядя в потолок, и дышала медленно, проверяя, насколько далеко может зайти каждый вдох, не вызывая новой вспышки.  Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спал Иван. Не на кровати, а на полу, на том же ковре, где они вчера закончили. Свернулся на боку, одеяло, которым он её укрывал, теперь сползло к её талии вниз, обнажив плечо и часть спины. Иван дышал ровно, глубоко, он спал по-настоящему, без той настороженной полудрёмы, в которой обычно пребывал рядом с ней. Катя смотрела на него долго. Минут десять, может больше. Без злости, даже без привычного уже желания отодвинуться подальше. Просто смотрела, как будто пыталась сложить вчерашний день в голове заново, но каждый раз картинка получалась другой. Более отстраненной от реальной. В какой-то момент она всё-таки пошевелилась, как могла очень осторожно села. Одеяло упало на бёдра. Холод коснулся кожи живота, и она невольно сжалась. Иван тут же открыл глаза – резко, но не вскакивая, просто веки поднялись, взгляд сразу нашёл её лицо. — Больно? — спросил он тихо, без предисловий. — Катерина не ответила сразу. Провела языком по нижней губе — там до сих пор ощущалась крошечная припухлость от вчерашнего укуса.  — Больно, — наконец сказала она. Голос был хриплый со сна. Ваня кивнул, как будто именно этого и ожидал. Медленно сел, потянулся, хрустнув позвонками. Потом встал, подошёл к окну и одним движением раздвинул шторы до конца. Солнце ударило в комнату резко, без предупреждения. Катерина зажмурилась, прикрыла грудь руками. Скорее даже не из стыда, а потому что свет бил прямо по отёкшей коже.  ____ Иван вернулся, принёс с кухни бутылку воды и пачку влажных салфеток. Парень взяла, не глядя в глаза обеспокоенной девушки, которая не понимала к чему это. Разорвал упаковку, вытащила одну салфетку и очень медленно, почти не дыша, провел ею по груди.  Холод обжёг, но не больно — скорее как удар тока, который вместо того, чтобы мучить, будто выключает нервные окончания на несколько секунд. Она выдохнула сквозь зубы. — Приятно? — спросил парень. — …да. — Иван сел напротив неё на край кровати, не близко. Просто так, чтобы еще лучше видеть лицо.  — Сегодня ничего не будет, — сказал он спокойно. — Ни зажимов, ни верёвок, ни приказов. Можешь просто существовать. Хочешь – лежи. Хочешь – иди в душ. Хочешь – молчи весь день. Сегодня – мне всё равно. — Катерина подняла взгляд. В его глазах не было ни насмешки, ни той вчерашней холодной исследовательской внимательности. Только обычная, почти будничная серьёзность. Катерина подняла взгляд, голос вышел тише, чем она хотела, но всё же твёрдо: — А если я скажу, что хочу уйти? — Иван не отвёл глаз, ни улыбнулся, ни нахмурился. Просто смотрел – так, как смотрел всегда, когда решал, сколько правды дать в этот момент. Молчание растянулось ровно настолько, чтобы она почувствовала, как воздух между ними густеет. Потом он медленно покачал головой. Один раз. Чётко. — Конечно же – нет. — Слово упало тяжело, как камень в воду. Без повышения тона, без угрозы в голосе – просто факт. Катерина моргнула. Ждала продолжения, объяснения, игры, которой обычно сопровождались его «нет». Но он не торопился. Иван протянул руку и взял её запястье, не как обычно грубо, или крепко, большим и указательным пальцами обхватив тонкую кость. Большой палец лёг прямо поверх пульса. Она почувствовала, как он слегка надавил, но не до боли, а ровно настолько, чтобы она ощутила: он держит. Контролирует. — Ты не уйдёшь, Кравц, — произнёс он тихо, наверное даже ласково, но в этой ласке не было ни капли уступки.  — Ты забыла, что ты уже моя? Не «пока», не «на время», не «пока мне интересно». Моя. Полностью. С того момента, как ты согласилась быть моей, ты так и не смогла забрать слова обратно. — Он поднёс её руку к своим губам, коснулся запястья лёгким поцелуем, прямо над тем местом, где бился пульс. – но не отпустил. — Можешь злиться сколько хочешь, можешь плакать сколько хочешь, можешь ненавидеть меня каждую секунду суток. Можешь даже пытаться убедить себя, что это всё кончится, но уйти – нет. Дверь будет открыта только тогда, когда у меня появиться желание выгулить как пса. Если хочешь подышать воздухом – то только на четвереньках и с поводком. И поверь – этот день ещё очень далеко. — Катерина попыталась выдернуть руку, рефлекторно, без настоящей силы. Он не дал, толькт до боли, сильнее сжал пальцы, удерживая и причиняя боль. — Ты же чувствуешь это, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Даже сейчас, когда грудь ноет, когда слёзы ещё не высохли, когда ты спрашиваешь «а если»… ты всё равно остаёшься. Потому что внутри уже знаешь: там, за дверью, тебя никто не доведёт до края и не вернёт обратно. Никто не увидит тебя всю – до самого дна и не захочет остаться. Даже если этот человек существует, стоит мне о нем узнать – его не станет. Он наконец отпустил её запястье, но вместо этого провёл ладонью по её щеке, большим пальцем стёр несуществующую слезу у виска. — Так что больше никогда не спрашивай. Я отпущу твое тело, только если буду погружать его в могилу. — Иван наклонился ближе, почти касаясь её губ своими. — А пока… ты принадлежишь мне. Каждой клеткой. Каждым вдохом. Каждой мыслью, которую пытаешься спрятать. — Парень не поцеловал её. Просто замер так близко, горячо и неотвратимо. — И сегодня, — добавил он тише, — Лежи, дыши и принимай. Ведь это всё, что от тебя сейчас требуется. —  Катерина молчала. Дыхание сбивалось. В горле стоял ком — не от слёз, а от чего-то гораздо более тяжёлого. Она не ответила. Не смогла. Просто закрыла глаза и позволила ему лечь рядом – так же близко, как вчера, но теперь уже без иллюзии выбора. Потому что выбор, как он и сказал, закончился гораздо раньше. Катя опустила взгляд на свои колени. Пальцы сжимали край одеяла. — Я.., — начала говорить уверено девушка наконец, а после почти шёпотом. — Вчера… я думала, что ненавижу тебя. А потом целовала так, будто… будто это последнее, что у меня осталось. — Он не перебивал. Просто слушал. Его это возбудило на столько, что он хотел оттрахать ее так, как еще не было – до потери сознания. — И сейчас, продолжила она, — я сижу и понимаю, что если ты подойдёшь и снова начнёшь… я, наверное, не оттолкну. И от этого мне страшно. Не от боли. От того, что я уже не понимаю, где кончается страх и начинается… что-то другое. — как загнанная в угол зайка, шепотом проговарила Кравц. Иван долго молчал. Его член был каменным от прилива крови к нему. Парню хотелось наброситься на нее, выепиться зубами в шею, сломать руки, чтобы Кравц не могла ему по препятствовать, но не смотря на все свои фантазии – просто протянул руку. Так медленно, чтобы она видела каждое движение,  а после просто положил ладонь ей на затылок. Не сжал волосы, не притянул, хотя так хотелось. Просто держал. Тёплую, тяжёлую ладонь. — Можно ли я заберу свои слова назад, про сегодняшний день? — сказал он тихо с звериным оскалом. — Если станет слишком – скажешь «хватит» и постараюсь тебя услышать. — Катерина закрыла глаза. Его ладонь была очень тёплой, медленно наматывала волосы на кулак. Она вдруг поняла, что впервые за долгое время не пытается угадать, что будет следующим его движением, и от этого просто сидит, дышит, чувствует холод салфетки на груди, солнце на плечах и его руку у себя на затылке. — Можно я сегодня просто полежу? — спросила она почти беззвучно. — Нет. — Пожалуйста.. — Он чуть сжал пальцы, в какой-тр степени успокаивающе.Он явно раздумывал.  — Нет. — медленно приближаясь лицом к лицу, сказал Иван — Как и обещал, веревок не будет, зажимов не будет, приказов не будет. — парень замер в сантиметре от её губ, дыхание горячим потоком обжигало кожу. — …но будут только я и ты. И то, что я с тобой сделаю прямо сейчас – знай, вмноват лишь твой рот. Он не дал ей времени ответить. Ладонь на затылке сжалась резко, волосы намотались на кулак до боли, голова Катерины запрокинулась назад, шея вытянулась, открываясь полностью. В следующую секунду его зубы вонзились в кожу под ухом, глубоко, с хрустом, как будто хотел оторвать кусок. Катерина вскрикнула, коротко, надрывно, тело дёрнулось вперёд, но он уже другой рукой схватил её за горло. Нет он не душил, а зафиксировал, прижал к себе, не давая отстраниться ни на миллиметр. — Тише, — прорычал он прямо в укушенное место, язык прошёлся по свежим следам зубов, собирая вкус крови и соли. — Мы еще даже не начали. — Кравц было больно, страшно, она думала, что Иван вел себя как озверевший, но знала бы она, что тресло его не от предстоявшего секса, а от того – как много он хотел сделать с её телом и как мало мог позволить.  Парень рывком поднял её на ноги – одной рукой за волосы, другой за талию. Катерина пошатнулась, ноги подкосились от внезапного движения, но Иван не дал упасть. Прижал спиной к стене так сильно, что воздух выбило из лёгких. Её обнажённая спина ударилась о холодную поверхность, соски, всё ещё отёкшие и гиперчувствительные, болезненно отозвались на прикосновение. Она застонала, и явно не от удовольствия, а от острой, режущей вспышки. Иван не стал медлить. Свободной рукой ударил её по лицу открытой ладонью, не в полную силу, но звонко, чтобы щека вспыхнула алым, а в ушах зазвенело. Катерина дёрнулась, глаза расширились от шока. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но почти по зверинному. И ударил ещё раз – той же ладонью, по той же щеке, сильнее. Голова мотнулась в сторону, губа треснула, на языке сразу почувствовался металлический привкус. Девушка попыталась отвернуться – инстинкт. Парень не позволил. Сжал волосы сильнее, заставил смотреть прямо в глаза. В его зрачках не было ни жалости, ни игры – только голодный, почти животный блеск. — Убери руки. Сама или сломаю. — Катерина послушалась – дрожа, медленно завела руки назад, сцепила пальцы. Иван тут же схватил её за запястья одной рукой, прижал к стене над головой. Вторая рука скользнула вниз, между ног – грубо, без предупреждения, пальцы вошли сразу на три фаланги. Она ахнула, выгнулась, пытаясь отстраниться от стены, но он прижал её сильнее всем телом. — Уже мокрая, — прошептал он ей в самое ухо, голос низкий, довольный. — А говорила «пожалуйста, полежу»… — Он начал двигаться – резко, глубоко, без всякой нежности. Пальцы сгибались внутри, давили на переднюю стенку, большой палец нашёл клитор и начал тереть – жёстко и до боли. Катерина закричала – не сдерживаясь, гортанно, по-звериному. Слёзы снова потекли, смешиваясь с потом. Иван вытащил руку – резко, одним движением. Катерина всхлипнула от внезапной пустоты. Но он уже снимал штаня. Звук металла, кожа, ширинка – всё слилось в один короткий, пугающий аккорд. Он вошёл в неё одним толчком и до упора. Катерина закричала громче, тело выгнулось дугой, ноги подкосились. Иван поймал её бёдра, поднял, заставил обвить его талию ногами. Теперь она висела на нём – прижатая к стене, руки всё ещё за спиной, зафиксированные его хваткой. Он начал двигаться – быстро, ритмично, сильно, каждый толчок сопровождался ударом. Не по лицу теперь, а по рёбрам, по бёдрам, по ягодицам. Открытой ладонью, кулаком, локтем – где придётся. Каждый удар оставлял красные пятна, каждый толчок выбивал из неё воздух и крик. — Скажи «хватит», — прорычал он, впиваясь зубами в её плечо, прокусывая кожу до крови. — Скажи, и я остановлюсь. Попробуй. — Катерина только всхлипывала, мотала головой. Слёзы текли ручьём, губы дрожали, но слова «хватит» не было. Не потому что не хотела говорить, она не могла. Вместо этого Кравц вдруг вцепилась зубами ему в шею – в ответ, яростно, до крови, пытаясь дать ему понять, что хочет прекратить. Иван зарычал, толкнулся ещё глубже, ещё сильнее. Он оторвал её от стены, развернул спиной к себе, прижал животом к краю кровати. Одной рукой снова схватил за волосы, другой – за горло сзади. Вошёл сзади – ещё жёстче, ещё быстрее. Каждый толчок сопровождался шлепком по ягодицам – звонким, оставляющим багровые отпечатки ладоней. — Ты моя, — выдохнул он сквозь зубы, каждый удар подчёркивая слово. — Моя. Моя. Моя. — Катерина уже не кричала – хрипела, задыхалась, тело билось в конвульсиях. Она кончила первой с протяжным, надломленным стоном, который больше походил на рыдание. Мышцы сжались вокруг него так сильно, что Иван зашипел сквозь зубы. Он не остановился. Продолжал двигаться – ещё быстрее, ещё грубее, пока не кончил сам, вливая в неё всё, до последней капли, с низким, звериным рыком. Когда он наконец замер, тяжело дыша, Катерина осела на кровать – ноги не держали. Всё тело дрожало мелкой дрожью, кожа была покрыта красными следами ударов, укусами, синяками. Кровь из прокушенной губы и плеча капала на простыню. Иван медленно отпустил её волосы. Опустился рядом на колени. Провёл ладонью по её спине – теперь уже мягко, почти нежно, обводя каждый свежий след. — Дыши, — сказал он тихо. — Просто дыши. — Катерина не ответила, лишь всхлипнула раз, другой. Потом медленно повернула голову, посмотрела на него заплаканными глазами. — Надеюсь.. Надеюсь это все? — прошептала она еле слышно. Иван улыбнулся – медленно, хищно, но уже без злобы. — Ещё успеем, — ответил он. — Много раз. — И наклонился, коснулся губами её виска – прямо над свежим синяком. — Но сначала – полежи. Как просила. — Катя закрыла глаза. И впервые за всё утро позволила себе просто существовать, к сожалению в боли, в его руках, в этой странной, жестокой близости, от которой так хотелось бежать.